Туманы Лондона

По приближении моего шестнадцатого дня рождения мне было предложено подумать о своём будущем. Я был уже достаточно взрослый, чтобы покинуть дом Армитиджей и зарабатывать себе на жизнь — прокладывать свой собственный путь в мире. Я созерцал эту перспективу и с удовольствием, и с тревогой, ведь я не имел ясного представления о том, чем хочу заниматься. Наполовину легкомысленно, потому что знал, что ответ будет сложным, и наполовину из искреннего любопытства я спросил мистера Ирвинга, как можно стать социальным реформатором. — Обладая деньгами, — едко ответил он. — Вы имеете в виду, что кто-то должен быть из высших слоев общества? — Не обязательно. Начало в бедности не должно стать препятствием, если ты быстро накопишь своё богатство. Давай взглянем на Роберта Оуэна. Этот великий социалист начинал бедным мальчиком в Уэльсе и стал богатым промышленником благодаря собственным усилиям. Его состояние было получено от его хлопчатобумажных фабрик, и он использовал богатство для дальнейшего продвижения своих идеалов. Откуда возьмутся твои деньги, значения не имеет, но они должны быть у тебя. В противном случае забота о личном выживании истощит твои силы и отвлечет от цели. Очевидно, что семейное состояние — самый удобный источник богатства — оно есть у тебя с рождения, и тебе не нужно тратить время на его зарабатывание. — То есть, вы хотите сказать, что без личного богатства нет никаких шансов? — Нет. Ты можешь начать с самых корней и подняться примерно до уровня травы! Стоит ли нам рассматривать Джорджа Хауэлла? Его происхождение, думаю, скромное: он был каменщиком. Его отношение к этой работе привело к столкновениям с его работодателями на тему — дорогую нашим сердцам — прав рабочего человека, и, в конечном итоге, к использованию всеобщего избирательного права мужчин. Следуя логике вещей, затем у человека появляется политическая приверженность и он становится избранным кандидатом в парламент. Опять же, тебе потребуются средства и полная самоотдача. Дело всей жизни, на самом деле. Я по-прежнему утверждаю, что частный доход является наиболее надежной базой для достижения социальной справедливости. К сожалению, с этой позиции, как правило, люди конституционно неспособны замечать существование несправедливости! Ты, станется, даже активно выступишь против идеи перемен. Таких, как лорд Шефтсбери, слишком мало. — А как насчет того, чтобы поступить в университет? Поможет ли это вообще? — За образование нужно платить. Заметь, не так уж много батраков в мантиях и уединившихся в монастырях трубочистов! — Мистер Ирвинг! Вы серьезно относитесь к моим вопросам или ведете себя легкомысленно? — Ты планируешь полномасштабную социальную реформу или имеешь в виду какой-то конкретный аспект? Я должен отметить, что реформирование всей социальной структуры — довольно грандиозное предприятие. Может быть, мне следует указать тебе направление работ мистера Уильяма Ховитта. Он довольно убедительно доказывает, что пять шестых благ, раздаваемых в этой стране, даруются аристократии: пенсии, назначения, продвижения по службе среди чиновников, в армии и во флоте. Где, по-твоему, можно было бы ворваться в спираль, чтобы спровоцировать перемены? — О, — мрачно ответил я. — Полагаю, это невозможно. — Твои вопросы гипотетические, Джекки? Или ты имеешь в виду себя? — Только с точки зрения идеала. — В наши дни, мой мальчик, нельзя просто размахивать пылающим мечом, чтобы дьяволы обратились в бегство. Я считаю, что долота приносят больше пользы. — Я не понимаю, что вы имеете в виду. Со ссылкой на меня? — Ты косвенно спрашиваешь меня, есть ли у тебя шанс сделать что-то хорошее в этой жизни и помочь изменить общество? — Вы