Tenebrae Lucis

             

— Всё ещё думаешь сбежать, Джек? Надеешься перехитрить мир? Знаешь, в чём опасность быть последним из кого-то? В скором времени не останется никого.

— Кое-кто, бывает, возвращается. И мы с тобой тому доказательство.

— Да. Но выиграть шансов малова-то, нет уверенности, что ты вернёшься обратно. А что преставишься — гарантированно точно.

«Пираты Карибского Моря: На краю света», 2007

             

— спустя десять лет —

             

[Япония, окраины западного Токио, холм Фумбари, гостиница «Фумбари Онсэн» — нынешний дом Йо Асакура]

                    Комната гостиницы, арендованной когда-то для Кейко Асакура, в которую из Идзумо перебрался Йо, буквально утопала во тьме — единственная тусклая дорожка света разливалась с распахнутого настежь окна. И в этом не слишком ярком прожекторе из лунного света прямо на постели лежал шестнадцатилетний парень. Его затылок буквально впечатался в подушку, в то время как темно-каштановые волосы разметались в стороны. Глаза закрыты. Губы сомкнуты и неподвижны. У самых ключиц горло подрагивало в немом созвучии с поднимающейся и опускающейся грудной клеткой — дышал.        Но было в этом его сне нечто странное и совершенно точно неправильное. Люди обычно не погружались в собственные сновидения настолько глубоко, словно бы не надеясь когда-либо вообще всплыть обратно на поверхность. А парень внутри себя падал и падал, в настолько темные закоулки сознания, куда свет до этого ни разу не проникал.        Пульс и дыхание были замедленны практически до минимума, как если бы парень не спал в том самом смысле этого слова, который предполагался, а существовал на узкой грани между жизнью и смертью — глубокий, крепкий и невероятно концентрированный сон.        Он помнил, как это было.              

«Собственный крик — пламя…

      

Собственные полные боли глаза — искры…

      

Все изменилось за короткие мгновения. Хватило бы просчитать «раз-два», чтобы положение изменилось. Ведь именно на счете «два» Йо оказался совсем близко, практически вплотную к Хао.

      

Звук. Звук, с которым лезвие рассекает воздух. Йо знал, каким тот должен быть. Множество раз слышал его совсем близко. Но сейчас… сейчас этот свист оглушал, пуская неприятную дрожь по телу.

      

Время словно бы издевательски замедлилось, вгрызаясь зубьями в разум, что даже в сейчас с лихорадочным отчаянием пытался найти выход, но его не было. Мгновения замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждая секунда раздувалась, растягивалась до невообразимых размеров.

      

Лезвие вошло брату в живот, пронзая практически насквозь. Он справился. Сделал все правильно, то, что было необходимо.

      

— Ты стал сильнее, брат мой… — на грани слышимости, а на окровавленных губах спокойная и неожиданно тёплая улыбка.

      

— Прости… — единственное, что говорит Йо, в то время как по щекам бегут слёзы, которые он даже не замечает, не осознаёт.

      

Ему многое нужно сказать. Но нужные слова не находились. Даже это «прости» прозвучало на грани слышимости, но все равно… уверен, что Хао его услышал.

      

Собственный крик — пламя…

      

Собственные полные боли глаза — искры…»

              Рваный выдох сорвался с губ парня. Но сам спящий не пошевелился даже, продолжая все так же неподвижно лежать на кровати.        И вроде он спал. Совершенно точно спал. Но, даже охваченный сном, разум не потерял свою способность к осмыслению.              

«Я же сделал все правильно? Отец? Дедушка? Я все сделал, как должен был. Убил брата. Спас всех. Это ведь было правильно?»

