Туманы Лондона

      Я лежу в постели и сосредотачиваюсь. Вблизи его волосы блестят золотом, маленький локон касается щеки. Щека у него горячая и мягкая, шея тоненькая. Быстро переношу его в другую обстановку. Замок с башнями, и я его хозяин. Мои придворные приводят Джорджи в длинном синем плаще, с ромашками в волосах. Когда я откидываю плащ, он совершенно голый. Я видел его голым. Он похож… когда вы делаете торт, кладете масло в миску и добавляете туда сахар, и перемешиваете всё это вместе, а оно становится рыхлым, и таков тон кожи обнаженного Джорджи. Тонкий светлый пушок на задней части шеи, узенькие плечики. Пухлый животик, вся его текстура кожи персиково-мягкая. О, а рот как бутон розы, а глаза сапфирово-голубого цвета. А какая нежная, бархатистая, пухленькая попка! Я подвожу его к кровати. Изысканное сооружение с парчовыми драпировками. Подойди, отдайся мне, я буду нежен. Я ложусь на кровать, целую вкусную шею и маленькие розовые соски. Я ЛОЖУСЬ НА НЕГО. Вся эта его гладкость. Я трепещу, прижимаясь к его губам, не нежно, будто с пожеланием спокойной ночи, а сильно, до боли. Он хнычет, но он у меня, он мой, и я покрою его любовным соком. Я несколько раз болел, когда мне было тринадцать и четырнадцать. Болезни лечили помпезно и с ритуалом. Не знаю, хорошо ли потакать болезни. Я чувствую, что мои болезни были частично связаны с тем фактом, что у меня была возможность болеть, и меня поощряли баловать себя. Болезни принимали форму лихорадки, и моя тетя вытирала мне лицо прохладной тканью, и трижды в день приносили поднос с лекарствами, а также много горячего молока и черносмородинового настоя. Однажды у меня распухла и заболела шея, и пока я выздоравливал, Джорджи читал мне сказки, сидя на стуле в другом конце комнаты. Потом у него распухла шея, и уже я читал ему сказки. Тётя сказала, что мы, должно быть, подхватили болезнь от каких-то детей в церкви. Джорджи в постели с распухшей шеей как никогда походил на персик. Врачу пришлось прийти к Джорджи, так как его телосложение было не таким крепким, как моё. В течение нескольких недель после того, как ему стало лучше, все обращались с ним так, как будто он был пушинкой чертополоха, которую могло сдуть ветром, а не пухлым маленьким мальчиком. В итоге, несмотря на то, что я болел, в основном, зимой, я полностью избавился от постоянного кашля, который у меня был большую часть моего детства — благодаря чистому воздуху, регулярным прогулкам и трехразовому питанию. Со всеми этими печеными яблоками, приготовленными на пару пудингами и горячим молоком, посыпанным корицей, я хорошо округлился. Я очень интересовался формой своего тела и довольно много её изучал. Волосы выросли до плеч и завивались, как у пажа эпохи Возрождения, с челкой на лбу. В основном, я был строен и гибок. У меня никогда не было излишков в области ребер, а живот был очень худым, демонстрируя бедренные кости. Однажды, сильно позже, мне сказали, что я похож на обнаженных Моро. Вы видели их на картинах, красивых женоподобных юношей худощавого телосложения, с продолговатыми спинами, хорошенькими округлыми задницами и девичьими ляжками. В отличие от обнаженных Моро, у меня имелся здоровенный пучок медно-каштановых волос в промежности и очевидный член. А потом в моей тайной жизни настала холодная ноябрьская ночь, и мы с Джорджи лежим, тесно прижавшись друг к другу, под грубым шершавым одеялом. Наклонная деревянная плита — это всё, что защищает нас от ночного воздуха. Мы где-то в Уайтчепеле. Злодеи рыщут по улицам. Деревянная плита грубо отодвинута назад. Нас окружает дюжина оборванцев, они срывают с нас одеяло и остервенело вопят «Голые мальчики!» Толпа тащит нас прочь, на Воровскую Кухню. Теплая и наполненная паром, полная оборванных людей, скрючившихся вокруг решетки. Джорджи стоит и дрожит, его руки сцеплены, как у леди-ангел. А они смеются. Они возлагают на него руки, осматривая со всех сторон. Его ощупывают. «Дайте ребенку что-нибудь пососать, — кричит один, — открой свой розовый ротик»! И