же знаете, что я скоро уеду отсюда. Я хотел бы сделать что-то полезное. — Тогда я буду совершенно честен с тобой, Джекки, по крайней мере, ты заслужил это. Я думаю, что ты по-своему заботишься о бедных, но я не вижу в тебе самоотверженности и не думаю, что тебе понравится тяжелая работа с полной самоотдачей. Я говорю тебе это по-доброму, пойми. В тебе имеется некоторая леность, склонность потакать своим желаниям, предпочтение чистых рук. Скажи честно, Джекки, ты бы хотел стать Членом Парламента? Сможешь ли ты общаться с сыновьями джентльменов и дворянами-землевладельцами, соблюдая формальности и общепринятые нормы поведения? Ты бы это возненавидел. Там ты никогда не сможешь чувствовать себя в своей тарелке — условности, правильная одежда, достойное поведение. Я не думаю, что у тебя хватит сил посвятить свою жизнь чему-то столь строгому, как принципы, и я не уверен, что ты подходящая личность, чтобы вращаться в этих сферах общества. Я выслушал всё это очень серьезно и вдумчиво. — Мистер Ирвинг, — произнес я с печалью в голосе. — Я ни на что не годен. — Нет, я этого не говорил. Я сказал тебе то, что, по моему мнению, тебе не подойдет. — Да, но вот меня взяли из одного места и дали учение и утешение, так что теперь я привык и стал этого ожидать. Я не хочу трущоб Уайтчепела после того, как пожил в Патни. И хотя я теперь образован, но не смогу вписаться в общество, ибо я ни то, ни другое. — Образование никогда не бывает напрасным. То, чему ты научился у меня, будет ценным, где бы ты ни находился. — Но чем я могу заниматься? — спросил я потрясенно. — Что есть для меня? — Когда я сказал, — ответил он, — что для изменения общества долота полезнее, чем огненные мечи, я имел в виду, что можно начать с отдельной личности. Знаешь, что, по-моему мнению, тебе бы очень подошло? Мне хотелось бы видеть, как ты помогаешь таким мальчикам, каким когда-то был ты сам. Я вижу тебя на улицах, ты приносишь все приобретённые тобой блага, чтобы поделиться с мальчиками из неблагополучных семей. Разделить среди них. — Что, в качестве учителя? — Ты мог бы направить их умы к совершенствованию, понимая их посредством своего собственного опыта. — Ага, ясно… это было бы полезно, как мне и хочется. — Подумай об этом, Джекки. Это в твоих силах. — Да, но… — я поморщился. — Это вернёт меня туда, где я был. — Это всего лишь предложение. Но, в конечном итоге, всё зависит от твоего дяди. — Я такой же сообразительный, как Джорджи? — поинтересовался я. — Это больше, чем заслуживает моя работа! У Джорджи обычный, адекватный склад ума. Твой — более изворотливый и пытливый. Между нами говоря, тебя учить и интереснее, и сложнее. Джорджи — открытая книга, у тебя же есть темные углы. — Джорджи поступит в университет? — Твоему дяде это понравится. — Кем будет Джорджи? — Твой дядя хотел бы, чтобы он… э-э… вошел в церковь. Мистер Ирвинг слегка подмигнул. — Я ценю, что вы со мной поговорили, — сказал я. — Не знаю, захочу ли я вернуться к бедным мальчикам, чтобы преподавать. Думаю, вы правы, в душе я не социальный реформатор, а просто тот, кто хочет, чтобы всё стало по-другому. Я полагаю, что хотел бы быть богатым и праздным, чтобы у меня было время читать книги и носить одежду, к которой я так неравнодушен. Ненавижу серые костюмы! Я когда-то знал парня, который носил черный бархатный жакет, малиновый жилет и огромный шейный платок, такой большой, что он спускался вот сюда! Мне всегда хотелось так одеваться. — Тебе по-прежнему этого хочется? — рассмеялся мистер Ирвинг. Я задумался. — Ну, полагаю, что да! Только для жакета я бы предпочел зеленый. Не ярко-зеленый, а более тонкий оттенок. Может быть нефритовый, или оливковый — только темнее. — Важно