              Всего стало слишком много… Крики отчаяния, блеск клинков, хрипы умирающих, хруст костей, звон стали, булькающая из рассеченного горла кровь, запах палённой плоти — все это заполнило разум юноши, утягивая его в чёрную бездну. А перед глазами были лишь лица тех шаманов, которые не вернутся к своим семьям, их руки никогда больше не обнимут собственных детей, сестёр, не одарят лаской жён — они все, подобному бесконечному ковру, лежали на холодном каменному полу, а их неподвижные взгляды остановились на Йо, кто так легко оборвал их жизнь, ведь именно он тот, кто должен был отнять одну единственную жизнь: если бы сделал это раньше, многие остались бы живы.        Йо сам отнял жизнь Хао. Убил собственного брата, даже не успев толком узнать его. Это было правильно. Он должен был.        Почему именно он? Ведь Йо никогда не был героем, не стремился им становится, имея другие цели, стремясь просто к спокойной жизни. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь кого-то, кто сам ее выбрал, имел достаточно сил и стремился к почетному званию героя на всех парах. Йо же просто не подходил для этого. Но именно ему было суждено убить собственного брата, спасти мир — для этого и был рождён.        Почему именно он?...        Парень резко мотнул головой в сторону. С губ сорвался болезненный стон.              

«— Прости, сын. Так было нужно. Ты должен это понять.

      

Лезвие клинка, ведомое отцом, вошло в Йо без труда, пронзая насквозь, прямо как его брата.

      

На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах. Йо закашлялся, позволяя ей стечь по подбородку вниз.

      

В глазах отца нет ни грамма скорби или сожаления. И это отрезвляет.

      

Он слышит где-то крики Рена. Чувствует полные ярости и отчаяния всполохи его фурёку. Вот только Рен уже ничего не может сделать, как и Йо. Слишком поздно.

      

Удушающая слабость плотно окутывала плоть.

      

— Отец, дедушка… Простите, за то, что обращался с вами… неподобающе.»

              Казалось, сама ночь стала вдруг темнее, а тишина глубже, концентрированней. Но даже если все так и случилось, парень на кровати вряд ли заметил разницу. Сейчас все то, что происходило за пределами его тела было несущественным. Он продолжал свое падение дальше, все глубже в темноту, пока его оболочка продолжала неподвижно лежать на кровати. И даже лунному свету было не пробиться в непроглядную темень бездны его сновидений.        В голове эхо незнакомых голосов, дополненное шелестом крыльев и шорохом паучьих лап.              

«Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко… Но готов ли ты заплатить цену?»

      

«Тебе всего-лишь нужно отдать одно единственное воспоминание… Все, что тебе нужно… так это отречься от одного осколка памяти… мы его выберем сами… Посмотри, сколь мы щедры… Мы не отнимаем у тебя все воспоминания. Лишь маленькую, незначительную её частицу. Если отдашь нам её, уплатишь цену, тогда… мы даруем тебе твой второй шанс, который столь отчаянно жаждешь…»

            

«Ну, же… решайся! Чего стоит одно воспоминание, особенно в сравнении с шансом на новую жизнь, а? Песчинка прошлое в обмен на будущее. То самое будущее, которое у тебя могло бы быть, не отними его жадный до власти мальчишка…»

      

«Я хочу жить!»

      

«Какой ненасытный ребенок…»

