Туманы Лондона

      Родители мои были людьми бедными. Я был единственным ребенком, удостоившимся сомнительной чести родится в ветхой деревянной халупе, всё достоинство которой были обмазанные глиной стены, которые зимой покрывались тонким слоем инея, а летом нагревались не хуже раскалённой печи. Помню, как в раннем детстве сидел на коленках у мамы и пил из стакана теплое коровье молоко. А ещё она пекла вкусные творожные пирожки, которые буквально таяли во рту, и по утрам, как бы она не была занята, вкусная выпечка всегда была на нашем столе. Отец был мужчиной могучего телосложения и со мной предпочитал не сюсюкаться. Сколько себя помню, служил он обходчиком на железной дороге: работа серьезная. К тому же, он единственный в нашей семье зарабатывал живые деньги. Мать же изредка брала стирку на дом или штопала соседям рваное бельё. Годам к семи я немного подрос, и отец, неизвестно из каких побуждений, торжественно объявил, что со следующего дня я буду ходить в школу. К счастью или нет, но в то время я не осознавал, что школа, в которую мы ходим, называлась «Школой оборванцев», пока какой-то заезжий инспектор не пришел и не сказал нам об этом. — О, оборванцы! — воскликнул он громким басом. — Воистину счастливы дети, посещающие эту Школу оборванцев. Вы должны быть благодарны и выражать свою благодарность своим послушанием тем, кто учит вас. Работа, работа и ещё раз работа. Только тогда вы преуспеете. Школа представляла собой одну большую комнату, и в неё втискивалось столько детей, сколько я даже не мог себе представить, и все они были всех оттенков бедности. Первое, что я узнал, это то, что из всех учеников лишь один я был белобрысый, и из-за цвета моих волос меня сразу заметили и тут же выделили криками: «Ой, белоголовка» и «Кто подпалил твои волосы?» И множество грязных маленьких пальцев вцепились в длинные локоны сзади, так что я ввязался в драку, не пробыв в школе и полчаса. Полагаю, было мне тогда лет семь-восемь, я был худеньким и маленьким, и неожиданно очутился в самом низу кучи извивающихся тел, которые били меня за мои белёсые лохмы. Как вдруг какой-то мальчик, года на два старше меня, принялся сбрасывать их с меня, одного за другим. — Если кто-нибудь ещё раз прикоснется к этому парню, — заявил он тем, что называют грозным тоном, — то им придется иметь дело со мной. Было замечательно иметь такого друга и уже минут через пять мы сидели за одним столом. А ещё школа также оказалась местом, где я впервые столкнулся с богом. Думаю, наши учителя были довольно просвещенными, потому что они не оттолкнули нас от религии навсегда, заставив учить «Богач в своем замке, бедняк у ворот», но и сумели познакомить нас с богом, не заставив невзлюбить его за то, что он сделал нас бедными. Мы пели какие-то веселые песни об Иисусе, любящем маленьких детей, и услышали несколько захватывающих историй о мальчиках, убивающих исполинов, услышавших глас божий во сне; проданных в рабство, заключенных в геенну огненную, убежавших в пустыню, обманутых своими братьями… У нас имелась «Жизнь Иисуса», замечательная история, и оттуда мы узнали, что должны быть хорошими, а это означало быть по-настоящему хорошими до глубины души, потому что Иисус мог видеть тебя насквозь; мы не должны были лгать и воровать — всё это мой новый друг Чарли уже говорил мне. Поэтому я сильно уважал Иисуса, потому что он соглашался с Чарли, а Чарли любил ещё больше, потому что он всегда говорил то, что и бог. Мне понравился бог. Я не думал, что у меня будут трудности с тем, чтобы быть хорошим. Как я уже говорил, все дети в школе были оборванцами; мы привыкли к босым ногам и рваным рукавам, но однажды мальчик пришел в школу только в одной шали. Он был завернут в неё, но кто-то сорвал шаль, а под ней вообще не было никакой одежды, и всё было видно! Я глазел на него вместе с остальными. Пока я глазел на этого мальчика, меня охватило странное чувство, как будто это я причинил ему боль за то, что он такой худой