Братец

      К вечеру у неё и вправду поднялась температура. Начало тошнить — даже редкие глотки холодного чая не помогали. Хотелось спать — просто лежать прикованной к матрасу с закрытыми глазами. Раствориться в этой чернильной пустоте, словно всё произошедшее — лишь дурные грёзы.       Всего этого не могло быть. Только не с ней. Не может быть всё вот так… грязно. Отвратительно грязно.       Может, она его чем-то разозлила? Но тогда чем? Неужели, такая невинная шалость с младшим сыном Хийраги могла вызвать столько гнева? Аято ведь добрый — он бы ей обязательно объяснил, что нельзя так себя вести, если бы это и вправду несло клану какую-то угрозу. Как сотни раз до объяснял — все правила приличия, все приемы с катаной, все нужные и ненужные знания. — Госпожа переволновалась, — врач оторвал от её груди тонкую трубку, ещё раз положил сморщеную, сухую ладонь на лоб — горячий. — Несколько дней покоя и крепкий чай поставят её на ноги. — Спасибо, господин Сано, — Тома помог старику подняться — Аято же стоял у двери. Хмурый. Потирал пальцем нижнюю губу. — Мы обязательно выполним все указания, и… — Хорошего Вам вечера, Сано-сенсей, — глава клана выпрямился, провожая взглядом слугу и лекаря. — И Вам, господин. Если что — обязательно мне сообщите.       Тишина больно ударила по ушам, зазвенела в голове — Аяка даже не открыла глаз, слушая шаги брата к кровати. Сердце заколотило быстрее, на ладонях выступил пот — она не может подняться.       Надо бежать. Надо бежать. Надо бежать скорее, скорее, скорее! — Сестрица Аяка. — Братец, я… — во рту мгновенно пересохло, когда он взял её за руку. — Тихо-тихо. Лежи. Тебе надо отдохнуть.       Она… она наконец-то проснулась?       Сжимая ладонь брата крепче, Аяка отчаянно улыбнулась, смахивая слезы с дрожащих ресниц. Прижала чужую ладонь к щеке, легко потерлась, словно пытаясь отыскать в этом жесте что-то такое. Нужное. Крупицы чего-то светлого, что ещё не успели утонуть в липком, всепоглощающем ужасе. — Клан Хийраги снова прислал сватов, — тихо, но четко проговорил Аято. — Что мне с ними делать? — Я не знаю.       Сердце больно застучало в груди, будто бы через раз, когда парень на секунду сжал её руку сильнее. — Что с ними делать, Аяка? Тебе действительно он так нравится? — Я не знаю.       Она даже не смогла открыть глаз. Дыхание липкими хлопьями налипало в трахее, начинало душить. Влажное полотенце со лба сползло, неприятно сочась каплями по лицу. — Аяка, тебе разве так плохо со мной? Почему ты так хочешь от меня сбежать, Аяка, прошу? — горячо зашептал Аято ей прямо на ухо. — Аяка, я же хороший брат, правда? — Аято, я… Аято, не надо… — Мой цветочек. Только мой. Я не дам никому тебя сорвать.       Цветочек. Который он холил и оберегал с пеленок. Цветочек, который он любил куда больше родителей — Аяка помнила с детства именно его. Не отца и мать — уж слишком их образы были расплывчаты и эфемерны. Не было их никогда. Фотография — подделка. Была только она и братец — его теплые руки, его ласковая улыбка.       Его удушающая любовь, что начала литься через край. — Господин Аято!       Аяка вздрогнула — голос Томы был слишком живым в этой тяжелой обстановке. — Да, Тома? — Вас ждут послы клана Хийраги. Требуют аудиенции. — Конечно, — скрипнули половицы — Аято поднялся. — Я сейчас к ним выйду.       Крышечка с чайника съехала с фарфоровым стуком, тонкая склянка ударилась о верх — Аяка поморщилась от звука, не в силах разлепить веки. — Хорошего отдыха тебе, сестрица. Пей лекарство.       Первую чашку она выпила спустя полчаса — скривилась от непривычно горького вкуса. И после уснула безо всяких снов. ***       Она не чувствует тела.       Осознание этого спирало дыхание — Аяка бездумно уставилась в потолок, чувствуя, что не в силах даже оторвать от постели руку, словно бы всё ещё тело приклеилось к простыни. Бил жар — губы пересохли, а перед глазами плясали белые круги. Во рту скопилась слюна — горькая, гадкая, но глотнуть её не получилось. — Этот идиот хочет забрать тебя у меня.       