              Йо проснулся с собственным хриплым криком, осевшим на губах, резко распахнув глаза. Кожа взмокла, блестела от пота. Сердце грохотало во вздымающейся из-за напрочь сбитого дыхания груди.        С губ сорвался усталый вздох. Ладонь скользнула по собственному лицу, то ли в попытке вытереть пот, то ли чтобы избавиться от остатков дурного сна, кошмара — одного из многих за последние десять лет, пусть и случались они не часто.        На улице ещё даже светать не начало. Рядом с ним в кровати юноша в красных одеждах и с книгой в руках, его хранитель, наставник и друг — Хуа Чэн.              — Снова кошмары? — спросил он, не отрываясь от книги.                    — Сам знаешь, — отзывается Йо. — Что читаешь на этот раз?        Асакура смотрит чуть более внимательнее на обложку, распознавая благодаря ей какой-то комикс про супергероев. Да, точно. Хуа Чэн с самым задумчивым видом листал какой-то комикс.              — И вам это нравится? — спрашивает он в ответ. — В этом же нет никакого смысла…              — У тебя двадцатый выпуск, — вздохнул Йо. — Надо читать с первого.        Асакура поднялся с кровати с намерением пойти на кухню и выпить… нет, не воды, а крепкий чай, чтобы не уснуть снова в ближайшее время. Спустив босые ноги с кровати, тут же ощутил холод пола. А вскоре уже включил чайник, подготовил заварку и поставил на столе две чашки.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. Именно туда парень и направился, взъерошивая на ходу свои волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулся до конца.        Зайдя в душевую кабину, включил воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали его с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Йо поморщился и закрыл глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Он мог сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стал этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.        С тех пор, как Йо очнулся в своём шестилетнем теле, прошло уже десять лет, а он все равно помнил, как это было…              

«Приходил в себя Йо медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова казалась невероятно тяжелой, практически неподъемной.

      

Темно. Очень темно… Веки будто бы налились свинцом. Тело не слушалось.

      

Глубокий вдох. Выдох.

      

Казалось, в груди что-то оборвалось. Нет, все нормально. Только казалось. Еще одна неудачная попытка открыть глаза. Ничего не вышло.

      

Вдох. Выдох.

      

Дышать трудно. Воздух какой-то густой и вязкий. Тяжело. В груди опять что-то больно кольнуло. Кажется, вдох был слишком глубоким. Медленно, но получить чуть приоткрыть глаза.

      

Вдох. Выдох.

      

Глаза болели. В легких что-то болезненно кололо. Кулаки сжались, тут же разжимаясь. Слабость. Тело слушалось неохотно.

      

Вдох. Выдох.

            

Снова безрассудная попытка открыть глаза. Резкая боль. Но веки все равно упрямо поднимались вверх. Тяжело. Больно.

      

Вдох. Выдох.

      

Глаза уже должны были привыкнуть к здешнему тусклому свету. Тело уже могло переносить боль. Дышать стало гораздо легче. Над головой потолок его старой комнаты в Идзумо.

      

Вдох. Выдох.

      

Силы постепенно начинали возвращаться. Тело слушалось лучше. Уже не больно. Не страшно. Жить можно.

      

Осторожный поворот головы в сторону. Перед глазами расплывчатые пятна. Предметы вокруг постепенно набирали четкость. Вокруг дорогая и старинная мебель, знакомая из детства.

      

Парень попытался сесть и понял, что с его телом что-то не так. Оно было каким-то вялым и неповоротливым, а ещё стало словно бы меньше и легче. С трудом приняв сидячее положение, растеряно уставился на собственные руки. Точнее, не на свои, а определенно чьи-то чужие руки, которыми он почему-то мог шевелить: они были детские.

      

Тело пробила дрожь подозрения.

      

— С пробуждением, юный господин, — знакомый по прошлому голос семейного врача заставил вздрогнуть. — Наконец-то вы очнулись!»

              Да, голова тогда гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В ушах стоял беспрерывный и раздражающий шум.        Вторая жизнь, да?..        Жив. Все-таки выжил.        Умирать — не приятно. Это вполне можно выдать за общеизвестный факт. Однако мало тех, кто прошел через подобное и смог вернуться, чтобы поделиться впечатлениями. Йо оказался в числе таких вот «счастливчиков».        Казалось бы, в подобное невозможно поверить. Но и не поверить не получалось.        Йо действительно… вернулся. Все слишком реально, повторено в мельчайших деталях, из-за чего сомневаться не приходилось.        Немного приободрившись, Йо вылез из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулся, как это делают кошки. Взяв полотенце, он вытерся насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью. Взгляд скользнул по зеркалу, выхватывая там отражение самого себя…        …не выдержав, накинул на плечи полотенце.        Первые дни были особенно тяжёлыми…              

«Произошедшее в будущем осталось слишком далеко. Но для Йо словно прошло не больше пары часов.

