Горшок с зубами

После их с Горшком посиделок с домрой и текстом Андрей проспал чуть ли не до самого вечера. Он пересчитал свои деньги — и решил, что вечером сегодня можно и еще поиграть. Как раз спеть и окончательно доработанную ими “Камнем по голове”, так и обкатать на живой публике первый их вариант песни про охотника-оборотня. — Жаль, ты вчера не играл, — с порога поприветствовал его Шура Балунов. — Леонтьев про тебя спрашивал. — Вчера дела были, — неопределенно отмахнулся Андрей. — Наверстаю сегодня. Он спел двойную программу за двойную порцию пива и тем самым, кажется, отмолил свои грехи перед Яковом, который тоже успел поворчать на вчерашний вечер. А Андрей и не подозревал, что его так ждали. После он сел рядом с Балуновым, потянул руки к его кружке пива. — Овинник там как твой? Буянит? — Перестал, уж не знаю почему. Шуршит там тихо, но наконец-то смогли просушить снопы сегодня. С чего так, непонятно. — Да мы с ним поговорили, он побухтел, да обещал успокоиться. Утраченный и возвращенный клад Андрей решил не упоминать. Сдавать овинника как-то не хотелось — вспоминался виноватый взгляд, с которым он говорил про то, как упустил воришек. Или тот, первый, взгляд, полный адского пламени. — Мы? К ним на скамью сел староста Леонтьев. — Слушай, мужик, — деловито сообщил тот, словно и не замечая, что влез посреди разговора, — если ты с нечистью так хорошо переговоры ведешь, может статься, получится и с дедом сладить? Интересно, подумал Андрей, что там за дед такой, что его к нечисти приравнивают. Тот самый, что ли, в доме запертый? — Он помер прошлой зимой, — продолжил Леонтьев, — мы его тогда дома заколотили. Но теперь оттуда звуки странные. Раз у вас так успешно получилось побеседовать с овинником… Вот это у них похоронные традиции. — А все-таки, — влез в разговор Балунов, подчеркнуто не глядя на старосту, — мы — это кто? Ты же, как я понял, сюда один приехал. Андрей решил, будь что будет. С Горшком они это не обсуждали, но что-то в интонациях Балунова, да и в том, как о нем говорил Горшок вчера, царапнуло. — Помните, Яков про призрака в моей комнате говорил? Его собеседники закивали. — Так я узнал, кто это. Горшок появился и попытался схватить его за плечо, но рука прошла сквозь тело. — Это Михаил. Гусляр, которого вы на болотах похоронили. — Горшенев, — воскликнул Балу. — Леонтьев, я же говорил, нельзя его на болотах класть! Теперь он неупокоенный дух, утративший разум! — А я же говорил — следи, чтобы тот пил меньше, — огрызнулся Леонтьев. — Кто ему самогон таскал? Они все еще друг на друга не смотрели, но разве что не скрипели зубами. Горшок был такой… живой, когда они писали музыку, когда болтались по деревне, что, честно говоря, Андрей начал забывать, что тот на самом деле умер. А его явно любили здесь. Прерывать их он не стал. — Я что, выливать все должен быть? — Балунов завелся не на шутку. — По рукам его бить? Сам ему слова поперек сказать не мог. — Ты его друг, — упрямо продолжил Леонтьев, — и твоя воля и ответственность… — Замолчали оба, — заорал Горшок, появляясь перед ними. — Как же вы меня бесите! Отвесил бы вам затрещин, е-мое. Балунов с Леонтьевым сразу замерли, глядя на Горшка. Как будто… ну да, как будто призрака увидели. — Андрей, — упавшим голосом обратился к нему Леонтьев, в раз отвлекшись от спора с Балуновым. — Мне мерещится… — А вот если бы вы меня дослушали, а не стали ругаться сразу, — ухмыльнулся Андрей, — я бы сказал вам, что у этого неупокоенного духа все с разумом в порядке. — Я помер, потому что напился и полез в колодец, — заявил Горшок. — Ну, “в порядке с разумом” это я хватанул... Горшок ему не ответил, хотя взгляд кинул красноречивый. — Я хотел сказать, что никто из вас в этом не виноват. Ни в том, что я помер, ни в том, что я теперь, — Горшок замерцал, — такой. — А тебя только мы сейчас видим? — спросил Шура. — А Анфиса в курсе? — Да, только вы. Я могу сам выбрать, кому являться, на самом деле. А к Анфисе мы еще вчера сходили. — С дедом-то сможете подсобить? — спросил Леонтьев, переборов свой первый ужас и неверие. Его практическая сметливость, признаться, впечатляла. — Ну завтра сходим… сходим? — повернулся к