1988

25 ноября Комната была тихой, молчаливой и почти неподвижной. Время в ней словно остановилось. На старом, облупленном подоконнике лежали полураспахнутые книги и тонкий слой пыли, который Ян не трогал, как будто боялся сдвинуть память с места. Свет не был включен. В комнате было полутемно. Серый ноябрьский закат медленно полз по стенам, словно тающая акварель. Сквозь занавеску пробивался последний тёпло-оранжевый отблеск солнца, почти прощальный. В центре старенького стола стояла свеча. Она потрескивала, пламя качалось, будто живое и трепетное дыхание. Рядом стояли пару тарелок. Это был скромный стол. Прошло 40 дней с тех пор, как не стало Сонхуна. Ян сидел на стуле, слегка согнувшись, локти на коленях, руки складывали лист бумаги в журавлика. Уже сороковой. Каждый день по одному. Он вешал их к старой люстре, где среди пыльных висюлек теперь танцевали белые птицы, качаясь от любого движения воздуха. Всё это время прошло как в тумане: лица, дни, звуки — всё слилось в один длинный поток, в котором он плыл, не сопротивляясь. Сны не снились. Только иногда мог привидеться тихий голос Сонхуна, как эхо в голове. Комната стала храмом памяти. Каждая деталь здесь дышала тишиной. Парень оставил вещи Сонхуна нетронутыми, как будто тот вот-вот вернётся. Он не смел их выбросить. Что-то внутри останавливало, сковывало руки. Это было невозможно. Он просто… не мог. Иногда, в редкие минуты, забывая, ему казалось, что Пак где-то рядом. Живой. Просто ушёл по делам. В первое время привычка обманывала будто бы ночью Сонхун спит на своей кровати, тихо, как всегда. Но это было лишь ощущение. Чонвон, закончив, повесил последнего журавлика рядом с другими, наблюдая, как они медленно качаются: — Всё могло быть иначе. Всё могло быть неплохо…

***

Коридоры пахли хлоркой, медикаментами и старым деревом. В стенах слышались приглушённые голоса. Было спокойно. По-своему мирно. Ники шёл по коридору, чуть улыбаясь. За месяц он стал другим. Лицо было свежее, глаза яснее. Он шёл в мягких домашних тапках, халат был немного великоват, но это придавало ему какой-то домашний вид. Он поздоровался с медсестрой, которая пришла заступать на смену. — Доброе утро, — сказал он, кивая. — И тебе, Ники. Как самочувствие? — Уже почти как космонавт, — шутливо ответил парень. Пройдя пару шагов, он заглянул в чужую палату и весело крикнул: — Доброе утро, пацаны! Подъём! Пропустите завтрак! Парни в палате рассмеялись: — Да мы уже час, как в строю! Он подмигнул им и пошёл дальше. Открыл дверь в свою пустую палату. Простая койка, прикроватный столик, стул, на стене уже привычный плакат "Береги здоровье". Сопалатника Чонина выписали ещё месяц назад. Первое время без него было тяжко. Пусто. Слишком много мыслей в тишине. Но потом стало легче. Теперь эта палата стала как своя. Здесь Ники научился снова дышать. Впервые в жизни ему казалось, что он живёт. Что воздух настоящий, что солнце настоящее, даже дождь за окном настоящий. Он стал улыбаться чаще. Слова Чонина вернулись к нему особенно чётко: "...когда ты в первый раз дышишь свободно, это... нечто. Я не могу передать словами, но ты поймешь." Он сел на койку, протянул ноги и вдруг услышал стук в дверь. Он повернулся. Дверь открылась, и сначала в палату просунулась рука с авоськой, которая весело подёргалась. — Это я — Почтальон Печкин, принёс посылку вашему мальчику, — послышался знакомый голос. — Джей! — Ники вскочил. Джей вошёл, улыбаясь во весь рот. На нём была чёрная куртка, велюровые теплые брюки, на шее висел шарф с бахромой. — Как ты прошёл? Приём только в четыре, — удивился Ники. — Это харизма. И шоколадка само собой. — Ну ты пробивной, — парень покачал головой, разводя руками Джей лишь улыбнулся на это, вылаживая из авоськи яблоки, пакет сока и баночку с домашним бульоном, аккуратно обёрнутую полотенцем. — Утром сварил и сразу к тебе, — заботливо произнёс Пак, — чтобы не забывал вкус дома. Ники взял теплую банку и немного опустил взгляд. Ком встал в горле. Вкус дома… Он и правда начал забывать, как это. — Спасибо, Джей… А что нового у тебя? — спросил он, чтобы не раскиснуть. — Устроился работать, представляешь? В фотоателье. Помогаю проявлять плёнки, печатаю снимки, сортирую. Теперь пахну фиксатором и краской. — Тебе не тяжело? — серьёзно спросил Ники. — Когда я выйду, я тоже пойду работать. Джей посмотрел на него и не сразу ответил. Только положил руку на плечо: — Сначала окрепни. Остальное потом. Они сидели рядом на кровати. Было тихо. Где-то в коридоре щёлкали выключатели, слышались шаги.