Джорджи, воспитанный в послушании, открывает рот большой круглой О. Его лицо словно в большом удивлении. Грязный оборванец расстегивает свои грязные бриджи. Джорджи — розово-золотой коленопреклоненный херувим. Его маленькое горлышко судорожно сглатывает, но он не отнимает губ. «Соси, соси», — радостно кричат все воры, и мужчина сбрасывает свой груз. *** Однажды зимой у мистера Ирвинга тоже была лихорадка, и три недели он не мог нас учить. Чтобы мы не расслаблялись, мой дядя каждый вечер уделял нам час своего времени. Он начал с того, что проверил наши общие знания, важно расхаживая взад-вперед. Я знал даты рождения каждого короля и королевы от Альфреда до Виктории, а также столицы всех стран Европы. Знал имя премьер-министра и корабли, сражавшиеся при Трафальгаре, и мог объяснить, как была выиграна битва при Ватерлоо. Я знал о белых медведях, кенгуру и слонах. Естественно, дядя продолжал опрос до тех пор, пока не дошёл до того, чего я не знал, и я остановился на трех влиятельных французских философах. С Джорджи, он, конечно, был менее требователен, но мы все понимали, что Джорджи на два года младше и не должен был знать так много. А затем мой дядя обратился к двум стопкам письменных работ. — Джекки, — произнес он напыщенно и поднял стопку, которую, как он подумал, была моей. Верхняя работа Джорджи была c перечеркнутыми помарками и зачёркиваниями. Он должен был написать её заново, но не сделал этого, потому что мистер Ирвинг заболел и не мог её проверить. У Джорджи имелась склонность к лени, и он обычно отлынивал, если получалось. Видеть выражение лица дяди, когда он понял, что работа на самом деле принадлежит Джорджи, было очень приятно. Он совладал с ситуацией довольно быстро, но всё же недостаточно, и сообразил, что я это заметил. Его выставили дураком, и он разозлился из-за этого, и я не думаю, что он когда-либо простит меня за то, что я понимающе глянул на него, показывая, что всё понял. Он решил, что я пишу грязно, и готовился прочесть лекцию о неряшливости, а это оказалась работа Джорджи! С укоризненным удивлением обратился он к Джорджи и «скорее с печалью, чем с гневом» поведал о своём огорчении. Но как можно ругать бутон розы? Джорджи сидел такой маленький и розовый. — Это вина ручки, — кротко прошептал он. К счастью для дяди, просматривая мои работы, он нашел достаточно орфографических ошибок, чтобы сурово наказать меня, при этом почувствовав себя лучше. Он задал нам диктант, в котором Джорджи оказался лучше, и заставил меня пятьдесят раз переписывать мои ошибки. — Ничего себе, — буркнул я. Дядя резко, всем корпусом повернулся ко мне. — Контролируй свой язык! Ты сейчас не у себя в деревне! Он стоял надо мной, пока я исправлял ошибки, однако в письме я был аккуратен, и он не смог придраться к моей каллиграфии. А ночью Джорджи и я идем рука об руку вдоль доков. Мы невинно останавливаемся, чтобы поглазеть на тачки с рыбой, где ряды чешуйчатых белых тел всё ещё дергаются и сверкают остекленевшими глазами, и тут нас сзади хватают нанятые турками матросы. — Вот таких мальчиков мы и ищем! — вопят они. Они тащат нас на склад у пристани и запихивают внутрь, к соломенным тюкам, к ящикам с чаем и ананасами. «Осмотрите их!» — приказывает этакий надсмотрщик над рабами. — «мелкого первым!» На моих глазах Джорджи раздевают нетерпеливые ухмыляющиеся матросы. С него сдергивают одежду, спускают шелковые панталоны, и вот он стоит перед нами Обнаженный. Его бесцеремонно переворачивают и кладут на ящик с чаем. «О, — восклицают они, — какое прекрасное зрелище! Мы получим за него хорошую цену!» Мы все смотрим, а матросы по очереди ощупывают его пальцами. Затем вперед выходит турок с серьгами, в тюрбане, в мешковатых восточных штанах и туфлях с загнутыми носами. Я боюсь, что он собирается по-плохому воспользоваться Джорджи, но нет, он поворачивается ко мне. — Мальчик должен это сделать, — приказывает он. Матросы выталкивают меня вперед. — Сделай это, или тебе будет хуже! У меня нет выбора. Распростертый Джорджи лежит