и ранимый, и мне хотелось любить его по тем же причинам. Он пытался прикрыться руками, и мальчишки дергали его за руки и толкали. Учителя уже спешили узнать, в чём там дело, но мальчик начал дрожать и плакать, и мне захотелось оказаться тем, кто спас его. Я прыгнул, закрывая его собой, и ударил мальчика, который больше всех задирал — здоровенного парня, которого я бы до этого никогда не осмелился ударить. Он был застигнут врасплох, но двое его товарищей набросились на меня, и, падая назад, я обхватил руками мальчика без шали, и мы все упали борющейся кучей. Пока учителя нас распутывали, я лежал лицом к этому голому мальчику, закрывая его собой, крепко вцепившись в него. Вместо того, чтобы чувствовать себя застенчиво и глупо, я чувствовал себя сильным и храбрым заступником, вцепившись в этого мальчика, как собака в кость. Мальчика звали Сэм Браун, и в течение нескольких дней он ходил за мной, как телок на верёвочке. Странно было то, что в одежде он не вызывал у меня ни малейшего интереса. Он просто казался обычным мальчиком, худым, оборванным и скучным. Но чувства остались. Если я закрывал глаза и вспоминал о его трепещущей наготе, я возвращался назад в тот день, и иногда в уме представлял себя на его месте, представлял, что это с меня срывают шаль. И я понимал, что выгляжу лучше, чем он. В школе был учитель и учительница, которая готовила суп и хлеб, а девочки помогали ей; она также учила на переменах. Я влюбился в эту леди, забросив на какое-то время Чарли. Леди была так рада найти кого-то, настолько жадно-восприимчивого, как я, что она стала уделять мне всё своё внимание, и с ещё одним тихим мальчиком и кучей девчонок, мы начали учиться читать. Было ужасно трудно, но мы справились, и после нескольких месяцев упорного труда всё внезапно встало на свои места и непонятные значки превратились в слова. Прогулки по улицам внезапно принесли совершенно иной опыт, я словно попадал в новый мир. — Суп из говяжьей ноги, два пенса! — недоуменно кричал я, бегая и читая всё, что попадало мне на глаза. — Крепкий и легкий эль! Почистить и отполировать — полтора пенса! И была одна вывеска, который меня очень озадачила: «Ангел и Сын». Теперь, когда я научился читать, во мне пробудился голод до чтения. И был этот голод гораздо больше, чем физический, который стал причиной моего попадания на Плохой Путь. В «Школе оборванцев» были книги. Я читал вслух большую Библию с пожелтевшими страницами, загнутыми по краям; я узнал имена всех мальчиков из историй — из них Гедеон и Иешуа были моими любимцами, потому что они были мужественными. Я бы с радостью поднес чашу вина любому из них после сражения и вытер бы их вспотевшие лбы. Помимо религиозных историй, у нас были и истории с моралью. Как правило, в форме стихов. Про мышонка, который съел весь торт один и не поделился со своими братьями и сестрами, заболел, а врач сказал ему, что он умрет, потому что был жаден. Так мы узнали, что украденные удовольствия приводят к возмездию. Героями и героинями подобных рассказов обычно были куры и свиньи, а переедание во многих случаях становилось причиной их гибели. Ни у кого из нас, читавших эти сказки, не было возможностей для переедания; из нас никто и никогда в жизни не переедал, и если бы у нас появилась возможность, мы бы с удовольствием свернули бы цыплятам шеи и съели бы их, а хорошего поросенка зажарили. Однажды, когда я читал из «Азбуки Цветов» о цинниях и кувшинках, я услышал, как учительница в отчаянии сказала учителю: — О, Джон! Когда же они напечатают книги о переживаниях бедных детей? Чарли не любил ходить в школу так, как я. Он не любил сидеть за книжками, ему хотелось бегать и что-то делать, поэтому он сачковал и ходил в доки. Поначалу он просто болтался там, прислушиваясь к разговорам между матросами и стараясь оказаться им полезным, но по мере того, как он становился больше и сильнее, ему стали платить за его труды — подъем тюков и таскание мешков, за погрузку и разгрузку, и его