Туманы Лондона

      В эту ночь Джеку не спалось. Отчего-то вспомнилось детство. Старая поселковая кирха, куда по воскресеньям его водила истово верующая матушка. Особенно нравился Джеку хор из одетых в строгие одежды мальчиков-десятилеток, исполнявших чистыми, ещё не сломавшимися голосами тягучие церковные песнопения, и, видимо, поэтому совсем ещё юный подросток, порой впадал в недоступный ему прежде религиозный экстаз. Нередко, словно наяву, с мальчиков исчезала вся одежда и они, абсолютно обнаженные, с задорно торчащими вверх ещё безволосыми морковками, внезапно обзаводились белыми крылышками. И вот уже не люди, а прелестная компания из маленьких ангелов-херувимов под чарующие звуки величественного органа взлетала к потолку и какое-то время парила там, подсвеченная слюдой из разноцветных окон, в окружении изумительно красивых райских павлинов и бабочек. Впечатление от увиденного было настолько сильным, что остатки этого экстаза оставались в мозгу у Джека даже тогда, когда он, истово перекрестившись, заходил в тёмную неприметную кабинку, к нетерпеливо поджидающему его падре Франциску, который довольно своеобразно исповедовал не столь искушённого в интимных делах мальчугана, предварительно прочитав ему короткую проповедь о полезных для души и тела свойствах прелюбодеяния, раздев его догола и обслюнявив поцелуями атласную грудь, а затем, заткнув рясу за пояс, втыкал свой неимоверно здоровый, обмазанный в лампадном масле член в маленькую, тогда ещё не слишком разработанную попку. Джек, находясь в плену у ангельских напевов, во время всей процедуры, старательно терпел обжигающую сильную боль. Потом всё вполне благопристойно заканчивалось, и мальчик, со слезами на глазах, возвращался к умилявшейся при виде расчувствовавшегося ребёнка матушке, относившей его заплаканную рожицу к нисхождению на отрока несомненно обитавшего в исповедальне святого духа. И лишь только через два месяца сие непотребство случайно вылезло наружу, и то, оттого, что по недосмотру одного из служек, в кабинке кончилось лампадное масло, а раздухарившийся от безнаказанности и, не имевший никаких сил терпеть, пока принесут новое, святой отец, в пылу греховного вожделения, сильно порвал отроку жопу. Скандал кое-как удалось замять. Дело кончилось сотней гиней, которые напуганный до смерти падре, стоя на коленях, умолил взять впавших в ступор родителей, а также двумя неделями нахождения очищенного от грехов отрока на больничной койке, где молоденькие медсестрички с большим удовольствием трижды в день мазали ребёнку треснувший анус йодом и делали тёплые, очищающие клизмы. К слову сказать, неработоспособное состояние уже не девственной задницы не помешало Джеку в рекордно короткие сроки научить виртуозно делать минет, лежащего на соседней кровати смазливого двенадцатилетнего парнишку, попавшему сюда после неудачной попытки подглядеть в окно бани за моющимися местными красотками. А так как окно находилось на третьем этаже, то томимому интимным желанием мальчишке надо было добраться туда по водосточной трубе. И вот, когда искомое отверстие было уже перед ним, а получивший свободу, стоящий колом готовый к решающему бою писюн был зажат в кулаке, ветхий карниз, на котором умостились две обутые в стоптанные сандалии детские ножки рухнул от старости вниз. В результате маленького извращенца, с многочисленными ушибами, под скабрезные шутки пьяного извозчика немедленно доставили в лечебное учреждение. Процесс же выписки из больницы, в виду расставания с безотказным любовником, превратился для Джека в форменное мучение и он самым постыдным образом разревелся прямо около находившейся у входа статуи блаженного Августина. К слову сказать, нижняя часть тела у прославленного аскета и воздержанца, чтобы не было кривотолков, по приказу свыше, была завешана полуслепым дворником Антуаном попавшейся под руку драной тряпкой. Да так удачно, что одна из дырок приходилась прямо напротив искусно вылепленного могучего члена скульптуры, что было