передо мной, словно предлагая угощение. — Я должен это сделать, Джорджи, — говорю я ему. — Я не против, если это ты, — храбро отвечает он. Матросы ободряюще кричат. Внутри Джорджи как бархат, и я стону от счастья. III На мой пятнадцатый день рождения тетя Луиза подарила мне книгу «Королевские идиллии», а вместе с ней подарок гораздо более тонкий и прекрасный — пробуждение моей эротической натуры. Я не имею в виду осознание вожделения и наслаждения — очевидно, я уже был знаком с ними в течение некоторого времени. Связанный с мистическим миром на страницах этой книги, тот, другой дар был эмоциональным восприятием, чувственностью, способом бытия. Случилось это так. Как-то зимним вечером, когда мы с Джорджи сидели у камина, а тётя Луиза вышивала, она сказала, поддразнивая: — И что это за слухи о том, что наш Джек не любит поэзию? — О, — поморщился я. — Я стараюсь, но они все либо о природе, либо о том, как быть святым. — Ах, — рассмеялась она с легким упреком, — и ты знаешь всё о том, как быть святым, не так ли, поэтому стихи тебя не интересуют? — Я предпочитаю истории, — сказал я, — и ненавижу заучивать наизусть. Вот, кажется, и всё, что можно делать со стихами — заучивать их наизусть. — Сказано очень проникновенно, — заметила тётя Луиза. — Он имеет в виду «Люсидаса» [Lycidas — поэма английского поэта XVII века Джона Мильтона, написанная в 1637 году в жанре пасторальной элегии], — сказал Джорджи. — Он так и не оправился после того, как полностью выучил его. Сто девяносто строк. Моя тётя загадочно улыбалась. — Печально, как мне кажется, не наслаждаться поэзией. Возможно, мне придется взять тебя в свои руки. Я решил, она имеет в виду, что убедит меня заучить побольше стихов, но это было не так. Она имела в виду нечто гораздо более приятное. Мой день рождения приходится на февраль, и у нас был особый чай с подарками для меня. В тот самый день рождения Джорджи сильно простудился, и поэтому после чая его уложили в постель с церемониями и сильным запахом камфорного масла. Дядя удалился в свой кабинет, так что остались только тётя Луиза и я, одиноко сидевший вечером моего дня рождения в гостиной. Тётушка давно уже не носила траур, она была в голубом шелковом платье с брошью-камеей на шее. Она откинулась на темно-красном шезлонге. У её локтя на маленьком столике стояла стеклянная ваза с лиловыми и малиновыми анемонами. — Подойди и сядь на табурет, — сказала она. — Ты уже почти юноша, но ещё достаточно мальчик, чтобы я могла быть твоей матерью. Только она не была моей матерью, не чувствовалось подобного. Я пододвинул табурет, как всегда это делал, и сел, причем моя голова оказалась на уровне её плеча. Она открыла подаренную мне новую книгу и сказала: — Теперь ты полюбишь поэзию, иначе я буду считать себя потерпевшей полную неудачу. Она сказала, что этот труд написал мистер Теннисон, и действительно, спереди была гравюра с его изображением, впечатляющим бородатым джентльменом. Тётя Луиза, лукаво улыбнувшись, сказала, что маленькая птичка напела ей, что мне нравится король Артур, и начала читать вслух. Я был покорен. Я знал, что мне это понравится. Это была история, но поэтическая и завораживающая. И пока тётя читала, она одной рукой обняла меня за плечо. Мягкая рука играла с моим воротничком, бледно-голубой шелковый рукав касался моих волос. Я должен настаивать на том, что все мои чувства (и, конечно же, её), были совершенно чистыми в намерениях, но на деле чрезвычайно возбуждающими. Комната была очень красной. Задёрнутые тяжелые шторы защищали от зимней ночи, а огонь в камине и газовые лампы отбрасывали тени. Она гладила меня по волосам. Тонкие пальцы коснулись моего уха, послав ощущения по озябшим плечам. Самое приятное, она не притворялась, что не просто коснулась моего уха, а погладила ещё немного. Она это могла, потому что предполагалось, что она заботиться обо мне, а матери могут гладить уши своим мальчикам, но мне было пятнадцать, и она не была моей матерью. Мои чувства стали поразительно обострены. Анемоны, отсвет