мама согласилась, что это для него полезнее, чем школьное образование. Пока я ходил в школу, Чарли работал. Однажды он повел меня в доки, но мне там не понравилось. Стоял ноябрьский полдень, и уже темнело. Не знаю почему, но всё окружающее казалось мне зловещим и пугало. Так и было. Я не смог разделить волнение и возбуждение, которые Чарли чувствовал в доках. Они были такими большими, шумными и таинственными — я имею в виду: думаешь, что шагаешь по твердой земле, а там под ногами виднелись щели в досках, под которыми хлюпала черная, колышущаяся вода. На улицах, ведущих к причалу, высились большие склады, черные и грязные, и из тумана неожиданно выныривали на цепях большие тюки, похожие на падающие валуны, с грохотом приземляясь на булыжники. Железные колеса появлялись за плечами, прижимая к стене, где можно было споткнуться о спутанные мокрые веревки; над головой хрипели и ржали ломовые лошади, их копыта были подобны огромным свинцовым гирям. У пристани бушующая черная вода источала угрозу. Её вонь смешивалась с запахом сырой рыбы, пива и пота из таверн, чьи двери испускали горячий воздух, внезапный свет и смех — всё это казалось мне жутко зловещим. Выли сирены, дым щипал глаза. Наконец, мы достигли кромки воды, где гордость и восторг Чарли были так очевидны, что можно было подумать — это он создал всё окружающее нас зрелище. — Смотри, Джекки, это и есть Темза, и она идет до самого моря! Изредка Чарли убегал из дома под тем предлогом, что его родители уезжали в город на заработки, и моя мама разрешала, чтобы он ночевал вместе со мной. Кровать, на которой мы спали, была деревянной, с соломенным матрасом. В жаркую погоду мы ужасно страдали от клопов, от зуда, укусов и внезапных пробуждений, но я раньше считал, что наша кровать — особое место, даже с клопами. При наступлении холодов мы жались друг к другу, дыша на соседа и кутаясь в ночные рубашки, чтобы согреться. Через стены мы могли слышать соседей, ложащихся спать, встающих и скандалящих; ещё мы слышать скрип кроватей, и мужские стоны вместе со скрипами. — Ты знаешь, чем он занимается, да? — спросил однажды Чарли. Я помотал головой и сказал: — Нет. — Хочешь, я покажу тебе? — предложил он. — Давай, — сказал я, испытывая приятную волну возбуждения, щекочущую меня от осознания того, что мне вот-вот откроется одна из тайн жизни и предвкушая благодарность за то, что кто-то такой надежный, как Чарли, окажется тем, кто посвятит меня. — Ты — девушка, — бодро начал Чарли. — О, нет, — заскулил я, — только не это опять. — Для этого кто-то должен быть, — сказал Чарли. — Так ты хочешь, чтобы я показал тебе или нет? Потому что, — добавил он, блестя глазами, — я всё равно покажу тебе. — А, может, я и не хочу, — провокационно возразил я шепотом. — А, может, ты и не сможешь остановить меня, — сразу же ответил он. Я лежал под ним на спине, приятно придавленный, и позволял ему целовать меня столько, сколько ему захочется. Он приготовился, навис надо мной, и потерся своей промежностью о мою, и у меня возникали там приятные ощущения. — Дай мне свою руку, — пропыхтел Чарли мне в ухо. — Положи её вот сюда и держи. Его рука сомкнулась над моей, и он сделал быстрый и резкий толчок. — Чарли, я весь мокрый! — пискнул я. — Заткнись, всё в порядке, так и должно быть. Мы лежали в темноте под одеялом, разгоряченные и вспотевшие. — И это и есть то, чем они занимаются по соседству, да? — спросил я. — Да, это оно. А тебе понравилось? — Да, это было приятно, Чарли… Знаешь, ты сказал, что я был девушкой? — Ага, ты лежал внизу. — Я знаю, но я мальчик, а ты всё равно это делал. — Что ты имеешь в виду? — Ну, тебе же понравилось, да? — Конечно! — Но ты делал это с мальчиком. Значит, это тоже получится, если использовать мальчиков? — Да, но только потому, что нет девушки. Это только притворство, если ты делаешь это с мальчиком; ты притворяешься, что он девушка. Я могу заниматься этим с тобой, потому что ты такой мягкий, и губы у тебя приятные. Я