истолковано проводившим бывшего пациента медперсоналом, как неким актом очищения, который святой дух ниспослал на невинное, совращённое дьяволом чадо. *** Мои костюмы менялись по мере того как я рос. У них были жилетки — но не малиновые! Серые, в тон пиджакам, с крошечными пуговицами до самого верха и черным галстуком. Лучшей частью моего наряда были туфли. Черные и изящные, из мягкой кожи, со шнуровкой, как у сапог, с аккуратными шнурками крест-накрест, они выглядели очень привлекательно. У Джорджи была примерно такая же одежда, хотя, когда он был младше, он иногда надевал свой черный бархатный костюм. Было удивительно видеть одежду, которую Джорджи носил всё свое детство — в огромном кожаном альбоме имелись его фотографии. В возрасте пяти лет он носил костюмчик с круглым воротничком, бриджи до колен, лосины, миленькие сапожки и огромную круглую шляпу. В три года вы могли бы поклясться, что он девочка. Волосы у него были длинными и вьющимися, и он носил — ну, другого названия для этого нет — платьице. Его обшивали тесьмой и носили с пояском. Из-под подола выглядывали панталончики с кружевными краями. Я крепился, чтобы не расхохотаться. Тётя Луиза была добросердечна и очень сентиментальна. Она была похожа на человека, живущего в картинной рамке. В рамках социальных условностей и общепринятых выражений чувств она разыгрывала счастливую, приятную роль. А если выйти за рамки картины, то вы оказывались вне пределов её досягаемости. Она не могла помочь никому, у кого имелась настоящая проблема, это было за пределами её опыта. Но я не решаюсь её критиковать, потому что очень ценю то, что она смогла мне дать, то, что проникло в мою натуру. Она обладала очень ощутимой добротой. Посиделки с тётей Луизой были обычной частью организованного распорядка жизни в этом доме. Гостиная представляла собой пышное и красивое, богато обставленное убежище. Над камином на каминную полку свисала темно-красная бахрома с фигурными кисточками, а по обеим сторонам очага были заставленные полки с украшениями и маленькими коричневатыми фотографиями в круглых красных бархатных рамочках. Комната была темной из-за тяжелых темно-красных штор и нескольких слоёв чего-то похожего на желто-кремовую сетку. Маленькие скатерти с бахромой висели на всех креслах, по углам стояли напольные вазы и лампы, маленькие, обитые гобеленом скамеечки для ног, которые мы с Джорджи могли поставить для себя, и шезлонг цвета шелковицы, в котором обычно полулежала тётя. Ночью комната освещалась газовым пламенем из изящных, с орнаментом, газовых рожков, а тётя Луиза сидела и шила. Боюсь, она невольно вызывала у меня плохие воспоминания. Вещи, которые она шила, были легкомысленными вещицами, которые дамы делают ради удовольствия: лоскутки ткани для спинок стульев, вышитые инициалы на салфетках, маленькие букетики анемонов, которые должны были выглядеть как на картине. Осмелюсь предположить, что она ни разу в жизни не пришивала пуговицу к рубашке. Религия занимала важное место в нашей жизни — она управлял всем, что мы делали. Она исходила от моего дяди, который был главой дома, кладезем и источником всей мудрости. По воскресеньям мы все ходили в церковь дважды в день, а иногда и трижды. Когда мы не были в церкви и не ходили туда-обратно, то сидели и молча изучали свои души на предмет изъянов, даже во время еды, и было ещё полчаса в кабинете дяди, когда все сидели, сложив руки и потупив глаза, а дядя направлял наши мысли на вопросы греха и уныния. Мы узнали, что бог ненавидит удовольствия и веселье, и что добродетелью, которую он больше всего ценит, является послушание, особенно в детях, которым приходилось слушаться почти всех, в отличие от взрослых, которые должны были повиноваться лишь богу. Мы слушали о необходимости кротости и самоконтроля, и о надвигающейся важности Труда. Если бы мы заполняли все наши часы бодрствования Трудом, у нас не было бы времени на Грех, и мы не впали бы в Нищету. Нам важно напоминали, что ночью мы вполне можем умереть, и