Туманы Лондона

      Должно быть, мне было около четырнадцати, когда мистер Пирсон пришел, чтобы выступить в церкви. Пришёл и ушёл, даже не подозревая о проблемах, которые он причинил дому Армитиджей. К тому времени со мной произошли впечатляющие изменения: у меня появились волосы! Они были прекрасны. Я лежал в постели, поглаживая их, и — ох! — это было приятно. Я знал, что это хорошо, потому что видел их у Чарли, поэтому не испугался и не обеспокоился, а был просто очень доволен. Они были почти совсем такого цвета, как мои волосы на голове. После ванны они блестели настоящим глянцем. И вместе с этим прекрасным проявлением все остальное там, внизу, стало больше и тяжелее, и у меня под мышками появились вьющиеся волоски, а на ногах — светло-каштановые, как у Чарли. Как всё это было интересно! Эти изменения, очевидно, заметили и другие, потому что мне пришлось перестать принимать ванну с Джорджи. До той поры мы сидели лицом друг к другу в пене и паре, и вдруг, без объяснений, у нас оказалось разное время купания, а миссис Брэддон перестала заходить, чтобы проверить, помыл ли я за ушами. Изучение секретов моего тела затронуло старые струны моего прошлого. Я наслаждался своими сомнительными знаниями. Я думал, что знаю о реальной жизни больше, чем мои пуританские родственники. Я знал то, чего не знали обычные люди — что, например, в Сити есть джентльмены, которые проводят вечера в таких местах, как у мадам Жужу, и как желания могут воплощаться в жизнь. И я знал, что мужчины ввинчивают другим мужчинам, и это обычное дело, и что это может быть мило, а может оставить тебя грязным. А ещё я понял — если буду думать о таких вещах в постели, пока глажу себя, рано или поздно соки брызнут мне в руку, и это будет очень приятно. На самом деле я делал это так часто, что стал очень ловким, и не оставлял после себя грязи. Сначала, когда это застало меня врасплох, осталась липкая лужица, которая высохнув, испачкала простыни, хотя и была белой. Я научился использовать полотенце для рук. Получалось прекрасное плотное место для этого, а потом оно высыхало и выглядело как мыло или моющее средство. Поначалу это было, в основном, просто способом держаться рядом с Чарли, как поддерживая его живущим в моей голове. Если день выдавался не очень хорошим, я всё равно мог оставаться счастливым, ожидая ночи. Тогда ложиться спать было настоящим удовольствием, и я, дразня остатки ощущений, откладывал и оттягивал момент перехода от фактического одиночества к наслаждению. Мне кажется, что именно после выступления мистера Пирсона в церкви наступил переломный момент, когда Чарли перестал быть непоколебимым, добрым, сильным, любящим другом. В моих фантазиях всё это перешло к Джорджи. Позвольте объясниться насчет этого мистера Пирсона. По некоторым воскресеньям, а также на проповеди и никогда, к сожалению, вместо проповеди, к нам приходил Приглашенный Оратор, пытавшийся побудить паству пожертвовать деньги на Благое Дело. Это были и леди, нуждавшиеся в деньгах, дабы обучить других дам быть медсестрами, и джентльмен, выступавший от имени вдов моряков, и множество миссионеров, некоторые даже из Китая. Мы видели фотографии Язычников в книгах Джорджи. Обычно они держали копья и скакали с безумными гримасами, в то время как миссионеры стояли с Библиями в руках, выглядя величаво и благочестиво. Язычники носили маленькие панталончики. Это было изобразительной условностью, дабы не расстраивать маленьких детей и не оскорблять дам. На самом деле их зады были совершенно голыми. Стоял октябрь. Мы прошуршали по опавшей листве и теперь сидели на скамье в ряд. Я находился в самом конце, проделав ряд сложных маневров, чтобы не сесть рядом с дядей. Наш Приглашенный Оратор, мистер Пирсон, собирался рассказать о приюте для мальчиков на Гофф-стрит. — Я хочу рассказать вам, на что это действительно похоже, — произнёс мистер Пирсон. Тётя Луиза рядом ощутимо напряглась. Я почувствовал, потому что она сидела по другую сторону Джорджи! Мистер Пирсон стоял очень прямо. У него были каштановые