      

Боль обжигает нутро каленым железом. Эту рану не залечить никакими письменами, заговорами, никакими целительными отварами, от нее не избавиться. Она будет кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности.

      

И он кричит. Кричит оглушающе громко, раздирая исторгаемым звуком собственное горло.

      

Кулаки непроизвольно сжались. Короткие ногти впились в кожу, раздирая ее до крови ладоней.

      

Кулак с силой врезался в пол. Еще и еще… еще и еще… И так до тех пор, пока пока пол не окрасился в красный.

      

Йо плохо помнил, что было дальше — слишком смазано, слишком обрывочно. В какой момент вбежал срочно вызванный доктор? Когда он снова оказался на кровати? В память въелось лишь то, как доктор говорил дедушке, что приступ — естественное последствие случившегося нападения. А ещё… ещё укол, что своей иглой пробил кожу.

      

Успокоительное? Скорее всего. Но додумать не выходило. Йо вновь затянуло в ту тьму, из которой на него смотрели остекленевшие глаза собственного брата.»

              Если не брать в расчёт приступы первых дней, принять факт возрождения в собственном прошлом удалось довольно быстро — это было проще, чем задавить на корню стремление как либо действовать прямо здесь и сейчас. Да, желание начать действовать настолько сильное, что дрожат пальцы, а внутри все скручивает тугим и болезненным узлом, слишком ощутимым, чтобы так просто проигнорировать.        Но…        Йо не настолько глуп. Нужно было наоборот подыграть, остаться в тени, чтобы дедушка и другие не заметили отличий — что ни говори, а на их стороне опыт. Думать о том, что будет, если правда вскроется, не хотелось. Вряд ли ему дадут второй шанс.        И Асакура не выдал себя.        Именно от доктора он узнал, что после случившегося нападения и пребывания на тонкой грани между жизнью и смертью у него изменилась его духовная энергия. Хотя лично Йо предполагал, что изменило ее не то, что он едва остался, а то, что умер, и отдал часть своей души, чтобы вернуться к жизни — к сожалению, чтобы подтвердить или опровергнуть информацию, ему не хватало знаний. Раньше парень мог обратиться к старшим, но не сейчас.        Дальше все пошло своим чередом. Быть вновь в теле ребёнка без хранителя — та ещё задачка. Соответствовать собственному возрасту оказалось ещё сложнее, но много выбора не оставалось, если не хотел вызвать подозрения и привлечь к себе лишнее внимание.        В остальном все осталось ровно таким же, каким было. Йо, конечно же, не помнил многих деталей из своего шестилетнего детства — кто вообще такое запоминает? Но то, что сохранилось в памяти, осталось прежним. Дедушка все так же обучал его, когда находил для подобного свободную минуту. Раньше Йо этого не замечал. Одиночество было чем-то естественным. Даже был рад тем редким встречам с дедушкой. Но сейчас он видел… видел его взгляд, чувствовал, что тренировки тот воспринимал лишь необходимостью, без искреннего желания передать внуку знания, сделать сильнее. Впрочем, дедушка хоть что-то делал, ведь отца Йо не видел вовсе, что даже к лучшему — мальчишка не был уверен, что у него получится сдержаться, когда вновь увидит собственного убийцу.        Переодевшись, Асакура вернулся в комнату. А уже вскоре вместе с чашкой крепкого чёрного чая стоял на веранде.        Уже светало.        Йо помнил это состояние в природе с детства, с того самого… своего первого детства, и не мог объяснить, почему все именно так. Оно начиналось только ясным утром, чуть раньше восхода солнца, до его первых лучей. Безоблачное небо уже начинало высветляться и медленно, словно нехотя, разбегалось множеством красок и оттенков. Глубокую темно-синюю бирюзу, плавно перетекая из одного цвета в другой, сменял туманный нежно-розовый, постепенно становясь ярким, насыщенным, почти алым…        Разом смолкали ночные птицы, а утренние, проснувшись, еще не пели, а словно ждали чего-то. Земля лежала еще темная, незрячая, сумеречная, но уже не ночная. Она медленно просыпалась и тихо избавлялась от ночных, окутывающих ее невесомых покровов. Если дул ветер, то наступал полный штиль. Вместе с птицами все в мире замолкало и становилось оцепенелым, но уже не спящим. Все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно нарушить вселенскую минуту молчания…        Йо не понимал, что происходило с ним в это время, да и не нужно было понимать. Очень важно было прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто, лишь, когда ему случалось в предрассветный час быть уже на ногах и пережить недолгие минуты неведомого спокойствия, такого всегда необходимого.        