не мог бы заниматься этим с каким-нибудь крепким мальчишкой, костлявым и жестким. Я притворялся с тобой. — Да, но, Чарли… — Что?! — Если бы ты притворялся, я бы не намок. У нас были разные мнения. — Я ничего не могу поделать с этой мокротой, — рассудительно заявил Чарли. — Спустя время ты уже ничего не можешь сделать, чтобы остановиться, оно просто выходит само собой. Можно делать это с мальчиками, если нет девочек, но было бы глупо делать это с мальчиком, если была бы девочка. С девочками лучше. Девочки созданы для этого. Потом он скорбно добавил: — Проблема с девочками в том, что потом они рожают детей, а ты должен их всех обеспечивать. Я подумал о девочках из «школы оборванцев». У них были резкие, тявкающие голоса, и они любили командовать; они толкались локтями, когда подавали суп; они были быстрыми, сообразительными и скрытными. Я не мог себе представить, чтобы они всерьёз приняли то, чем мы с Чарли только что занимались, или оставались бы неподвижными достаточно долго, чтобы он мог это сделать. — Не знаю, — серьезно сказал я, — но думаю, что предпочел бы заниматься этим с тобой. — Ты не станешь! — рассмеялся Чарли. — Не станешь, когда вырастешь. Тогда тебе захочется девушку. Сам увидишь, что захочется. Некоторое время спустя, тем же летом — мне было бы десять, а ему четырнадцать — мое образование получило небольшое продолжение. Ночи были очень жаркими, клопы кусались, и даже в комнате пахло улицей — грязно-дымный запах, перекрывающий запах гниющих фруктов. Парни, продающие клубнику с тележек, говорили, что они скорее продадут её, чем съедят, а повсюду были мухи, и если приходилось идти мимо мясной лавки, то следовало спешить. — Тебе очень жарко? — спросил Чарли. — Как в печке. — Сними ночную рубашку, я свою тоже сниму. Ну, после того случая мы никогда уже не носили их, и я привык чувствовать его голым, и вот тогда я научился разным маленьким штуковинам, которые ему нравилось. В одну из таких ночей, когда мы лежали рядом, Чарли сказал мне: — Джекки, я хочу сделать с тобой кое-что другое. Это то, что делают многие люди, и кто-то может сделать это с тобой, кто-то, кто тебе не понравился, потому что иногда это делают с красивыми мальчиками, независимо от того, хочет он этого или нет. Так что я буду тем, кто это сделает, и я сделаю всё правильно, потому что люблю тебя. Я лег, как он хотел, на живот, и он принялся меня гладить. Я чувствовал, что он очень волнуется. Ладони были потными, и, если бы это был не Чарли, я бы сказал, что они дрожали. Затем он сделал что-то своими пальцами, и я выгнулся, почувствовав какую-то вязкую мазь между своих ягодиц, а следом медленно втискивающийся в моё узкое отверстие немалых размеров член. — Не двигайся, дорогой, — успокаивающе прошептал Чарли. Я вздохнул от того, что меня так назвали. Казалось, это превращало то, что он делал, в нечто иное, возвышало его до другого уровня, превращало нас в любовников — людей, которые тайно встречались. — Я буду нежен, — сказал он. — И ты почувствуешь, что это безумно приятно. Я верил ему и лежал неподвижно и тихо, а он двигался очень медленно и плавно. С высоты своих нынешних лет мне кажется странным, но боли не было, хотя он и входил в меня до упора. Напротив, когда его каменный болт доставал до неведомой точки, я испытывал ни с чем не сравнимое блаженство. В то же время я никогда не чувствовал себя таким влюблённым в него, как тогда. Я ощущал, как его сердце бьется у меня за спиной, и что с каждым толчком его волнение росло. Вскоре он стал двигаться быстрее и тяжело задышал мне в ухо. Я тоже чувствовал и невероятное возбуждение, и страх, видимо вызванный неведомым концом этого действа. В те чудесные минуты какая-то особо трусливая часть моего находящегося в предкоматозном состоянии естества, всерьез опасалась подступающей смерти, но так как мне было приятно, я не делал попыток сорваться с — такое ощущение — пронзающего меня насквозь горячего мальчишеского члена. Наконец, в какое-то