волосы, темные, густые, почти до плеч, — а одежда выглядела поношенной. Костюм был настолько изношен, что брюки вытянулись на коленках. На жилете виднелись блестящие пятна там, где ткань истончилась. Мне было интересно, сколько же ему лет — тридцать? Лектор обладал впечатляющим профилем с резко очерченным подбородком. Говорил очень хорошо, жестикулируя в самые острые моменты, и, поверьте, довольно часто. У него был прекрасный мелодичный голос, и он использовал его как актер, говоря почти театрально, чтобы затронуть струны наших сердец. Делал паузы для пущего эффекта. Четкие округлые гласные — о да, он говорил очень правильно, ничего из ваших «не» да «чего». Я впитывал этот тон, словно губка — воду. Затем в его речи начало пробиваться: «…Невообразимое убожество… крысы… двадцать мальчиков в одной убогой заброшенной комнате… грязь… лохмотья… корка хлеба в канаве…» Один из этих чертовых благодетелей, сказал Гарри, они проникают повсюду. «Он забирает мальчишек, и они поют чёртовы гимны». Я тогда хихикнул. Но ныне, когда я стал образованным мальчиком, я стал более осведомлённым. Я слышал, что мистер Пирсон на самом деле делает для мальчиков — даёт им образование, готовит ребят для армии, ищет им возможности эмигрировать в Канаду и Южную Африку, чтобы работать там на фермах. Он рассказывал о своих прогулках по ночным улицам, о полуголодных тюках тряпья, которые были мальчишками, слишком напуганными, чтобы идти домой; о других, у которых вообще не было дома и они ночевали у реки, сбившись в кучу, умирая от холода — мальчики, до того обездоленные, что у них не было даже одежды. Голые мальчики, вот что он сказал на самом деле. Я охнул. Никто не говорил слово «голый» в доме Армитиджей. К своему ужасу, я обнаружил, что постыдно возбужден. Голые мальчики! На самом деле мой член вскочил, и от смущения мне пришлось прикрыть его сборником гимнов. Не знаю, потрясло ли ещё кого-нибудь звучание этого слова в церкви, но ощущалась явственная атмосфера Сентиментальной Озабоченности, своего рода Потрясенного Сочувствия, связанного с благонамеренностью и отстранённостью. Как будто тоже ощутив всё это, мистер Пирсон тут же принялся разрушать эту атмосферу. — Я хочу, чтобы вы забыли о благочестивых картинках, — заговорил он. — Давайте не дрогнув взглянем правде в глаза. Я не говорю о святых детях, набрасывающих свои живописные лохмотья на тонкие плечи и взирающих ввысь. Я говорю об изменении отношения, о предотвращении чудовищной неизбежности преступлений огромного масштаба. Он сказал нам, что это не милые крошки с красивыми лицами, а мальчики, которые обратятся к преступлениям, как естественному результату своего неописуемо мрачного положения. Он рассказал нам правдивую историю жизни мальчика, родившегося в некоем притоне, знакомого с джином, ежедневно избиваемого своим отцом, брошенного своей пьяной матерью, воровавшего и крадущего в мелких масштабах, пока порочная сеть организованной преступности не завладела им и его не использовали для грабежей и воровства, и, в конце концов, он был зарезан в переулке и оставлен умирать. Для этих мальчиков, сказал он, нет ничего, нет надежды, нет спасения, пока не нарушится эта модель и мальчик не будет удален из подобной материальной ситуации. Такие мальчики, по его словам, вырастают с неприглядным и вполне понятным отношением, что общество настроено против них. Они враждебны, злы, и подозрительны в отношении помощи. — Это реальность, — сказал он, — это так и есть. И поэтому для вас намного труднее попытаться помочь им, как если бы они были смиренными и благодарными. Они ожесточены и извращены, но как же отчаянно они нуждаются, нелюбимые, грешные жертвы. Он сказал, что приют для мальчиков на Гофф-стрит совсем мал: буквально капля в море. Он работает благодаря благотворительному гранту. Там принимали мальчишек с улицы, и никому никогда не отказывали в помощи. Пребывание было кратким: мальчикам помогли улучшить положение, и на их место приходило ещё больше. Постоянно требовались деньги, и их всегда не хватало, потому что город