Туманы Лондона

      Я прожил в доме Армитиджей четыре года. Когда я впервые приехал к ним, стоял апрель месяц, и всё цвело. Казалось, так сложится и моя жизнь: солнечный свет занял место тьмы и уныния. Мои гнусные скитания никогда не приводили меня в это место. Это был словно другой мир. Улицы широкие и уютные, хорошо освещённые, с видом, когда дорога шла под уклон, на крыши домов и деревья. Все дома совсем новые, из ярко-красного кирпича, с расписными оконными рамами и резными дверями. У каждого дома был небольшой палисадник с кустами и цветами, воротами и дорожками. И в нескольких минутах ходьбы от любого места Патни находилась Патни-Хит — пустошь, походившая на настоящую сельскую местность. Там были заросли дрока, рощи и рощицы, где в своё время росли всевозможные полевые цветы, она была достаточно большой, чтобы там можно было заблудиться. Дядя приехал за мной один, и по дороге я сам не заметил, как потихоньку, само собой не вдаваясь в подробности моей интимной жизни, рассказал, как прожил все эти годы. Дядя очень внимательно выслушал, а потом положил руку мне на плечо. — Давай, Уильям, — сказал он, — пойдем своим путем. За углом нашей улицы, в окружении таращащих глаза детей и прохожих ждал тарантас, готовый отвезти нас в Патни. Позже я узнал, что мой дядя, обычно весьма привередливый, пользовался этими тяжелыми и громоздкими кэбами, когда у него была неприятная работа, и в одном из таких случаев требовалось забрать чумазого мальчишку с глухой улицы сомнительной репутации. Лично мне они никогда не нравились: четыре огромных колеса, обитых железом, и большущая громада, раскачивающаяся и скрипящая, и всё шумное — хлопки дверей, хриплые крики кучера… А сами кэбмены всегда грубые и агрессивные. Ах, все это так не походило на экипажи! Я ощущал тревогу, забираясь внутрь, чтобы усесться напротив дяди. Конечно же, мне было очень неловко в его присутствии. Он не говорил со мной, а сидел сурово и бесстрастно, слегка наклонившись вперед, опираясь на свою черную трость. Часть меня хотела подпрыгнуть и ахнуть, признавшись, что я никогда раньше не ездил на подобном, а другая полагала, что я должен подражать ему и сидеть в величавой тишине. Странная новизна путешествия захватила меня. Я увлеченно уставился в окно, наблюдая за улицами и людьми. Иногда дядя указывал на какой-нибудь ориентир. Я понятия не имел, что Патни находится так далеко, или что Лондон такой большой. Казалось, мы находились в этом кэбе очень долго. Затем я начал замечать небо и что здания отступают. Я вытянул шею, чтобы всё рассмотреть. — Вот это чистота! Я был восхищен, впечатлен. Мой дядя остался доволен. — Это приятное место для жизни, — сказал он. — Думаю, тебе здесь понравится. Он имел в виду: ты не можешь быть не впечатлён, исходя из того, как себя ведешь! В конце концов кэб приехал по адресу, и я впервые увидел свой новый дом. Вот это да, однако! Это больше походило на чертов дворец, так я думал тогда. На самом деле это был просто хороший, благоустроенный семейный дом. Он тоже был рядным, но не так, как наш, тесно зажатый между другими. В этих домах были застеклённые фасады и пышные цветущие деревья там, где один дом примыкал к другому. Они были трехэтажными. В доме Джорджи входная дверь была из красного дерева с блестящей ручкой и маленьким витражным окошком. Когда дверь открылась, по всему коридору разнесся запах яблок и гвоздики. Дверь открыла служанка, но прежде чем я успел замереть и удивиться, к двери подошла сама тётя Луиза. Взглянув на меня, стоящего на ступеньке, с дядиной рукой на плече, она бросилась вперед и подхватила меня на руки. Теперь я понимаю, что, вероятно, выглядел одиноким маленьким беспризорником, и, должно быть, тронул её доброе сердце. — Луиза! — сказал