***

Поздний вечер. За окнами ресторана "Тэя" тихо хрустел липкий и свежий снег, который только начал ложиться на тротуары и сразу таял под ногами прохожих. С улицы доносились голоса и редкий гул мотоциклов. Город жил своей жизнью, серой и строгой, но внутри ресторана всё было иначе. Мягкий свет, бархатные шторы, запах кофе, еды и табака. Они сидели за дальним столиком у окна, отделённые от гостей массивной плотной бархатной занавеской цвета бордо. В зале гудели голоса, смех, звякала посуда, а фоном играли группа музыкантов. На столе перед Чонгуком лежала выручка — аккуратно рассортированные купюры, переложенные бумажками и перевязанные резинками. Он пересчитывал деньги сосредоточенно, выводил столбики в своей тетради с потрёпанной обложкой, писал заметки о закупках и зарплатах. Сону, недавно отработавший своё вечернее выступление, сидел напротив, расслабленный, с чашкой крепкого черного кофе. От этого вкуса он ещё недавно морщился и добавлял по полпачки сахара, но теперь ловил в нём тепло и силу. К этому напитку его приучил Чонгук. Он откинулся на спинку стула, наблюдая, как тот считает деньги, и ловил себя на мысли, что ему уютно. Уже больше месяца он каждый вечер выходил на маленькую сцену ресторана с микрофоном и пел для зала. Люди слушали. Люди возвращались. Люди говорили другим. В городе пошли разговоры, что в Тэе можно не только отлично поесть, но и послушать Ким Сону. Чонгук сиял. Ресторан начал процветать, принося ещё больше прибыли. Чон не скупился хорошо платить за это Киму. Первую неделю Сону ночевал у него. Потом Чонгук снял ему небольшую квартирку, оплатив первое время со словами: "Первые месяцы за мной, а дальше ты сам". За работу платил он щедро, по совести, выдавая красивую сумму ежедневно и на руки. Сону начал жить. Впервые по-настоящему. Мог купить достаточно вещей, которые раньше не мог себе позволить. Парень даже отправил пальто и большой теплый платок маме по почте. — Ты хорошо поработал, — сказал Чонгук, прерывая его мысли. Он выровнял небольшую стопку денег и аккуратно придвинул к Сону. — Твоя доля. Сону даже не удивился. Он уже привык. Привык к уважению, к доброте, к тому, что его труд ценят. — Спасибо, — сдержанно сказал он, глядя в глаза Чонгука. — Ты, как всегда, держишь слово. Чонгук усмехнулся, откинулся на спинку стула, сцепив руки за головой, и посмотрел куда-то в сторону зала. — Но я думаю, что тебе скоро не место в ресторане. Сону замер, неожидав услышать такое, сердце кольнуло. — В смысле?.. Чонгук медленно выдохнул. — Ты не для этого сюда пришёл. Ты должен петь по-настоящему. Записывать альбомы. Делать своё имя. А тут… только начало. Сону смотрел на него, не зная, что сказать. — Я буду стараться. Я могу даже помочь писать песни. Даже если не выйдет... — Выйдет, — сказал Чонгук твёрдо. — Мы всё сделаем правильно. Сону кивнул — коротко, будто внутренне всё ещё взвешивал каждое слово Чонгука. — Мне пора. Если ты не против… — Иди, — спокойно разрешил Чонгук, даже не поднимая взгляда. Тепло света от хрустальных люстр ресторана отражалось в глазах Сону, когда он, оставляя за спиной уют, медленно направился к выходу. Он