Голос Аято казался одновременно далеким и близким, словно бы он говорил сквозь плотную подушку. Они так часто дурачились в детстве — били друг друга подушками, боролись, пытаясь замотать соперника в одеяло. Смеялись. Кусались.       Как же давно это было, в самом деле. — Ну разве же я плохой брат, Аяка?       Его рука залезла под одеяло. Коснулась обжигающим холодом её горячего живота — если бы Аяка могла, она бы непременно поморщилась. Если бы она могла — она бы закричала, позвала на помощь кого угодно — Тома в это время вряд ли спит.       Спит.       Иначе бы пришел к ней, не так ли? — Я всего лишь люблю тебя, мой цветочек, — он гладит её невпопад, скользит обжигающе холодной ладонью по животу и бедрам. — Люблю свой маленький цветочек. Я не дам никому разрушить тебя, Аяка. Ни одному глупцу, в котором не течет кровь нашего клана.       Поэтому принялся разрушать сам.       Он стащил с неё одеяло.       Врач запретил надевать нагадзюбан — так сказал Тома. Лишняя одежда сковывает — ей нечего стесняться, правда ведь? Не домочадцев ведь, не тех, с кем она росла всю жизнь? — Если он придет сюда со своими собаками сюда ещё раз — я отрежу ему ухо. Можно?       Чужие касания отдаются стуком в затылке — соски предательски напрягаются от холода. Тело продолжает мешать, тело сковывает, душит жаром, попеременно меняясь холодом касаний.       Он раздвинул ей ноги. Согнул в коленях, словно марионетке. — Я люблю тебя, Аяка, слышишь?       Наверняка, он тоже обнажен. Как в прошлую ночь. Сбросил свой нагадзюбан у входа, снял таби, подходя к её кровати. Он пахнет мятой и ночным холодом. Наверняка, медитировал в саду. — Я очень-очень тебя люблю, — горячо касается губами мокрой кожи внизу живота. — Аяка, ты правда родишь мне ребенка?       Никакого ребенка не будет. Это не правильно. Так нельзя, так нельзя, так нельзя!       Истерика медленно подкатывает к горлу — тело не слушается. Руки не хотят подниматься, ноги всё так же остаются согнутыми. Лишь грудная клетка начинает двигаться всё чаще и чаще, словно бы сердце и взаправду должно было выпрыгнуть. — Мне нужно знать, когда у тебя месячные. Я хочу знать, когда мне к тебе приходить, чтобы наш ребенок точно родился, — продолжал твердить Аято, поглаживая мокрые от пота бедра. — Я хочу от тебя ребенка. Самого красивого в мире ребенка. Он ведь будет похож на тебя, так ведь, мой цветочек?       По позвоночнику бегут искры, когда горячее дыхание обжигает половые губы и клитор. Удается дернуться — в первый раз, словно бы паралич права отступил, но этот порыв быстро иссяк — мышцы снова расслабились. — Я выращу достойного главу клана, — он раздвинул её бедра ещё шире, замер, будто бы любуясь. — Он затмит даже сёгуна, поверь мне. Мы станем самыми богатыми и сильными в Инадзуме. Никто больше не посмеет нас разбить.       Он приложил слишком много усилий для того, чтобы сохранить честь клана. Он сделал всё, чтобы их семья начала процветать.       Она должна быть благодарна ему за это. За всё, что её любимый братец сделал для неё. — Представь, как я буду гладить твой животик, — первое скольжение языка между половых губ было липким и отвратительным. — Как я буду целовать нашего малыша, щекотать ему пяточки. Аяка, разве же ты будешь несчастна со мной?       Никаких детей не будет. Никогда, никогда, никогда!       Скрип половиц стал похожим на ушат холодной воды — Аято тут же от неё отпрыгнул, накрыл одеялом.       Повернулся к двери. — Господин, — Тома не улыбался. — Сюмацубан сделали всё, что Вы просили.       Слёзы тут же покатились по щекам, словно бы её ударили под самое сердце самым острым ножом.       Брат никогда не пользовался услугами ниндзя просто так.