камина, бледно-голубой шелк, тикающая тишина и воздух, наполненный волшебством поэтической истории, — всё это переплелось в моем сознании. Она погладила меня по лбу. Это заставило меня вздохнуть. — Тебе не грустно, Джекки? — спросила она, уверенная, что мне совсем не грустно. — Я всегда… — эмоционально признался я. — …хотел такую маму… как в истории. Тётя Луиза была чрезвычайно довольна и тронута. Как все леди, она была очень сентиментальна, и всё, что касалось матерей и младенцев, трогало её. То же самое было и со мной: я чувствовал себя тронутым, и то, что я сказал, было правдой. Я жаждал такой сладости, но в детстве у меня никогда ничего подобного не было. Я бы хотел быть таким, как Джорджи, и иметь всё это с младенчества — прижиматься к шёлку на теплой груди. Только когда подобное происходит с тобой в пятнадцать, ну… не хватает невинности. А тут была лишь кажущаяся невинность, с внешними атрибутами материнской привязанности к сыну, но я должен признаться, что у меня стоял, как флагшток, и когда она прижимала мою голову к своей груди, мои чувства вовсе не были детскими — они были эротическими. Моя щека касалась настоящей женской груди. Инстинктивным желанием было обнять её за талию, и мне пришлось подавить эту в высшей степени неприличную мысль. Мне хотелось бы думать, что она тоже ощутила беспокоящее пробуждение желания. Звучит хвастливо, когда я говорю, что знаю — я красив — и поэтому предполагаю, что она тоже знала об этом. Замужняя леди, жена сурового, богобоязненного городского джентльмена, она была надежно защищена от внезапного приступа плотского возбуждения. И всё же, я думаю, она и в самом деле почувствовала его, бессознательно, чисто по-женски. Думаю, что она чувствовала себя собственницей по отношению ко мне, и мы делились чувственностью, которой не было ни у дяди, ни у Джорджи, несмотря на всю его всепобеждаемость. Я читал эту книгу при любой возможности, при свечах в постели и летом в саду, закладывая лепестками роз мои любимые страницы. Мне нравились места, где встречались рыцари — сумрачные поляны, лесные пруды, увитые плющом крепостные стены, дикие местности и море. А ещё была их одежда — золото, сияющий атлас, сверкающие драгоценности, игра смешивающихся синих и зеленых тонов. Мне полюбился могучий язык и персонажи с их сильными и слабыми сторонами, солнечный свет, отражающийся от чаш и доспехов. Вскоре после того, как мне была подарена эта книга, мы с тётей отправились в магазин за тканью на платье. Ей был нужен, сказала она, голубовато-серый шелк для воскресного платья. В Патни имелся магазин тканей, но она сказала, что мы отправимся в город, потому что нам будет полезно прогуляться. Джорджи не взяли в эту поездку, потому что он выздоравливал после простуды. Он собирался остаться и помочь миссис Брэддон готовить ириски. Отчасти я завидовал ему, но в основном пребывал в восторге от странного скачка своего статуса. Как будто Джорджи был ещё ребенком, а я — уже Почти Мужчиной и должен был сопровождать мою хорошенькую тётушку в город. И она относилась к этому также. Я был почти такого же роста, как она, и когда мы переходили дорогу, она брала меня за руку, словно я был её кавалером. Это было очень приятно и очень лестно. В город мы поехали на омнибусе, внутри было холодно. Стояло начало марта, и вокруг было много нарциссов. У дрожащих торговцев цветами, закутанных в шали, были всевозможные весенние цветы, стоявшие в ведрах и сложенные в корзинах, а поверх всего плыл тонкий, невесомый, чуть горьковатый аромат свежести. Магазин тканей представлял собой длинное помещение с прилавками по обеим сторонам, и полками, заваленными рулонами материи. В центре зала стояла печь, где люди грели руки, как это сделали и мы перед тем, как пойти за покупками. — О, тётя! — мечтательно прошептал я. — Давайте представим, что мы хотим вишнево-красный или павлиний синий! К моему удовольствию, тётя Луиза пребывала в том же настроении, что и я. Мы оба были легкомысленными. Мы никогда не бывали такими