почти дошёл до стеклянной двери, когда за спиной раздался голос. Голос, от которого тело сковал холод. Голос, который он не слышал со дня, когда всё перевернулось. До боли знакомый, мерзко растянутый, скользкий: — Ну надо же… какая встреча. Как же я тебя долго искал, мой милый. Сону замер. Медленно, будто сквозь дурной сон, он обернулся. Хисын. Сунув руки в карманы кожаной куртки, он неторопливо шагал к нему, как хищник, почувствовавший добычу. На лице растянулась звериная ухмылка, губы обнажили зубы, но глаза были холодными, чёрными, наполненными угрозой. Всё внутри Сону сжалось в тугой комок. — Ты? Что тебе нужно? — голос дрожал, в глазах отражался тот, кого Ким пытался забыть все эти дни, стереть из пямяти и начать новую жизнь. А сейчас он появился и затягивает обратно в прошлое. — Оставь меня. Дай мне спокойно жить. Хисын усмехнулся, хищно склонив голову: — Ты ещё не понял, что мне нужно? Он приблизился. Инстинктивно, резко, Сону толкнул его в грудь. Развернулся и начал пятиться назад — спиной в сторону зала, прочь от выхода, от этого голоса, от прошлого, что снова нависло над ним, как буря. — Не будь таким недотрогой, — прошипел Хисын, шаг за шагом приближаясь. — Я искал тебя. А потом пошли слухи, что в "Тэя" появился певец. Я и подумать не мог, что это ты, Сону… Последнее слово было особенно гадко слышать от Ли. Внутри Сону разрасталась тревога, земля уходила из под ног. Парень отшатнулся ещё на шаг и упёрся спиной в чью-то грудь. Твёрдую. Тёплую. Над плечом пронёсся знакомый, глубокий голос: — Что здесь происходит? Сону повернул голову. Чонгук. Спокойный, собранный, с чуть сузившимися глазами и угрожающим спокойствием. Хисын окинул его равнодушным взглядом, приняв того за охранника: — Не твоё дело. Уйди по-хорошему, пока мои ребята не встретили тебя в переулке. Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь? Чонгук не шелохнулся. Он медленно, но решительно тянет Сону за спину, заслоняя собой, как скала. — Вернись в ресторан, — твёрдо сказал он Сону. Тот растерянно смотрел на него, не двигаясь, словно заклинило. — Быстро! — рявкнул Чонгук, уже не прося, а приказывая. Сону, словно очнувшись, бросился обратно в зал, исчезая в безопасной глубине. Чонгук остался. Хисын уставился на него с насмешкой, но уже с лёгкой тенью сомнения. — Ты кто такой вообще? — Я — тот, кому в этом ресторане всё принадлежит, — холодно ответил Чонгук. Он резко схватил Хисына за шкирку и, как пустую куклу, потащил его к выходу. — Какой-то сопляк будет указывать мне, что делать в моём заведении? Двери распахнулись. Ветер ночного города хлестнул в лицо. Хисын попытался вырваться, но было поздно — Чонгук с силой вышвырнул его за порог. Тот еле удержался на ногах, споткнувшись, обернулся, пылая злобой. Чонгук вышел вслед, взгляд сверлил: — Ещё раз подойдёшь к Сону — ноги повырываю. Появишься здесь — закопаю. Надолго. Понял? Хисын молча отряхнул воротник куртки, ничего не ответив, но его глаза метали молнии. Когда Чонгук скрылся за дверью, Ли оглядел ресторан и неспешно достал сигарету, зажимая её в зубах. Перед лицом щёлкнула зажигалка, отражая в зрачках отблеск огня.