дядя полулюбовно, полуукоризненно. Он имел в виду: мальчик грязный! Ах, она была такой хорошенькой, моя тётя Луиза. Она выглядела очаровательно юной, как мать из детской книжки, доброй и нежной, благоухала одеколоном и мылом. У неё были голубые глаза, как у Джорджи, и рот, похожий на бутон розы, а щеки были влажными от маленьких горьких слез. Она, должно быть, подумала: «О, это дитя моей покойной сестры!» и это чувство тронуло её нежное сердце. — Мой бедный маленький ягненок, — произнесла она, чрезвычайно растрогавшись. — Я твоя тётя Луиза. Надеюсь, тебе понравится жить здесь, с нами? — Да, благодарю вас, — вежливо ответил я. Мое лицо прижалось к её черному шелковому платью. У неё была маленькая круглая брошь с вставленной в неё прессованной фиалкой. Она выпрямилась, и я с удовольствием увидел, что позади неё стоит Джорджи. Он улыбнулся и протянул обе руки, которые я с радостью принял. — Ах, питомцы! — ласково сказала тётя Луиза. — Я рада, что вы уже подружились. Пойдемте внутрь. Нужно многое сделать, чтобы Джекки почувствовал себя как дома. С небольшим приливом радости я осознал, что дядя окажется исключением, если назовет меня Джеком. Мы вошли в большой зал, выложенный плиткой. Тётя взяла меня за плечи и, развернув к себе, серьезно посмотрела мне в глаза. — Джекки, я знаю, тебе покажется очень странным начинать наше знакомство таким образом, но сначала я собираюсь позаботиться о том, чтобы ты принял ванну и вымыл волосы… И послушай! У меня есть прекрасный костюм для тебя! Пойдем со мной. И я, как зачарованный, последовал за ней наверх. Джорджи тоже шел за нами, и — шок за шоком — ванная! Ванна, прикрепленная к полу, на четырех маленьких толстых ножках, с большими круглыми кранами и замысловатым рядом водопроводных труб. Крупная дама наполняла ванну водой, рукава её были закатаны, и клубы пара наполовину скрывали всю фигуру. Это была миссис Брэддон. Она приходила каждый день и помогала тёте Луизе вести хозяйство. Дама обладала большими мускулистыми руками и была совершенно незаменима. Имелась также горничная Люси, которая каждый день рано вставала, чтобы разжечь камин и вымыть ступени, а также открывала входную дверь и вытирала пыль. Я быстро понял, что тётя Луиза сама не делает ничего грязного. Она могла обнять меня на пороге и наблюдать за моим преображением, но, когда она созерцала меня физического, стоящего там на черно-белом кафельном полу, она прижала тыльную сторону ладони ко лбу в театральном жесте напряженности и отчаяния. — Миссис Брэддон! — воскликнула она. — Присмотрите за ним. Джорджи хихикнул, а я поморщился. — Мама, можно я останусь? — взмолился Джорджи. — Как Джекки отнесётся к такой дерзкой просьбе? — спросила моя тётя, обожавшая сына. — Да, останься, — обратился я к своему милому маленькому другу. Мне нужна была поддержка при мысли о том, что миссис Брэддон станет присматривать за мной. В ней было что-то от неотвратимости машины. В мгновение ока и без предисловий она заставила меня раздеться и запихнула в ванну, где мой визг от горячей воды остался незамеченным, и я быстро приобрел цвет вареного омара. Тётя Луиза входила и выходила с полотенцами, а Джорджи сидел на маленьком табурете и лукаво улыбался каждый раз, когда ловил мой взгляд. Миссис Брэддон с ловкостью прачки, вздымающей простыни, вертела меня из стороны в сторону, намыливая с ног до головы, словно никогда не слышала о личной скромности, и мыло буквально текло у меня из ушей. Я никогда больше не увидел свою одежду; она была безжалостно сожжена. Её место заняла новая. К моей тревоге, мы начали с нижнего белья. Вот это да, оно и наполовину не чесалось! За ним последовал очень опрятный строгий черный костюм и белая рубашка, очень накрахмаленная и жесткая. Это