дома, но в тот день вели себя как-то очень весело и свободно. Она попросила мужчину показать нам вишнево-красную материю, она выглядела прекрасно-серьезной, искрясь под этим фасадом серьезности. Ярды вишнево-красного цвета каскадом проносились перед нашими глазами, и мы щупали их пальцами. Затем она сказала, что ей интересно взглянуть на павлинье-синий цвет… и продавец принес нам то, что она затребовала. Оу! Ткань мерцала — рябила, как прозрачный пруд. Мы гладили её, как живую. — А теперь сирень, — сказала тётя. И вот что она сделала — собрала сиреневый шёлк, приложила его к моей щеке и наблюдала за мной. — Ах! — сказала она. — Я знала, что это твой цвет. А глазеющему продавцу она объяснила: — Это для его сестры. У неё точно такой же цвет лица. Моя тётя заставляла меня краснеть от внимания, которое я получал. Меня вдруг осенило, что ни у кого из молодых людей в магазине не было таких длинных волос, как у меня, и я почувствовал, как они касаются плеч. Какими, по их мнению, были наши отношения? Я покраснел ещё больше. Могу ли я сойти за её сына? Мне так отнюдь не казалось. Предположим, они думают, что она покупает этот шёлк для меня, а я… я с трудом смог собрать эти слова, даже в уме — её молодой любовник. И мой румянец из-за смущения тоже не помогал. Тётя была прилично одета, но вела себя крайне причудливо, совсем не как серьезная матрона. Сжалившись над моим смущением, она попросила показать голубовато-серый шелк, и когда его показали, она заказала эту ткань на платье. Продавец спросил, не хочет ли тётя, чтобы ткань доставили, но она сказала: — Нет, мой юный друг сможет нести его, не так ли, милый? — Да, — пробормотал я, снова краснея от того, что меня назвали юным другом. Когда мы выходили из магазина, я чувствовал, что все взгляды были устремлены на меня. Я был уверен, что все они будут сплетничать, как только мы выйдем на улицу, и решат, что я её содержанец. У взбалмошной герцогини в одной из «Сумеречных сказок» был такой. Когда мы вышли из магазина, я обнаружил, что, хотя и был взволнован, очень приятно взволнован, но мгновенное возвращение тётушки к благоразумному достоинству ничуть не обмануло меня. Ей нравилось играть со мной, и её розовые губы дрогнули, когда она спросила, всё ли в порядке и не слишком ли тяжел материал? Я заверил, что всё в полном порядке. — Восхитительно, — добавил я, — какой чудесный день. Впоследствии я понял, что самым шокирующим в тот день было то, что я совершенно не думал о социальной несправедливости, которую видел, только о себе и своём сладком замешательстве. Меня совсем не беспокоило, что у продавщиц цветов были замерзшие синие пальцы и поношенные шали, и что они будут стоять на тротуарах, может быть, с шести утра и до поздних сумерек. Мы видели дворников, таких же парней, каким был Чарли, и я не приставал к тёте с просьбой дать им шиллинг. Мы проигнорировали нескольких нищих, которых миновали, а в магазине я был так поглощен своими тонкими чувствами и страстью к шёлку, что меня совершенно не волновали те хлопоты, которые мы доставляли продавцу просто так, из прихоти. Меня не беспокоило и то, что за прилавком сидели молодые люди немногим старше меня, и молчаливо подчинялись всем нашим требованиям. Может быть у них дома были жены и семьи, и каждый день они должны были приходить на работу в этот магазин, оставаясь вежливыми и безропотными, пока дамы заставляли их разворачивать не только шелка, но и хлопок, и грубое сукно, и ленты, а после этого они должны всё собрать, и если они оказывались не совсем безупречны, их могли уволить. *** Мистер Ирвинг задал нам с Джорджи сочинение под названием «Рай». Должен признаться, мне понравилось его писать. Оно начиналось с грандиозного цветистого выражения: «Рай — это концепция в сознании людей». Я объяснил его религиозное значение, написав об ангелах с арфами, но не стал на этом останавливаться. «Рай — это Совершенство, — писал я, — а совершенство должно быть воспринято чувствами и разумом. Они не действуют после смерти, поэтому