мгновение наслаждение достигло своей кульминации. Я охнул, и миллиарды звёзд вспыхнули перед моими глазами. Чарли затих: и без слов стало понятно, что нечто подобное, одновременно со мной, испытал и он. Мы оба тяжело дышали, и у меня застучали зубы. — Ну как? — со свистом выдохнул Чарли. — Не знаю… Меня трясет. — Тебя? Меня тоже. Мы лежали рядом, ожидая, пока наше дыхание успокоится. Чарли осторожно спросил, в порядке ли я, и понравилось ли мне. — Да, — искренне ответил я. — Ты и наполовину не в порядке, — произнес Чарли, возможно, с облегчением. — Тебе действительно понравилось, да? Кажется, понравилось. — Да, спасибо. — Тогда я могу как-нибудь опять повторить? — Да, если хочешь. — Ты очень добр ко мне, Джекки, ты миленький. Самое смешное, что мне так же сильно, как и Чарли, хотелось повторения. Несколько ночей я приставал к нему в постели и специально будил. — Сделай это, Чарли, сделай со мной то, что мне нравится. Только спустя время я задумался, правильно ли было заниматься подобным. Полагаю, я следовал логике, согласно которой снимать одежду перед художником неправильно, а это было то, чем занимались без одежды. — Нет, всё это не неправильно, — заявил Чарли. — Потому что я люблю тебя и не причиню вреда, и, кроме того, тебе это тоже нравится. — Я и сам знаю, что мне это нравится. — Но то, что мы делаем — тайна. — Я знаю, что между нами всё нормально, — согласился я, — но что, если моя мама узнает? Что она подумает? — Никогда не говори об этом маме! — сказал Чарли, побледнев. — Слышишь, малыш? Ты не должен говорить ей об этом! — Я не скажу, — поспешно заверил я. — Видишь ли, Джекки, — сказал Чарли, немного расслабившись. — Она бы не поняла. Женщины не понимают в таких вещах. Ей и так тяжело, так что не стоит её беспокоить сильнее. Так что мы ничего не будем ей говорить, верно? — Да, верно. — Никогда, — настаивал он очень серьезно. — Нет, ладно, я и не собирался. Мне просто интересно, что она подумала бы, вот и всё. — Джекки, я думаю, что она даже ничего не знает об этом. Это такое личное, между мужчинами. — Значит, они занимаются этим в доках? — Некоторые да, но у них есть и девушки. Знаешь, есть девушки специально для этого, которые живут там в домах и ждут корабли. А есть и мальчики. — Мальчики специально для этого… так же, как и девушки? — Ага… — А они получают за это деньги, Чарли? За то, что мы только что сделали? Сегодня вечером мои глаза определенно открылись. — Конечно, и девушки тоже. — Получать деньги за то, что занимаешься таким приятным? Я был поражен. — О, Джекки, ты не наполовину дурак, — простонал Чарли. — Думаешь, это очень приятно с пьяным старым матросом? Ты думаешь, что это приятно, потому что это я и мы любим друг друга. Но как ты думаешь, каково снимать штаны для кого-то, кого ты не знаешь, и без чувств, и даже без слов, сказанных между вами, и без какой-либо любви? Думаешь, это приятно? — Нет, — сказал я. — Но я думаю, что это простой способ… заработать немного денег. — Да ну тебя, — рассмеялся Чарли, хлопнув меня по плечу. — Иначе мне придется выдать тебе ещё порку за то, что ты не отличаешь правильное от неправильного. *** Мама в две недели сгорела от простуды, а за месяц до этого отец, казавшийся бессмертным Гераклом, при довольно странных обстоятельствах угодил под поезд. И сердобольная соседка миссис Уэбб позаботилась обо всем для меня. На самом деле вся улица собралась помочь мне. Казалось, никто не был застигнут врасплох. Я был с ней до конца, и с серьёзным видом сидел, пока вокруг шла суета. Похороны вышли простыми и приличными — всё было сделано как следует, но дешево. Кто-то дал мне фиалки, чтобы я бросил на гроб. Мой дядя заплатил за это. Зная своего дядю так, как я знаю его ныне, я могу понять, что он хотел, чтобы было именно так — свято, но просто, по его обязанности, но без излишеств. Кроме того, он не присутствовал, никто из тех, кто вроде был её семьёй. Так что присутствовали все соседи, и мы все вернулись в дом миссис