выбрасывал обездоленных ребят, как море коряги и всякий мусор. — Если бы мы отдали всё, что у нас было, — сказал он взволнованным тоном, — и этого было бы недостаточно. Никогда не будет достаточно. О! — подумал я, завороженный. Я был покорен. Я бы отдал всё, что у меня было — не то чтобы я что-то имел. Я подумал, что он похож на Иисуса, стоящего перед всеми и говорящего вещи, которые люди не хотят слышать, с алтарем позади него и в рыжеватом солнечном свете, отражающимся в золоте одинокого креста. Публика хотела услышать, что мальчики скромны и слабы, довольны получаемым объедкам. Он же сказал им, что мальчики жестоки и обижены на них. Они хотели услышать, что небольшой сбор все изменит. Он сказал им, что всё, что бы они ни дали, вряд ли вызовет даже рябь на поверхности. Но как сильно он это сказал, как бесстрашно и откровенно! Он был подобен мученику. Я почти ожидал, что кто-нибудь метнет в него копье. Его слова были яркими и вызывающими тревогу. Он бросал вызов благополучным людям, собирающимся вернуться к своим воскресным обедам. Они не могли притворяться, что не услышали или не узнали. Он был лучшим Приглашенным Оратором из всех, он был захватывающим! Он был намного лучше миссионеров из Китая. Я глянул вдоль ряда дубовых скамей, поверх кудрей Джорджи, любопытствуя, как воспримут это мои родственники. Они сидели с очень достойными лицами, дядя был неприступен как скала, а тетя Луиза, защищая Джорджи, обнимала его рукой, вздернув подбородок в явном неодобрении. Мистер Пирсон заканчивал свою речь. Теперь его голос был тих и безмятежен, но, как мне показалось, тлел от контролируемой страсти. Я вдруг подумал о мистере Ирвинге, говорящем: «Я очень сильно переживаю по этому поводу». Мистер Пирсон очень сильно переживал. Я вспомнил, как Чарли говорил: «Это несправедливое общество, Джекки». Приятно, когда все люди, которые тебе нравятся, согласны друг с другом. Мистер Пирсон теперь зачитывал отрывки из писем своих мальчиков, добившихся успеха. «…Благодаря вам я начинаю новую жизнь… Теперь я фермер, у меня есть земля… Если бы не приют для мальчиков на Гофф-стрит, я бы сейчас сидел в тюрьме, а то и похуже…» Он доказывал, насколько хорошо и значимо было его заведение. Я представил его идущим по тускло освещенным улицам, несущим надежду и спасение. Как он рисковал! На него могла напасть банда беззаконников! Но он выглядит так, словно может позаботиться о себе, оценивающе подумал я. Он был красиво сложен, гибок, широкоплеч, худощав… Прежде чем я успел это осознать, мой своенравный разум сорвал с него незавидную одежду, оставив его голым. Да! Это слово! Я покраснел и тугой воротник сдавил мне горло. Пришлось раскрыть сборник гимнов над промежностью, будто фиговый листок. Мне страстно захотелось прикоснуться к себе. Я был в шоке от самого себя, но кошмары продолжились. Я сунул руку под утлый сборник гимнов. «Грешник, грешник!» — говорил я себе. Я же в церкви! Но я по-прежнему видел его голым. Он поблагодарил нас за внимание. Вряд ли он осознавал, что пробудил желание в членах — во всех смыслах — собрания. Пока я сидел возбужденный и взволнованный, послышался общий шорох и шарканье, люди готовились к финальному гимну. Потом мы все встали, и в пении я смог собраться. Я с энтузиазмом присоединился к хору голосов, чувствуя облегчение из-за того, что мое возбуждение угасло в религиозном рвении. Как уместно для мистера Пирсона звучал этот гимн! Кто хочет увидеть истинную доблесть, пусть приходит сюда! Никакие враги не остановят его мощь! Нет никакого уныния! О, я так надеялся! Я очень надеялся, что мистер Пирсон отправится домой умиротворенным и удовлетворённым, и не почувствует себя сломленным грандиозностью задачи. После всех молитв, благословений и частных коленопреклонений для прочтения души мы все вышли и преподнесли свои подношения. Дядя, внеся от своего имени тайную сумму, выдал нам с Джорджи по три пенса каждому, для нашего внесения. Я нахмурился. Это показалось не слишком большим подношением, учитывая чудовищный масштаб проблемы. По дороге домой