Горшку Андрей. — Сходим, — покивал тот. — Я очень рад, что тебе есть с кем поговорить, — сказал Шура. — И я бы пнул тебя, что не явился мне раньше, но боюсь, не получится. Горшок покаянно улыбнулся. Потом, уже в комнате, Андрей дал Горшку почитать стихи про лесника, которые он наконец дописал. Тот пришел от них в полный восторг — аж закрутился в штопор до потолка. — Андрюха! Это так здорово, на самом деле, понимаешь, да? — и замычал мелодию, быструю и разухабистую. Потом замер — и закрутился снова, но уже в другую сторону и в три раза медленнее. — Что такое? — Андрей забеспокоился, глядя на выражение его лица. — Я понял, кажется. Почему не помер. Ну то есть помер, но не помер. — Ну! — Я песню тогда начал писать новую. Начал, да не дописал, и все в голове крутилось что-то… видимо, она меня и привязала, как веревочка. — То есть, — подхватил его мысль Андрей, — если ты эту песню допишешь — тебя отпустит? Перережем веревочку? — Получается, получается так, — замельтешил призрак, — а песня хорошая получалась! Я вот оттуда напел как раз… и на стихи твои ляжет… поможешь? Я как писал, все какие-то дурацкие стишки получались, не подходили музыке, а с твоими… прям как надо все. Поможешь? — настойчиво повторил он. — Помогу, конечно. — С ответом Андрей даже не задумался. — Напой еще раз. Сидели они опять до утра, споря о том, стоит ли повторять слова в припеве по четыре раза, и нужно ли петь его быстрее, чем куплеты. Дописать вроде дописали, но доработать решили уже завтра, потому что у Андрея кончились силы — еще бы, часами сочинять после двойного вечернего концерта. Днем Андрей, как продрал глаза, сразу сел за домру. Решил, что задерживать Горшка не стоит. — Замученный дорогой, я выбился из сил… Горшок сперва начал ему подпевать, и только после этого уже появился — сел рядом. Почти даже не провалился сквозь тюфяк. — Отлично получилось, — вынес он вердикт в конце. — Да, мне тоже нравится, — покивал Андрей. — Ну что? Веревочка на месте или исчезает? Призрак замер, прислушиваясь к себе. — Не чувствую особенной разницы, — признался он честно. — Просто очень доволен песней. Он вытянул ноги. Андрей с сомнением посмотрел на доски, которые просвечивали сквозь Горшка. — Ты уверен, что дело именно в песне? Ты все еще здесь. — Полностью уверен, — отрезал Горшок. Спорить он явно не любил. — Давай может я на гуслях сыграю? Может, в этом дело? — А ты умеешь? — теперь настала очередь Горшка сомневаться. — Нет, но я же музыкант. Все получится. Научишь меня. Гусли были достаны на свет божий из угла, где раньше стояли горшки с балуновскими сокровищами. Андрей на пробу провел рукой по струнам, и они с Горшком поморщились от диссонанса. — А если, — потянулся Андрей, и Горшок потянулся прервать его движение, коснулся рукой руки — и замер. Его рука не прошла сквозь руку Андрея, как было всегда, а словно влилась в нее. Горшок пошевелился — и рука Андрея пошевелилась, будто принадлежала не ему, а Горшку. — Так. Андрей растерялся. Горшок сам оказался тем еще кладом. Шкатулка с потайным дном, в которой таятся несметные богатства... вероятно, заклятые колдунами. — Это что-то новое. — Давай я сыграю, — Горшок решил переть вперед, — а там разберемся. — Хорошо. Отпустить свои руки на чужую волю было странно, но… Андрей поймал себя на том, что был вовсе не против. И не только потому, что хотел помочь Горшку. Они думали схоже, говорили в лад, а теперь словно на время стали двухголовым змеем. — …я ни в чем не откажу, — допел Андрей. Горшок не пропал. Отстранился от Андрея. Встал. Ноги коснулись пола. В дневном свете он почти не мерцал. — Кажется, — растерянно сказал Горшок, — я просто не хочу больше уходить. Если бы Андрей сказал, что расстроился, поняв, что у них ничего не выйдет, это было бы наглейшей ложью. Когда он вечером снова выступал, то решил — надо будет спеть с Горшком вместе перед публикой. И домра с гуслями будет вместе звучать отлично. Черт знает, может у них и получится это сделать. “Лесника” он спел тоже — пусть и без голоса Горшка она звучала как-то неправильно. — Хорошая песня, — сказал ему Балунов после. — Но если припев играть в два раза медленнее, станет еще лучше. И ушел.