Хуа Чэн… Как же так вышло, что был рядом с Йо? Почему прямо сейчас лишь ему он доверял?        Наверное, стоило начать с того, что Асакура решил отказаться от Амидамару. Самурай был верным и ни разу его не подвёл, но на новом пути, который для себя избрал Йо, тот не мог стать ему тем помощником, что необходим, к тому же, не хотелось его вновь во все втягивать. После этого принятого решения, Асакура много думал о том, где найти себе хранителя, кем тот будет.        Именно в один из дней, пропитанными подобными размышлениями, он и услышал голос.        Голос. Сначала был именно голос. Голос неизвестного оказался неожиданностью, почему-то выбивая из колеи, стоило тому только зазвучать, невольно сбивая дыхание Йо с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться. Гармоничный, густой, глубокий, бархатный… В голову юноши пришло совершенно дурацкое сравнение с заклинателями змей, но от чего-то прямо сейчас это сравнение казалось наиболее точным, близким — должно быть, те умельцы в чурбанах звучали так же. Что важнее… этот голос звучал лишь в его голове. Его никто не слышал. Никто, кроме Йо.        Помнится, в прошлой жизни тоже было такое. Тогда Асакура сразу отправился к дедушке, чтобы расспросить, узнать, что это за голос. И ему в кои-то веке ответили. Дедушка сказал не слушать голос, не верить ему и, тем более, не отвечать. Тогда Йо был послушным внуком и сделал ровно то, что ему сказали. Тогда. Но… не сейчас. В этот раз Йо не пошёл к дедушке, никому ничего не рассказал.        И с тем самых пор голос был с ним постоянно. Конечно, ни о каком доверии со стороны и речи быть не могло — в новой жизни вообще с доверием были большие проблемы. Да и отвечать загадочному голосу стал далеко не сразу. Просто слушал, не более. Йо и сам упустил тот момент, когда засыпать стало легче, а внутри словно установилось шаткое, но равновесие. В конце концов, Асакура ответил ему, стал делать это чаще. Так и узнал, что невидимого собеседника зовут Хуа Чэн. Да, Йо пытался узнать о нем из клановых хроник, но ничего не нашёл, что позволило подспудно догадаться, что это какой-то очередной «грязный секрет» их клана. Хуа Чэн это лишь подтвердил. Как выяснилось, он был демоном и не простым, а князем. Его предали. А после пленили. И пусть про предательство тот особо не распространялся, зато рассказал, что пленил клан Асакура, точнее, побочная его ветвь, что некоторое время обреталась в Китае. Записи о Хуа Чэне оказались стертым, а сам он забыт, обреченный на вечное заточение. Почему лишь Йо его слышал? Потому что лишь с ним демон решил заговорить. А ещё он признался, что намерен отомстить его клану, не стал лгать о добрых намерениях, что неожиданно подкупало. Именно Хуа Чэн стал тем, кто изо дня в день говорил с Йо, тренировал его. Пусть они не виделись лицом к лицу, но Асакура было достаточно и голоса в голове.        Встретились лично лишь перед отъездом из Идзумо. Дедушка отправился на медитацию в долину. А Йо… а что он? Воспользовался его отсутствием и освободил Хуа Чэна, что вышло благодаря родству Йо с кланом и статусу наследника. А как сделал это, заключил с ним кровный договор, связывающий обязательствами не только демона, но и самого парня, что окончательно закрепило доверие, перекрыв возможность предательства. Разумеется, подобное было риском. И тот, кто не имел никакого права на ошибку, не мог себе позволить так рисковать. Но, видимо, произошедшее с ним, все же не вытравило из Йо все его безрассудство, лишь большую часть — иначе это было не объяснить.              