все, как обычно, молчали. Идея заключалась в том, что следовало поразмыслить о проповеди, позволив ей впитаться в разум, как патоке вокруг печеного яблока. Однако было совершенно ясно, что моя тетя раздражена. За воскресным ужином состоялся разговор. — Это чудовищно, — возмущенно сказала тётя Луиза, — что такие разговоры могут быть разрешены в церкви, в присутствии детей. Я чувствую себя очень оскорбленной! Я не допущу, чтобы Джорджи подвергался грубым описаниям жизни порочных людей. Джорджи подвергался?! А что со мной было в тот день? Даже просто фраза заставила мой член дернуться. — Этот товарищ преувеличивает, — пренебрежительно произнес дядя. — Не забывайте, что ему нужны деньги. Ему требовалось подтолкнуть людей к благотворительности. — Эта история, которую он рассказал, — сказала тётя, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу в жесте отчаяния. — Я никогда не слышала подобных ужасов, но упоминать об этом в церкви?! Какая жестокость! И настаивать на том, что они раздеты — это было непристойно. — Говорю вам, он преувеличивает. Давайте выкинем всё это из головы. Яблочное пюре? — Джекки! — настойчиво потребовала тётя. — Ты когда-нибудь видел, как кого-нибудь зарезали на улице? — Нет, тётя. — Вот видишь, — пожал плечами дядя. — А теперь, Луиза… — А мальчиков, которые целыми днями лежат под одеялом, потому что у них нет одежды? — продолжала настаивать моя тетя. — Нет, тётя. — Что ж! — воскликнула тётя Луиза. — Если это было преувеличением, то всё еще хуже, потому что он приукрашивает факты ради своей цели! Меня бросило в жар. Я не мог сидеть сложа руки, позволяя обвинять мистера Пирсона во лжи. — Я не видел подобного, — сказал я, — потому что не жил в таком месте. — Ты жил в трущобах, — запротестовала тетка. — Ты бы видел всё это, если бы подобное было так распространено, как он это изобразил. — Нет, — возразил я, — бедность бывает всякая. Мы старались выглядеть прилично. Но рядом было место, называемое Переулком, и оно было похоже на то, что он описал. Я никогда не видел, чтобы кого-нибудь зарезали… — Вот именно, — поддакнул дядя. — …но в школу пришел мальчик, который был совершенно голым, — вызывающе сказал я. — Просто в шали. Когда она упала, он был… (тут я глубоко вздохнул)… голым под ней. Последовало что-то вроде всеобщего сглатывания, и все деловито зазвякали ножами и вилками. — Что же случилось дальше? — выдохнул Джорджи, с сияющими глазами и поглощенный сказанным, с открытым ртом и вилкой, застывшей в воздухе. — Вы видите! — воскликнула побледневшая тётя. — Это как раз то, чего я хотела избежать. Это беспокоит ребенка. Нам не следует говорить о подобных вещах. — По крайней мере, — ханжески заметил дядя, — мы выполнили свой долг. Приняв Джека в наш дом, мы дали возможность одному мальчику достойно начать жизнь. Сегодня ночью один мальчик будет спать спокойно. — Оу! — вырвалась у меня. — Один мальчик — хорошо, но есть ведь и ещё! Все уставились на меня, особенно дядя, который принял очень неприветливый вид. — Объясни своё замечание, Джек, — холодно сказал он, выпрямляясь на стуле, будто кол проглотил. Он всегда вызывал у меня пересыхание во рту. Я облизнул губы. — Но, сэр, — начал я храбро, — несмотря на то, что у меня теперь хороший дом, и хотя мы сидим здесь, есть мальчики, которые всё ещё голодают, воруют и мерзнут, потому что недомные. — Бездомные, — важно поправил Джорджи. — Это неблагодарность? — прищурившись, спросил дядя, глядя мне в глаза. — Нет, сэр. — Я рад это слышать. А теперь предположим, что мы прекратили этот неприятный разговор. Он не способствует хорошему пищеварению. — Сэр, — простонал я, — мы можем дать? Моя тетя выглядела встревоженной и бросила на меня предостерегающий взгляд. — Мы дали, — ледяным тоном сказал дядя. — Да, однажды, — сказал я, — но там всегда есть мальчики — и это продолжается. Если мы дадим один раз, мы забудем. — Джек, ты начинаешь переходить границы вежливости, — произнес дядя. — У меня нет денег, — продолжал я, — но я могу отказаться от воскресного ужина. Я знаю, что мясо