просили подумать, насколько мы готовы к подобному. Дядя так же рассказывал о таинственном труде, с которым он, казалось, был хорошо знаком, и который назывался «Книга жизни Господа», и он часто спрашивал, думаем ли мы о том, чтобы наши имена оказались в нём. В перерывах между церковными службами мы разучивали гимны, и таким образом нас можно было выставить особенно святыми, потому что мы могли петь, не пользуясь своими сборниками гимнов. Довольно пугающе, но мы с Джорджи действительно выглядели святыми. С нашими розовыми лицами, голубыми глазами и длинными волнистыми волосами можно было подумать, что мы являемся кандидатами на роль херувимов. Дамы с умилением во взглядах ласково гладили нас по головам. Грозные предостережения моего дяди о гибели и возмездии меня не слишком беспокоили. Я думал об «Адском огне» и «Вечном проклятии», но не связывал их с собой. Конечно, я согрешил у мадам Розы, но я не каялся, работая в скобяной лавке, и ныне не грешил. На самом деле у Армитиджей я постоянно исполнял божью волю — посещал церковь, усердно трудился, слушался старших, был вежлив, и поэтому не обращал внимания на угрозы. Размышления о Грехе и Возмездии было всего лишь ещё одной вещью, которая происходила в течение дня у Армитиджей, вроде еды ножом и вилкой или изучения Ужасных Ритуалов в Индии. В Олдгейте мы вполне обходились без этого, так что я не беспокоился о том, что умру ночью. Перед сном я сворачивался калачиком на чистых и душистых простынях, а приятный звук бака с горячей водой, булькающего под крышей поблизости быстро отправлял меня в сон. IV Однажды солнечным днем мы с тетей Луизой вышли в сад, сели на деревянную скамью на две принесенные мною подушки и стали рассматривать фотографии. Фотоальбом представлял из себя красивую книгу в темном кожаном переплете. Страницы были из плотного картона, края выкрашены золотом, а сама книга закрывалась на металлическую застежку почти в два квадратных дюйма. Портреты внутри были очень строгими и постановочными, а на страницах их окружали нарисованные вьющиеся растения и изящно окрашенные цветы. Я уставился в глаза хмурого джентльмена, окруженного лилиями, пытаясь проникнуть за пределы застывшей неподвижности позы. — Он тот, кто… прогнал мою мать… — начал я. — Ты не должен так думать об этом, — упрекнула меня тетя. — Да, это ваш дедушка Хиллард, и он делал только то, что считал правильным. Видишь ли, он хотел для своих дочерей самого лучшего. Он хотел, чтобы мы удачно вышли замуж. Если молодая девушка удачно выйдет замуж, то оставшаяся часть её жизни сложится сама собой, если она будет усердно трудиться в очах Господа. Вид у него суровый, я знаю. Конечно, он не всегда так хмурился, он мог быть и очень веселым. Он ужасно любил нас. Когда Эмма ушла из дома, это, может быть, даже вызвало множество переживаний с его стороны. И походило на пощечину за всю его заботу. — А бабушка… она согласилась с ним? — Она всегда принимала его мнение, как и подобает хорошей жене. Конечно, она была ужасно расстроена, но она понимала, что мой отец прав. Они так никогда и не смогли принять этого человека — твоего отца — в семью. Они с самого начала ясно дали понять это Эмме. — Но у неё приятное лицо. Я представляю, как она кладет руку ему на плечо и говорит: «О, ради меня, не будь таким суровым», — серьезно сказал я, бессознательно вспомнив строчку из «Линвудского сквайра». — И, возможно, он бы отвлекся от своей Суровой Цели. — Ах, нет, Уилли, все было не так, — она слегка улыбнулась. — Знаешь, он не выбросил Эмму в снег декабрьской ночью. Во-первых, маме нехорошо было пытаться отговаривать папу от его решения. Это подорвало бы его авторитет. Муж, видишь ли, глава семейства. На него ложится бремя забот и тревог, и на его плечи возложены обязанности, связанные с правильным ведением домашнего хозяйства и семьи. Отец всё время хранил спокойствие. Он был принципиальным человеком и всегда знал, что правильно, а что нет. Со стороны Эммы было неправильно не слушаться его, а