Совершенство должно ощущаться прежде, то есть на земле. Чтобы Совершенство, то есть Рай, существовало на земле, что-то должно измениться. Не может быть никаких сомнений в том, что существование на этой земле кишащих человеческих орд не идеально, и не является Раем». Далее я продолжил о социальных бедах, бедности, несправедливом распределении богатства, включив несколько примеров из моего собственного опыта. Затем перешел к некоторым предложениям относительно того, как подобное можно исправить: объединением богатства, разрушением трущоб, планами строительства домов, установление законом ограничений на богатство, каким может обладать один человек. Я закончил эссе идиллическим описанием того, на что была бы похожа жизнь человечества в целом без войн, без преступлений, без борьбы за успех за счет других, что-то вроде всеобщего блаженства, а фактически — Рая. Мистер Ирвинг практически швырнул мне в лицо моё же сочинение. — Ты пытаешься добиться моего увольнения? — спросил он. — Что это за ответ? — Тот, что пришел мне в голову, сэр. — Кажется, я научил тебя приличному английскому языку и несколько меньшему количеству здравому смыслу. Я вижу по твоей идиотской ухмылке, Джекки, что ты ожидал подобной реакции. Во что ты играешь, мальчик? — О? Я сказал что-то, с чем вы не согласны, сэр? — Веди себя прилично, Джекки. Мои политические взгляды здесь не причем. Я просто отмечу, что нанят сюда по усмотрению мистера Армитиджа, и если он сочтет, что я проявил такую неосторожность, передав тебе подобные идеи, или отнес твое сочинение к серьезному труду, он не станет колебаться и тут же уволит меня. — Простите, сэр. Я действительно не подумал об этом. Я просто решил, что отвечу так, как мне кажется уместным. — Я могу согласиться с такими мыслями, — продолжил мистер Ирвинг, — хотя ты не проследил их до мельчайших деталей. Я критикую тебя за своего рода жизнерадостную браваду. Ты же понимаешь, что твой дядя рано или поздно увидит твою работу, и я буду нести ответственность, если пропущу её. Ты знаешь, о чём я попрошу тебя, не так ли? Я скривился. — Ты порвешь это, — сказал он мне, — опустишь голову и напишешь мне сочинение о «Рае», которое просто напичкано ангелами, архангелами и душами, и изобилует мудрыми и благочестивыми предписаниями, относительно как мы все можем достичь этого наисчастливейшего места. — Да, сэр, — простонал я. — Если застрянешь, прочти сочинение Джорджи. Это маленькая жемчужина. Я хихикнул. Да, подумал я непристойно, это очень верно. И написал об ангелах. *** В ту ночь я лежал в постели, мечтая и представляя. Вот я отделяюсь от отряда Круглоголовых [сторонники Парламента во время Английской революции. Врагами Круглоголовых были Кавалеры]. Высоко стоящая луна в черном, как смоль, небе освещает старинный господский дом, оплот Кавалеров. Я ловко карабкаюсь по стене, бегу по клумбам, сминая кожаными сапогами нежные лепестки. Со скоростью света взбираюсь по плющу и влезаю в сводчатое окно. Отдергиваю шторы и падаю в комнату. В кровати под балдахином спит юный Кавалер. Ха! Как раз такой, какой мне нравится — Джорджи! Его золотые кудри лежат взлохмаченными на подушке, розовые щеки гладки, как алебастр. Его веки вздрагивают, поднимаются и зрачки расширяются от тревоги. Он видит меня. — Молчи, паршивец! Мои люди снаружи! — Пожалей меня, — хнычет он. — Это зависит от тебя, — мрачно говорю я ему, — о, отпрыск незаконнорожденного богатства. Разве ты не знаешь, что крестьяне голодают, пока ты спишь здесь в шелках? — О, сэр, но что же мне делать? Я медленно стягиваю покрывало, пока он не обнажается весь. Я вижу его белую спину, алебастровые полукружья упругих ягодиц. Рукой в кожаной перчатке я шлепаю его по ягодице, остается алый отпечаток. Он подавляет крик. Я снова его бью. Шесть раз. Он извивается и корчится, а я воспламенен. — Вон с постели, — приказываю я. Зябко дрожа всем телом, он стоит передо мной. — Ложись на брюхо, — о! ещё одно дурное слово, а Джорджи такой миленький! — и слижи грязь с моих