был траурный костюм, что объясняло, почему он не был сильно изношен. Мы все были в траурных нарядах, а у меня ещё и черная повязка на руке. Потом последовали туфли и носки. — Ах, Джекки! — воскликнула моя милая тётя. — Ты выглядишь великолепно! Это не та одежда, которую я бы выбрал для себя — она была официальной и мрачной, но, с другой стороны, в душе любя яркость, как Гарри, и, предоставленный самому себе, я всегда добавлял шарф, или что-то в петличку, или что-то фиолетовое! Тем не менее, я оценил добрые намерения и улыбнулся её комплименту, хотя у меня от этих слов мурашки побежали по коже. Затем мне должны были показать мою комнату. В этот день одно чудо падало за другим, часто и быстро. Моя комната находилась на другом лестничном пролете под карнизом. Это была всего лишь маленькая чердачная комнатка, но на мой взгляд для одного человека она выглядела большой. Крыша была поката, что производило очень приятный эффект. В ней имелось окно с зелеными занавесками, выходящее в задний сад. Я мог видеть деревья, изумрудную траву, пятна ярких цветов. Посередине была узкая кровать с белым покрывалом, шкаф для моей одежды, рукомойник с холодной гладкой столешницей, красивая миска, и кувшин с нарисованными по бокам розами. Сбоку на вешалке висело полотенце, и у меня были зубной порошок, зубная щётка и собственное мыло! Я бродил по комнате, невесомо трогая вещи. — Здесь красиво, — заключил я, и моя тётя крепко обняла меня, потому что я сказал именно то, на что она надеялась. А потом мы пошли есть. Не знаю, что бы я делал без Джорджи в тот обед, да и вообще в первые несколько недель. Должно быть, я совершил бесчисленное множество неправильных поступков, сам того не осознавая, но они не сильно на меня обрушивались, они позволяли Джорджи исправлять их. Как правильно держать нож, вилку и ложку, когда вставать из-за стола, что делать с салфеткой и прочее, как пользоваться туалетом (полностью белым, с цепочкой!), как повесить одежду и какими комнатами пользоваться в какое время дня. Что меня особенно поразило, так это то, насколько жёстко контролировалось всё домашнее хозяйство. Всё шло по порядку, точно в одно и то же время каждую неделю, и как только вы узнавали последовательность событий, это придавало странно приятное чувство безопасности. Странное дело — быть причиной чьёго-то спасения. Дядя взял меня к себе из сильного религиозного рвения, чтобы повысить шансы попасть на небеса. Не хочу критиковать его действия, я благодарен и признателен ему, но я просто излагаю мотивы, которыми он руководствовался. Тётя Луиза была более милым человеком и испытывала старые, памятные чувства к моей матери, поэтому её отношение было намного теплее, но и её мотив был таким же. К счастью для всех нас, я оказался привлекательным, понимающим ребенком — я понимал, что мне повезло, и был должным образом скромен и застенчив, и поэтому мы все необыкновенно хорошо ладили. Я принимал все указания как правильные, и очень старался угодить. Это означало, что они купались в самодовольной самовосхваляющей теплоте, и излучали столь востребованный в те дни образ имущих, дарующих свои щедроты неимущим. Мы выглядели иллюстрацией к моральной сказке. Это могло получиться, только если мы были такими, какими были. Если бы я был как Чарли, или кем-то ещё с агрессивным характером, отказывающимся приспосабливаться или с откровенным уродством, вся эта конструкция рухнула бы у всех на глазах. В первый же вечер дядя сидел за письменным столом в своем кабинете, а я стоял с другой стороны. Он сказал мне, что рад видеть, что я уже настолько улучшился, и спросил, нравится ли мне мое новое окружение. Я был должным образом благодарен и пробормотал свою признательность. Дядя выпрямился в кресле и самодовольно