со стороны нашей мамы было бы неправильно вмешиваться. Не думай, Уилли, что Эмма была бедной, слабой девочкой с поникшей головой. Твоя мать в молодости была очень упрямой и трудной. Честно говоря, она была довольно буйной, и ей ничего не стоило дать мне пощечину и отобрать мои игрушки, я ведь была намного младше неё… Она прямо заявила, что выйдет замуж за этого Чарльза Смита, и что если никто не даст своего согласия, она уйдет с ним из дома и станет строить жизнь по-своему. — Вы видели моего отца? — Да, но помни, речь идет о том, что было двадцать лет назад, и я была не совсем взрослой, я знала только то, что мне говорили. Но да, я видела твоего отца, только, кажется, всего два раза, потому что ему были не рады. — И?.. — спросил я нетерпеливо. — Каким он был? Что ж, он был очень красивым молодым человеком. И у него были волосы такого же цвета, как у тебя. Говорил он тихо и, кажется, застенчиво, но я полагаю, что его сдержанность скрывала сильную и упрямую натуру. Он приходил к нам домой, чтобы починить стулья. — Хотел бы я, чтобы его сфотографировали! — Поверь мне, если бы это случилось, то его сей же час убрали бы! Мы должны были никогда больше не упоминать его имя. — Почему он никому не нравился, если он выглядел очень привлекательно? — Милый, лично он был очень привлекательным. Но у него не было дома, и его занятие было таким ненадежным… Он ходил из дома в дом, чиня мебель. Видишь ли, он был не совсем бродягой, но, кажется, дедушка причислял его к лудильщикам и к тем путникам, которые возят свои товары из города в город. Он был Неустроенной Персоной. Он даже не из этой части страны… о, из Мидлендса, полагаю. А потом, понимаешь, когда мы узнали, что он принадлежит к одному из тех ужасных Союзов, и подобное нельзя было терпеть… — Почему? — Конечно же, ты слышал о них? Если мы должны обсуждать это, Уилли, то всё, что я могу сказать — это очень грязное дело, и порядочные люди в подобное не вмешиваются. — Простите, я просто этого не понимаю. — Они приходят с севера [Лондона]. Они объединяются, ломают машины и нападают на людей, которые дают им работу. Это хулиганы, которые много пьют, пытаются свергнуть своих работодателей и замышляют тайное против Королевы. Плохие люди, Уилли, угрюмые и неблагодарные. Мне очень жаль, я уверена, что твой отец не был злым, просто очень заблуждался, и может быть его обманом заставили поверить в лучшее… Если бы он держал это при себе, было бы лучше, но, к сожалению, он взял Эмму на одно из их собраний. Собрание! Её тон наводил на мысль о ритуальном осквернении могил с последующей оргией. — Да? — спросил я. — Что за собрание? — Очевидно, есть плохие люди, которые разъезжают по стране и произносят речи перед толпой, пытаясь убедить её согласиться с их образом мыслей. Такое вот собрание. Я нахмурился и задумался. Для меня это звучало в высшей степени разумно. — Хватит, Уилли, — сказала моя тетка. — Это неприятная тема и незачем её развивать. Достаточно сказать, что твой отец был человеком с идеями, которые твой дед не одобрял, и поэтому его не поощряли посещать наш дом. — Да, понимаю, — вежливо отозвался я. — Простите, что настаивал. — Давай закончим перелистывать страницы, — сказала она, с приятной улыбкой меняя тему разговора. — Это отец твоего дяди. Тебе не кажется, что Джорджи немного похож на него? — А на кого похож я? — поинтересовался я. Она задумалась. — Я думаю, ты должен быть похож на Смитов, не так ли? Я не вижу никакого сходства с тобой в этих джентльменах с бакенбардами! Даже у дам лица иной формы — круглые, как у Джорджи. Твоё более заострённое, зато утонченнее. — У Джорджи есть все его бабушки и дедушки в этом альбоме, — вздохнул я. — А у меня только половина. У меня могут быть живые бабушка с дедушкой, двоюродные сестры и тети с темно-рыжими волосами и утонченными лицами, а я так никогда и не узнаю какие они. Как будто часть меня всегда будет отсутствовать. Ответа на этот очевидный факт не было, и мне стало немного жаль себя. — Моё намерение