стоит дорого, и то, что я сэкономил, могло бы пойти в приют для мальчиков и накормить голодающего мальчика. — Молчи, дитя, — рявкнул дядя. — Но, сэр… — Джек, я приказываю тебе замолчать, а после еды ты пойдешь ко мне в кабинет. Подавленный и угрюмый, я опустил глаза и съел свой обед. — Я тоже откажусь от воскресного ужина, — великодушно заявил Джорджи. — Я хочу накормить голодающего мальчика. Это только усугубило ситуацию. — Играть на добродушии Джорджи… — возмутилась тётка. — Милый впечатлительный ребенок жертва любого, кто сможет повлиять на его нежные чувства… После еды я предстал перед дядей в его кабинете. Полки кабинета были заставлены книгами в хороших переплётах, придавая комнате особый тон, в основном на ботанические и медицинские темы. Вдали за окном виднелось тусклое желтолистное дерево, поникшее от недавнего дождя, и небо, похожее на серую акварельную мазню. — Мне не хотелось вести этот разговор за обедом, — сказал дядя, скрестив руки, сидя за своим письменным столом. — Однако я подозревал, что рано или поздно он произойдет. Я стоял, вытянув руки по швам, что, без сомнения, придавало мне слегка изворотливый вид. Мне всегда было очень трудно смотреть ему в глаза. — Джек, — сказал он, — мы с твоей тетей долго обсуждали вопрос о том, должны ли мы принять тебя в наш дом, все месяцы с того момента, как мы впервые получили сообщение от твоей покойной матери. Мы прекрасно осознавали связанные с этим трудности. До сих пор ты в целом держался достойно. Мы были довольны улучшением твоей речи и тем, как ты относишься к урокам. Я отдаю должное Джорджи и мистеру Ирвингу за их труд, но теперь я понимаю, что наступает время, когда ребенок начинает расспрашивать и оглядываться по сторонам. В твоём случае прошлое, которое у тебя было, выставляет тебя в крайне неблагоприятном свете. Я имею в виду не только деградацию, которую пережила твоя семья из-за бедности, но и пагубное влияние на формирование твоего ума, которое могли оказать на тебя взгляды твоего отца. Я собираюсь ясно изложить тебе суть дела, Джек. Я не потерплю здесь подобного! Я нахмурился, пытаясь определить, на какие стороны меня он нападает. — Подрывные разговоры, — уточнил он. — Провокационные идеи. Их надо пресекать в зародыше. Пока ты в моем доме, я хочу, чтобы ты понимал, что должен соблюдать мои принципы. Касательно тебя это означает повиновение твоей тете и мне, и невмешательство в понятия, в которых ты не разбираешься. — Я кое-что знаю о бедности, — пробормотал я. — Если ты благодарен за то, что живешь здесь, за свою еду, одежду и образование, за шанс, который даст тебе в будущем возможность продвинуться в этом мире, то ты, безусловно, должен согласиться с тем, что самое меньшее, что ты можешь дать взамен — это уважение взглядов того, кто гораздо мудрее тебя, кто действует исключительно из принципов, связанных с твоими собственными интересами. — Да, сэр, — произнес я осторожно. Высказавшись, дядя немного успокоился. — Ты ничего не знаешь о мире, Джек. Всё, что мы можем сделать — это заполнить то пространство, в котором мы находимся, живя в соответствии с указаниями нашего Небесного Отца. Доброта, послушание, молитва — Он любит все это. Ты не можешь изменить целый мир. Бедные всегда будут с нами. Так сказал Господь. — Но сэр! — опрометчиво выпалил я. — Иисус изменил мир. Он вышел и сделал добро, прямо как мистер Пирсон. Мистер Пирсон подобен Иисусу. Касается бедняков — он с ними на улицах… Я иссяк. Я, конечно же, зашел слишком далеко. Дядя медленно встал, нахмурился и сдвинул брови. И обреченным голосом приказал мне назвать Десять Заповедей. Я покорно начал перечислять, считая их на пальцах. Я слышал звук своего голоса, пока произносил их. На этом этапе жизни мой голос звучал так, словно у меня постоянно болело горло — мой голос хрипел. Мистер Ирвинг сказал, что это явление характерно для мальчиков моего возраста. Особенно это проявлялось, когда я читал вслух. Когда я подошел к третьей заповеди, дядя приказал мне остановиться. — Богохульству нет оправдания, — произнес