сообщил, что теперь мы должны начать с того, как я говорю. — Я полагаю, ты и сам слышишь, — сказал он, — что мы в этом доме произносим слова не так, как ты. Твоя речь — отрава твоего старого образа жизни, доходящая почти до физического недостатка. Начну с одолжения. Я хочу, чтобы ты прислушивался к тем, кто тебя окружает, и брал за образец то, что ты слышишь. Каждый раз, когда ты будешь делать ошибку, я стану останавливать тебя и приказывать Джорджи делать то же самое, и ты будешь должен исправиться, прежде чем продолжить. В конце каждой недели ты будешь читать мне отрывок из прозы, и я буду видеть, как ты совершенствуешься. Твой ужасный акцент, Уильям, тебе не родной, он вызван твоим бывшим окружением. Я знаю, что при должном усердии ты добьешься успеха. На следующий же день меня представили мистеру Ирвингу, наставнику Джорджи. Нам проводили уроки в столовой, которую расчистили, чтобы она выглядела как классная комната. Мы все сели за стол. Семейные портреты — настоящие живые фотографии — смотрели на нас из своих рамок, и было странно осознавать, что некоторые из этих людей тоже были моими родственниками. В вазе стояло несколько высоких белых перьев, мягких и приятных на ощупь. Там были длинные окна, которые открывались, как двери, в сад за домом, и тяжелые темно-синие бархатные шторы. Мистер Ирвинг выглядел довольно молодо, я бы сказал, что ему было под тридцать. Учитель обладал приятным лицом, большим носом, карими глазами и прилизанными прямыми волосами, которые он зачесывал так, что с одной стороны их было больше, чем с другой, и когда он качал головой, волосы трепетали как тряпка. — Давай немного поговорим об языковой проблеме, Джекки, — сказал мистер Ирвинг. — Я полагаю, ты знаешь, что мне было велено останавливать тебя при каждом «не» и сокращенном «h». Это вполне может привести тебя к заиканию и бессвязности. Предположим, я обещаю исправить тебя в целом, а не в частности, а потом посмотрим, как мы справились. — Да, сэр, — ответил я, старательно красиво выговаривая слова. — К пятнадцати годам, — продолжил мистер Ирвинг, — юноша должен уметь хорошо писать, освоить грамматику, владеть арифметическими навыками, историей, географией, иностранным языком и быть более чем поверхностно знакомым с бухгалтерией. Жизнь великих людей также должна быть ему знакома, и знание латыни не будет помехой. Я думаю, Джекки, нам следует склонить наши головы. — Да, сэр! — Если ты будешь называть меня мистером Ирвингом, — сказал он, — то ты сможешь использовать это в качестве речевой практики. — Да, мистер Ирвинг. Так началось моё образование. Вскоре я понял, что то, чему я научился под шуршащими юбками моей предыдущей учительницы, было случайным набором несвязанных знаний. Лучшим моим достижением было хорошее чтение, но вот почерк, по словам мистера Ирвинга, был похож на запутавшуюся в чернилах нитку. Так что я часами сидел за каллиграфией: широкие спады, узкие подъёмы. Чтобы поддержать мой интерес, он разрешил переписывать «Рыцарские сказки», неоднозначное благо, поскольку я не мог писать достаточно быстро, чтобы узнать, что произошло дальше, но по крайней мере, я узнал о Роланде, Торе, Ланселоте и Персивале. Подумать только, на чём воспитывался Джорджи! В его хорошенькие ушки влетали стихи, и все они были ужасно нравственными. Разве ты не слышал, какими ужасными язвами Угрожает Господь Тому, кто нарушает закон своего отца Или издевается над словом матери? Какая тяжкая вина лежит на нём, Как проклято его имя! Вороны выклюют ему глаза, И орлы съедят то же самое! В другой книге заставляли обеспеченных детей задумываться о бедственном положении бедняков. Джорджи признался мне, что тётя Луиза присела рядом с ним и напомнила сыну об этом, чтобы убедить