сегодня, милый, состояло в том, чтобы сделать тебя счастливым, — заметила тётя, — а не недовольным. Послушай, Уилли, это значит, что у тебя есть то, чего нет ни у кого из нас: тайна! В то пространство, в котором ты не знаешь своих родственников, ты можешь поместить всё, что тебе нравится. Ты можешь поместить туда что-нибудь красивое. Можешь заполнить его тем, что могло бы быть, и таким образом оно всегда будет меняться и всегда будет особенным. Я был очень доволен этой идеей. Заложил её в себя и примерил. Я был другим — я был загадочным. Как принц-подменыш из сказки, скромно подумал я. V На следующий день на уроках, когда я сидел за столом, составляя кропотливый список вещей, которые мы ввозили из-за границы, мне вдруг пришло в голову, что мистер Ирвинг разбирается в крупных и важных вопросах. — Союзы плохие, мистер Ирвинг? — спросил я. — Что заставило тебя задать этот вопрос? — Мой папа был в одном, и дедушка сказал, что если наша мама выйдет за него замуж, ей придется уйти. Она вышла за него замуж, и они ходили на союзные собрания. Тетя Луиза говорит, что это неприятная тема. — Действительно, Уилли, я склонен согласиться, когда это происходит посреди урока географии. Пожалуйста, продолжай составлять список. — Да, мистер Ирвинг, — разочарованно протянул я. Через некоторое время мистер Ирвинг сказал: — Теперь, Джорджи, я бы хотел, чтобы ты сходил на кухню, и не причиняя беспокойства миссис Брэддон и не беспокоя её, посмотрел, сможешь ли ты принести мне пять примеров продуктов питания, которые мы импортируем, и пять примеров продукции, выращенной в домашних условиях. Только маленькие образцы, Джорджи, а не мешки! Ты сможешь это сделать? — О да, мистер Ирвинг, — довольно сообщил Джорджи, а я скривился от зависти, когда он ушел с урока с таким веселым заданием. Когда за ним закрылась дверь, мистер Ирвинг сказал мне: — Ответ на твой вопрос — нет, Уилли. Я моргнул, пытаясь вспомнить, каким был мой вопрос. — Чем занимался твой отец? — спросил он у меня. — Он был плотником. — Всеобщий союз плотников имеет безупречную репутацию, тебе не нужно стыдиться любой связи с ним. Позволь мне кое-что тебе объяснить, Уилли. Он говорил быстро тихим голосом. — Каким бы добрым и благонамеренным ни был человек, он или она может составить мнение только на основании имеющихся в его распоряжении фактов. Если вместо фактов человек услышит дикие слухи или предвзятые разговоры, то он передаст искаженную информацию. У каждого вопроса есть две стороны, и то, что для одних является злом, для других является борьбой за справедливость. Меня это очень сильно волнует. Я не совсем понимал смысл сказанного им, но почувствовал настойчивость в его голосе и с некоторым шоком осознал, что он намеренно отослал Джорджи из комнаты, чтобы мы могли поговорить. Я ощутил заговорщический трепет, будто находился в маленькой комнатке загородного поместья, где, по слухам, Круглоголовые замышляли убийство короля. — Не могли бы вы рассказать мне о них больше? — попросил я. — Нет, не могу, — ответил он, криво усмехнувшись. — Если ты задумаешься, то поймешь почему. Смею предположить, что, если кто-нибудь услышал бы, что такая тема хотя бы упоминалась, меня призвали бы к ответу. То, чему я могу учить тебя, очень строго регламентировано. — Вы же не станете учить нас дурным вещам? — я заплакал. — Нет! Всё, что я говорю вам, честно и искренне. Только ограничено, вот и всё. Исключительные вещи. Я должен преподавать в рамках, настоятельно продиктованных мне. Я заговорил только потому, что почувствовал — ребенку не нужно нести бремя сомнений и страхов, что его отец мог быть плохим, тогда как его предполагаемое преступление было на самом деле разницей во взглядах. Так что будь уверен на этот счет. Когда ты станешь старше и выйдешь в мир, задавай вопросы и исследуй, узнавай и формируй собственное мнение. Не позволяй обществу навязывать свои взгляды, а ищи ответы в собственных голове и сердце. Ты понимаешь меня? — Да, в основном. Большое вам спасибо.