«Удерживая в руках треснувшие каждой своей бусиной чётки, Йо во все глаза смотрел на того, с кем в последнее говорил чаще, чем слышал самого себя, на того, кто, наконец, предстал перед ним.

      

Хуа Чэн на вид оказался юношей восемнадцати-девятнадцати лет. Высокий — причём, настолько, что чтобы посмотреть в глаза, приходилось задирать голову. Его одежда была краснее кленовых листьев и идеально контрастировала с кожей, которая своей белизной напоминала снег. Удивительно красивое молодое лицо: черты лица тонкие, но вместе с тем резкие. Это был ещё юноша, но в то же время уже спокойный и уверенный мужчина. Однако несмотря на спокойствие и уверенность, в облике чувствовалась неукротимая дикость. Единственный глаз — левый — блестел, как звезда, а правый — закрывала чёрная повязка. Распущенные чёрные волосы струились по спине. В его красоте улавливалось что-то зловещее, и только тоненькая косичка справа с вплетённой в неё алой бусиной и нитью под цвет придавала демону несколько озорной вид. На линии роста волос у Хуа Чэна едва заметно выделялся «мыс красавицы» — кажется, его называли именно так — из-за которого черты лица визуально приобретали изящество. На запястьях серебряные наручи искусной работы: металл был покрыт узорами, на его поверхности кленовые листья и бабочки сплетались с оскаленными пастями животных. В целом украшение не походило на работу местных мастеров, вещь была явно старинная — возможно, привезённая издалека. Сапоги из чёрной кожи плотно обтягивали стройные ноги, а по бокам голенища были украшены двумя серебряными цепочками, издававшими мелодичный звон при каждом шаге. С серебряного пояса свисал длинный изогнутый ятаган — тоже серебряный. Лёгкая походка как у молодого юноши, но в то же время решительная, словно он готов был растереть в порошок любого, кто встанет у него на пути. Руки изящные и бледные, с отчётливыми суставами. На правой руке на среднем пальце повязана яркая красная нить.

      

Но Йо больше заинтересовали глаза незнакомца, точнее, тот единственный глаз, который он видел, по цвету напоминавший незамутненный кровавый рубин. В нём словно бесновались прошедшие столетия войн, мятежей и мирного времени. Нет, он был не старый. Он был древний. И глаз были словно выжжен огнём прожитой жизни, сотней, тысячей захваченных жизней.

      

— Хуа Чэн?

      

— А ты ждал кого-то другого? — оскалился тот в ответ тем же завораживающим голосом, что сопровождал его повсюду практически на протяжении десяти лет.»