согласиться на то, чтобы меня привели в их дом. В то время как у некоторых бедных детей, что я встречаю, Есть очень мало еды, чтобы поесть, Благодаря заботе моего Небесного Отца У меня достаточно и есть про запас. А теперь эти бездомные маленькие мальчики В холодной арке спят. Бедные дети! Когда наступает утро, Они проснутся, чтобы заплакать. О, дети в ваших счастливых домах, Жалейте детей бедных, У кого нет друзей, нет дома, и кто Терпит такое горе. «Наши читатели могут помочь беднякам Лондона, подписавшись на «Союз школ для детей бедняков» на Стрэнде или на Национальную лигу трезвости. Оба эти общества работают наиболее активно, исправляя и помогая детям бедных изгоев». — Но у меня был дом, — запротестовал я. — Я никогда не спал в холодной арке. Это не обо мне. — Ты ходил в школу для оборванцев, так что отчасти это и о тебе тоже, — возразил Джорджи. — И ты должен говорить так, как надо. — Не, — проворчал я. — Ой, не сердись, Джекки! Неважно, спал ли ты когда-нибудь под аркой. Не порти всё. «Я так хочу помочь вам. Ваша жизнь так тяжела, а моя — так легка». — Моя жизнь не была так уж плоха, — начал я. — Не была. — О, Джекки, была! Я видел, где ты жил. Но теперь с прошлым покончено — не будем об этом. Теперь ты в безопасности — ты с нами. Я задумчиво полистал книгу. Мы были в спальне Джорджи, которая, конечно, была обставлена намного роскошнее, чем моя. Мы сидели на полу у его игрушечного шкафа. — Многие ли дети читают такие книги? — задавался я вопросом, и ко мне пришло своего рода осознание. — Конечно, они читают. Книги учит познавать мир. — Я всегда думал, что богатые люди ничего не знают о бедных. Я думал, именно поэтому мы просим милостыню, чтобы привлечь к себе внимание людей. — О, Джекки! Но тебе ведь никогда не приходилось просить милостыню?! Джорджи был потрясен, и вся сила голубоглазого взгляда устремилась на меня. — Нет, — поспешил сказать я. — Я имею в виду нищих. Я ведь думал, богатые дети о них не знают и поэтому всё так, как есть. Только вот если есть такие стихи, которые смутили тебя, Джорджи, тогда все знают об… о бедных. Но ничего не делают, чтобы изменить это. — Они делают, Джекки. Все жертвуют на церковь и в ящик для бедных. Ты видишь их по воскресеньям. — Но этого может быть недостаточно, правда? Иначе почему всё ещё есть бедняки? — Есть ещё множество людей, которым нужно помогать. Вот, смотри. Миссионеры в Китае — ты читал это стихотворение? Им нужна наша помощь. И черным людям. Знаешь ли ты об ужасных ритуалах в Индии? А свирепые новозеландцы, которые едят друг друга? Ты бы всё время отдавал, если бы давал на всех, кто нуждается в деньгах. Всякое дело во благо. С чего начать и где остановиться? — Вы начинаете со своих соседей. — Ты начинаешь. Но, Джекки, это то, что мы все делаем. Все подряд. Джекки, — с тревогой спросил Джорджи, немного помолчав, — надеюсь, ты не думаешь, что наша семья богата? — Ну, я не знаю — да и как я могу знать? — Мы не такие! Ты не должен думать, что мы богаты, и держим свое богатство для себя, а не помогаем бедным. Мы всего лишь обычные люди. У нас нет экипажа, мы должны принести много маленьких жертв. Не подумай, что мы злые и эгоистичные. Мы пытаемся помочь людям, и делаем это! — Да ладно, — смущенно произнес я. — Я не хочу придираться к тебе лично. Я просто имею в виду, ну, я не думал об этом раньше, но, если бы было много богатых людей, которым нравится отдавать, ну, если бы они давали чуточку больше, в конце концов, стало бы меньше бедных. Вроде, если бы все собрались и не давали бы по мелочам и жалкие крохи, они могли бы, например, быстро что-то изменить, а затем перейти к чему-то другому. — Джекки, это не может быть так просто, — серьёзно сказал Джорджи, — иначе кто-нибудь уже сделал бы так.