Уэбб за чаем и жесткими маленькими пирожными. У меня было очень мрачно на душе, когда я покинул соседей и вернулся в наш тихий дом. Я впервые узнал о присутствии дяди, когда входная дверь открылась и тусклый свет упал в комнату. А затем в этот бледный овал ввалилась большая темная фигура. — Добрый день! — это было сказано громко и отчетливо. — Если я не ошибаюсь, ты Джек. Я твой дядя! Моё грустное бледное лицо, должно быть, очень болезненно отреагировало на это вторжение, а полоски от слез на впалых щеках добавляли деликатный штрих к общему впечатлению. Дядя бочком вошел в комнату. На нём был черный цилиндр, он носил густые бакенбарды на щеках, которые расползлись по лицу и странным образом торчали из-под кожи. Он был весь в черном, как и подобает человеку в трауре. Все эти черты поразили меня больше, чем его настоящее лицо, не суровое и не доброе, а легко приспособляемое как к первому, так и ко второму. А ещё он был не один. За руку его держался походивший на лучезарного ангела мальчик лет десяти в черном бархатном костюме. Бархат! Мне не терпелось прикоснуться к нему! Он обладал самым красивым лицом, которое я когда-либо видел, и волосы у него были мягкого бледно-золотистого цвета. — А это, — сказал дядя, — твой двоюродный брат Джорджи. Джорджи шагнул вперед и вежливо протянул руку. Я вскочил и пожал её, мгновенно отреагировав на жест, которого, как я чувствовал, он страшился. — Мне так жаль слышать, что вы скорбите, — произнес он милым проникновенным голоском, глядя на меня огромными бледно-голубыми глазами, которые привели меня в замешательство. — Спасибо, — сказал я с благодарностью, и я знаю, что моё поведение расположило меня к нашему дяде — достойный бедняк, проявляющий должное смирение перед благодетелем. Моя быстрая реакция на жест Джорджи, моя кротость и сдержанная почтительность, показавшиеся привлекательными и подобающими моему дяде, на самом деле были вызваны мгновенным расцветом любви, которую я испытал к Джорджи — самому прекрасному малышу, которого я когда-либо видел. Мы остались стоять, держась за руки и неуверенно улыбаясь. Джорджи — с искренним сочувствием и сердечностью души по отношению к моему затруднительному положению, а я — с пылающей теплотой и пылом первой внезапной любви. Дядя, кашлянув в кулак, произнес речь. — Я пришел, чтобы стать твоим благодетелем. Твоя мать, упокой господь ее душу, написала моей жене, тёте Луизе, и теперь всё устроено так, что ты должен переехать и жить с нами. У нас скромный, но уютный дом в Патни, который сильно отличается от того, к чему ты привык. Это покажется очень большим улучшением. Я обязуюсь выучить и определить тебя в торговлю. Ты будешь брать уроки вместе с Джорджи и жить как член семьи. У тебя будет собственная комната и ты будешь учиться по книгам с наставником Джорджи, мистером Ирвингом. Я думаю, что могу обещать тебе среду, превосходящую твои самые смелые мечты, комфортную богобоязненную семейную жизнь. Я не богатый человек, но я христианин, и считаю своим долгом делать добро, и я думаю, что у тебя есть все основания быть благодарным. В свою очередь, если ты также будешь исполнительным и проявишь послушание, это соглашение пойдет на пользу всем. Наша фамилия — Армитидж, — торжественно объявил он. — Ты можешь звать Джорджи по имени, а твою тетю — тётей Луизой. — Я бы предпочел, чтобы меня звали Джекки, — добавил я, мне показалось, что пришло время представиться. — Нет, — возразил дядя. — Я буду звать тебя Джеком. Думаю, это вдохновит тебя стать лучше. — Я буду звать тебя Джекки, — прошептал Джорджи мне на ухо, его теплые губы коснулись моей мочки и вызвали сладостное ощущение как для моего уха, так и для душевного состояния. Затем мой дядя повернулся и с пафосом произнес для Джорджи: — Джорджи, я привел тебя сюда, чтобы познакомить тебя с кузеном, а также для того, чтобы ты мог увидеть лицо бедности. Бедность подобна яме со змеями, которая находится под половицами общества. В эту Яму может