              Как выяснилось позднее, Хуа Чэн вполне мог менять облик. И это не единственное, на что он был способен. По правде говоря, такому, как Хуа Чэн, не нужен был шаман. Он вполне материализоваться, становясь слишком похожим на человека, а мог оставаться в виде духа. Казалось бы, учитывая это, демон вполне мог отнять жизнь юного шамана сразу после освобождения — подобный фатальный исход был бы даже в какой-то мере логичен и ожидаем. Но истина была в том, что они были нужны друг другу для достижения поставленных целей. Поэтому сразу после освобождения Хуа Чэна и заключили договор на крови: не простой, выбрали с самыми жесткими условиями для обоих. Потом Йо разыскал ятаган в запечатанной комнате и забрал его с собой, в то время как Хуа Чэн затаился в татуировке алой лилии, что расцвела на спине Йо после заключения договора.        Дедушка так ничего не заподозрил, ни о чем не узнал. Даже проводить внука не вышел.        Уже в Токио Хуа Чэн покинул татуировку и принял своё материальное воплощение. Но выглядел он уже совсем иначе — не так, как сразу после своего освобождения. В этот раз он был уже не старше самого Йо и оставался все так же необычайно красив, с кожей белее снега и глазами такими же нечеловеческими — да, в этот раз были видны оба — утратившими рубиновый цвет, напоминавшими теперь грязноватый янтарь. Чёрные волосы были небрежно собраны на затылке и скреплены мудрёной и красивой заколкой. Руки были все такими же изящными, худощавыми, с длинными пальцами… почти женскими — с трудом представлялось, как тот удержит в них свой ятаган, однако сомнений в том, что хрупкость лишь видимая, не было. И даже так… вся эта его красота была не изнеженная, а та, что таит в себе силу. И даже в этом образе он выше ростом, чем Йо, хотя и немного ниже, чем в истинном облике. Помнится Йо очень удивился, когда увидел его таковым, но привык довольно быстро, понимая, что такое облачение и сдерживание истинных сил, оставит его незамеченным для клана Асакура.        Воздух с шумом покинул легкие Йо. Сам парень прикрыл глаза, прислонившись спиной к колонне. Пальцы свободной от чашки руки, до этого момента спокойно лежавшей на парапете, едва заметно дрогнули раз, другой.              — Ты слишком громко думаешь, — голос Хуа Чэна, прозвучавший совсем рядом заставил едва заметно вздрогнуть, вырвав из плена воспоминаний. — Даже в другой комнате слышно.        Нет, Хуа Чэн не залезал к нему в голову после своего освобождения, несмотря на свои слова сейчас. И Йо был ему за это благодарен, за то, что демон оставил ему островок того личного и сокровенного.        Асакура сделал ещё глоток уже остывшего чая.              — Просто вспоминал нашу первую встречу, — отозвался Йо.              — Хо-хо. Неужели я настолько тебя впечатлил?              — Есть такое.        Думал ли Йо, что совершил ошибку, отказавшись от Амидамару, освободив древнего демона и буквально выкрав его из дома клана? Наверное, подобные мысли хоть раз, но должны были проскользнуть. Вот только… нет. Йо, несмотря на весь риск, так и не пожалел о принятом решении.        Солнце уже светило ярче, отвоёвывая все больше власти у уступающей ей ночи. День обещал был жарким.              — Не забудь, что сегодня ночью нужно добраться до руин храма, — напомнил Хуа Чэн, отпивая чай из своей чашки.              — А это точно необходимо? — Йо все ещё одолевали сомнения.              — Ты сам знаешь, что да, — отозвался он. — Ты не способен удерживать контроль над моим духом надолго. И не можешь раскрыть мою силу в достаточной мере. К тому же, вряд ли тебе хочется ставить в известность свой клан о том, что ты их обокрал, и какой у тебя реальный уровень, пусть ты все равно слаб. Поэтому второй дух-хранитель тебе необходим.              — Но ты говорил, что он тоже силён, — Йо обернулся к Хуа Чэну. — В чем тогда смысл?              — М-м-м… Дай-ка подумать… — протянул он в ответ. — Во-первых, он не демон. Во-вторых, не был в заточении в твоём клане. А на сладкое… он чуть более благовоспитанный мальчик, чем я, — усмехнулся. — Идеальный вариант для хорошего шамана из уважаемого клана Асакура. Не согласен?        А ведь проблема не только в хранителе. Уже завтра первый его учебный день в школе…