он. — Ты произнес имя Господа, бога твоего, всуе. — Я не хотел. Я только имел в виду… Я чувствовал себя неправильно понятым. — Это было очень грешное воскресенье для тебя, — заметил дядя. — Непристойные аргументы, раздражительность, и в качестве кульминации нарушение заповеди. У меня нет выбора, кроме как наказать тебя. Оскорбление бога в воскресенье — постыдно злой поступок, и иногда, Джек, я чувствую, что простые слова не действуют на тебя. Мне больно это делать, но я знаю, что так будет лучше. Протяни руку. Интересно, можно ли почувствовать неприязнь человека к тебе по длине его руки и по тонкой упругой палке? Я счёл, что можно. Или, лучше сказать, я так подумал потом, прокручивая всё это в уме и поглаживая болезненно ноющую руку. А в тот момент я был очень занят сохранением мужественной силы духа, но потерпел неудачу. Раньше мне никогда не давали шесть. У меня несколько раз было три — все за постоянную небрежность в речи и парочку проклятий. «Ты действительно хочешь, чтобы Господь ослепил тебя? Напомню, что ты воспользовался проклятием». После четвертого у меня начала дрожать вся рука, и мне пришлось просунуть под неё правую руку, чтобы удержать устойчивость для последующих ударов. Слёзы выступили у меня на глазах, и когда он закончил, я почувствовал себя так, словно держу раскаленный конец кочерги. — Остаток дня ты проведешь в своей комнате, — сказал дядя. — Ни к чаю, ни к ужину ты не выйдешь. Ты вел себя оскорбительно в глазах бога и в глазах тех, кто заботится о тебе. Надеюсь, тебе стыдно. — Да, сэр, — сказал я. Что ещё я мог сказать? — Будешь ли ты просить руководства, способного удержать тебя от дальнейших грехов? — Да, сэр, — мне пришлось вытереть щеки. Рука была словно из резины, став больше размером. Я по-прежнему не видел ничего плохого в сравнении мистера Пирсона с Иисусом, но я имел в виду это только в общих чертах. — А теперь я больше не хочу слышать от тебя глупых рассуждений. Ступай в свою комнату и облегчи совесть. Завтра начнешь новый день с помощью Отца Нашего Небесного, и обуздай свою угрюмую бунтарскую натуру. Выказывай должное послушание тем, кто знает лучше и больше не греши. Никакого чая! Никакого ужина! Я был потрясен. И тут я виновато вспомнил, как всё детство обходился без подобного, а ныне я здесь, надутый и обиженный, и всё потому, что мне пришлось пропустить свой чай. Наверху, в комнате, я поразмыслил о том, как, сам того не ведая, стал очень мягким и податливым. Неужели жизнь здесь, у Армитиджей, испортила меня, воспитав в ущерб честности? Оглядываясь назад, надо сказать, что ответ, конечно, утвердительный, но я не увидел это так ясно в тот конкретный день. Просто почувствовал, что меня наказали за идею, а не за то, что я поступил плохо. Им не хотелось трудностей со мной, я должен был пройти через их руки с минимальными проблемами. Не могу сказать, отхлестал ли меня дядя только потому, что искренне считал меня грешником, или потому, что был достаточно умен, чтобы увидеть в высказанном мной долю правды, но не мог принять мои слова, потому что они не соответствовали его философии. Однако я, безусловно, почувствовал, что он обрадовался поводу ударить меня, и меня отлупили палкой из-за личной неприязни. Это заставило задуматься о своеобразном рабстве моего положения. В доме Армитиджей у меня имелись свои преимущества, и я страстно желал их, но они имели цену. Меня учили и улучшали, но и шлепали за размышления. Если мне хочется тут остаться, придется научиться смирению. Я должен казаться послушным и никогда не возражать. И вот тут я разделился на две части. У меня была жизнь «Явная» и жизнь «Тайная». В «Явной» жизни я был правильным и уступчивым, усердно трудился над уроками и проходил через все внешние атрибуты, обязанности и даже удовольствия недели. В «Тайной» жизни я был восхитительно порочен. Позволял мыслям приходить и уходить, как им вздумается, размышлял о грязных подробностях своего прошлого и, что лучше всего, выдумывал истории, приносящие мне освобождение. А в центре всех этих историй был Джорджи.