сапог. — О, сэр, я? — Да, ты! У тебя нет выбора! Я смотрю, как он становится на колени и склоняет свою золотую головку. — Лижи! — командую я свысока. Стою и смотрю, как высовывается его маленький розовый язычок и пробует грязь на моих сапогах. — Ешь! — приказываю неумолимо. Он ест! Он вылизывает мои сапоги дочиста, капая коричневой слюной на кожу, совершенно послушный. Я расстегиваю штаны. — Подними голову, раб, и посмотри на меня! Небрежно, как завоеватель, я пускаю сильную струю. Я целюсь в его большие голубые глаза и рот, напоминающий бутон розы. Послушный, он позволяет мне. Он должен. Он моя жертва. *** Та осень была для меня постоянным разочарованием — я постоянно находился в компании своего объекта любви, но никогда не позволял себе обращаться с ним так, как мне того хотелось. Моя жизнь была освещена мелкими волнующими происшествиями, которые сами по себе почти ничего не значили, но ценились мною как разрозненные жемчужины, воспламенявшиеся ночью в пылу моего бурного воображения. Мистер Ирвинг повел нас с Джорджи осмотреть Вестминстерское аббатство. Мы видели гробницы и мемориалы Мильтона, Джонсона, Драйдена, Спенсера, Поупа, Шеридана, Грея, Аддисона, Генделя и Исаака Ньютона, а также орган и часовню Генриха VII. Мы вернулись на омнибусе, гордо сидя наверху. Было многолюдно, поэтому нам пришлось сидеть очень близко друг к другу, и я был прижат к Джорджи так сильно, что буквально был спаян с ним, от плеча до лодыжки. Я притворился, что меня толкнули, и обнял его за спину. Мое лицо оказалось близко к его волосам, и я видел фактуру его костюма, маленькие серые шероховатости на ткани, бледно-золотые кудри, лежащие на воротнике. Он заелозил, и мое бедро ощутило его движение. — Джекки! Ты давишь на меня! — проворчал он. — Извини, — солгал я, прижимаясь к нему всем телом. Его штаны были туго натянуты на округлых бедрах, но морщились в промежности, где находились панталоны. Его колени выглядели идеальными овалами. — Джекки, ты меня возбуждаешь, — недовольно произнес он. Его губы находились так близко, что я ощутил теплое дыхание на своей щеке. Со вздохом подумал я о всех частях его тела, которые могли быть самыми горячими, и грохочущая тряска омнибуса ещё больше сблизила нас, подарив новые ощущения. — Отодвинься, Джекки, — сказал он, толкая меня. Я так и сделал, позабавившийся, довольный и возбужденный одновременно. *** Однажды, когда тетя Луиза ушла делать покупки, я зашел в столовую, где Джорджи сидел за столом, совершенствуя свой почерк. — У меня для тебя кое-что есть, — небрежно сказал я. — Что? — спросил он, подняв глаза. — Что-то, что я готовил вчера на кухне. — О! Я знаю, что ты готовил вчера! — радостно воскликнул он. — Зефирки! Это оно? — Ты должен закрыть глаза, — сказал я ему. — Да, я согласен. — И открой рот. Нет, нехорошо, что ты сидишь за столом. Ты должен встать передо мной. — О, хорошо. Джорджи подошел и встал передо мной, сияющий и довольный. — Ты был хорошим мальчиком? — спросил я. — Не дразни меня! Ты же знаешь, что был. — Что ж, чтобы получить награду, ты должен встать на колени и выглядеть очень благочестиво, как певчий. Джорджи опустился на колени и, хихикнув, сцепил руки. На мгновение он принял выражение лица святого, но я хихикнул, и он тоже. — О, давай, Джекки, пожалуйста, скорее. Я люблю зефир, а ты так превосходно его готовишь. — Ты слышал мои условия, — сказал я властно. Джорджи крепко зажмурил глаза и открыл рот. — Шире, Джорджи, как можно шире. Ох! Джорджи стоит на коленях, глаза закрыты, его ротик, похожий на бутон розы, широко распахнут большой буквой О, демонстрируя розовый язычок, горло слегка выгнуто… Я вздохнул и достал сладость. Очень нежно я коснулся его губ и сунул зефир в рот. — Ммм, — промычал он одобрительно, открывая глаза. — Джорджи, ты доверчивый дурак! Это могла быть грязная картошка! — Ты бы не стал делать ничего столь гадкого, — уверенно заявил он. Я рассмеялся, но почувствовал легкий укол вины из-за своих фантазий перед сном. Он действительно совсем меня не знал.