упасть каждый. Способ избежать этого — честные усилия. Трудись, Джорджи. Джек благословен Богом. В этот день ему протягивается Рука Помощи, и у него появился шанс на лучшую жизнь. Он пойдет с нами в воскресенье в церковь, чтобы возблагодарить своего Создателя, и мы с тобой, Джорджи, возможно, почувствуем, что сделали немного хорошего. — Я приду за тобой завтра, — сказал дядя, — в одиннадцать часов. А потом ты увидишь свой новый дом. После этого он и Джорджи ушли. Большую часть вечера я молчал, погруженный в свои мысли. Я думал о Джорджи. Мои чувства к нему были чистым ощущением, как к запаху розы или прикосновение к шёлку. Меня пронизывало от него солнечное тепло, как будто наш дом и впрямь был ямой тьмы, а Джорджи — проникающим солнечным лучом. Образы, которые вызывал в воображении дядя, были для меня чудесны. Обучение по книгам — обучение с Джорджи — это было так чудесно, свалившись на меня из ниоткуда. Я чувствовал, что понравился Джорджи, я знал это. Я купался в его теплом взгляде. Его тонкая рука была горячей и мягкой. Мои чувства, огрубевшие и онемевшие от похорон, при созерцании моего кузена Джорджи вспыхнули странной и прекрасной пульсацией, почти похожей на боль. Боже, как же сейчас мне не хватало Чарли. На днях он пришел ко мне и выложил странную новость. — Я ухожу в море, — глядя мне прямо в глаза, сказал Чарли. — Есть множество кораблей, на которые меня возьмут. Мне нравится Австралия. Всегда нравилась. Там не так, как здесь. Как только ты сходишь с корабля, ты как бы свободен. Ты не бьшься день и ночь насчет того, как обстоят дела: ты делаешь сам для себя. Это как выйти на чистый воздух. Важно то, кем ты являешься, а не то, что люди делают из тебя. Я думаю, что мне подойдет устроиться на земле. Я бы давно ушел, если бы не ты. — Ты никогда не думал взять меня с собой? — спросил я дрожащим голосом. Это был мой единственный упрек. В остальном я воспринял всё очень хорошо. — Тебе бы это не понравилось, — сказал он. — Тебе не нравятся ни море, ни доки. Чтобы добраться до Австралии, Джекки, требуются месяцы — всё это время в море, в жару, в шторм и дождь, а это грубо и грязно. Я бы так беспокоился о тебе, что не смог бы отработать свой проезд. Мне бы это подошло, а тебе нет. Я промолчал. Конечно, всё было именно так. Я не думаю, что полностью осознал значение всего — это было слишком. Я выкинул из головы пугающую мысль о том, что за всю жизнь могу не увидеть больше Чарли. Как всегда, я полностью доверял ему. Он всегда знал, что для меня лучше. То, что он сказал, показалось вполне разумным, и я принял это, борясь с паникой и тревогой, которые жужжали во мне, как маленький рой мух, прилетающих и улетающих. — Тогда пошли, выпьем по чашечке чая, а потом я пойду. Чарли упорно старался, чтобы наше прощание выглядело совершенно нормально. Я действительно верю, что не до конца осознал окончательность нашей разлуки, и, к счастью для меня, этому помешала оболочка оцепенения, которое длилось несколько дней, хотя я этого и не осознавал. Мы с Чарли расстались мужественным рукопожатием и кратким объятием, и он широко зашагал прочь по улице. — Я вернусь, — крикнул он через плечо. Он ушёл, и прошли годы, прежде чем я увидел его снова. К тому времени он был уже взрослым мужчиной, партнером в судоходной компании, здоровенным австралийцем с женой и пятью детьми! Но это будет далеко впереди. Нет, я не унывал. Как и Чарли, я должен был строить свою жизнь по-своему, и я видел смысл в том, что он сказал. Я больше думал о Джорджи, чем о Чарли. Было здорово думать о будущем, и я с нетерпением ожидал новой жизни. Мне очень повезло покинуть наш старый барак, и я был полон решимости наилучшим образом использовать этот шанс. Тогда я и не подозревал, что прошлое берется с собой, куда бы ты не направлялся. Эта истина пощадила меня, когда я с надеждой и оптимизмом сидел, чисто умывшийся и ожидающий одиннадцати часов, когда мой дядя должен был забрать меня отсюда навсегда в новую жизнь.