всё сделать так, как нравится, — сказал мистер Ирвинг, забавляясь, но притворяясь серьёзным. — Да! — воскликнул я. — Разве не всегда так? Я имею в виду, в жизни? — Ах, — сказал мистер Ирвинг, — в жизни такое редко возможно. В жизни выбирают наиболее приемлемый компромисс. Когда мне исполнилось шестнадцать, мне подарили очень серьезные подарки, и все они были связаны с моим предстоящим Выходом В Мир. Самым большим и дорогим был новый серый костюм. Были еще каретные [дорожные] часы и картина в рамке с изображением цапли, окунающейся в воду — для комнаты, которую я, вероятно, захочу обставить такими вещами. Тётя Луиза слегка дрожала, вся её сентиментальность вышла на поверхность при мысли о моем отъезде, а Джорджи, страдающему от болей в ухе и ангины, пришлось рано лечь спать. Через несколько дней я сидел (сидел! очень официальный случай), напротив дяди в его кабинете, пока он обрисовывал контуры моего будущего. На этот раз я не чувствовал особенного антагонизма. Буду рад уйти из этого дома, но мне было любопытно, что он приготовил для меня. — Я нашел два очень подходящих места, — сказал мне дядя. — Думаю, ты обнаружишь, что обе эти вакансии соответствуют аспектам твоего характера, и это просто вопрос выбора того, что ты предпочтёшь. Справедливости ради, верю — он действительно считал, что делает мне одолжение, и придумал две маленькие жемчужины. В действительности, не думаю, что ему приходило в голову то, что я стремлюсь к более высоким целям или считаю себя равным Джорджи, который готовился поступить в университет, как бы это ему не подходило. Не думаю, что он хотел оскорбить и унизить меня, это просто демонстрирует, каким вспыльчивым маленьким придурком я был, если воспринимал всё подобным образом. Двумя подходящими вакансиями были клерк и помощник продавца тканей. Мгновенно в моей памяти всплыли воспоминания о тех несчастных молодых людях, которые прислуживали моей тёте и мне, когда мы покупали темно-серый шелк. Неизменно вежливые, заискивающие, кланяющиеся и расшаркивающиеся, улыбающиеся, сворачивающие муслин, взбирающиеся по лесенкам к шелкам. Я понимал, что в подобной ситуации человек может возненавидеть все эти прелестные ниспадающие ткани. Мой дядя заговорил о тёте Луизе, которая сказала ему, что я очень помог ей, когда она покупала материю для своего воскресного платья… — Чем именно занимается клерк? — бесстрастно спросил я. Он сказал мне, что они работают с семи утра до шести вечера. Мой красивый почерк был бы хорошим преимуществом, и я смогу вести бухгалтерский учет. Жалованье было невысоким, но это гарантированная, постоянная работа в помещении, и меня окружали бы цивилизованные и интеллигентные люди. Звучит весьма разумно, когда я это пишу. Но как я тогда смогу объяснить ту беспомощную ярость, которую ощутил, ярость и ненависть, гнев, ревность и обиду, ужасные чувства, кипящие во мне и будоражащие снова и снова? Я пребывал в ярости! Я чувствовал себя подло преданным и опозоренным, меня переполняли агрессивные и порочные эмоции. Понимал, что пострадала моя гордость и самомнение, и сейчас осуждаю себя за свою неблагодарность. Почему я должен был считать, что заслуживаю большего? Как я мог так возомнить о своей ценности? Быть клерком или помощником в магазине гораздо приемлемее, чем сортировка гвоздей в кладовке скобяной лавки, подметание перекрестков или продажа спичек. Мне бы повезло, если бы я стал клерком. Там чисто, и работа в помещении, и, несомненно, можно привыкнуть к долгим часам, и к тому, что целый день приходится тесниться за письменным столом под присмотром мастера… — Я думал о преподавании, — начал я. — Учить? Чему бы ты мог учить? — спросил он удивленно. — У тебя недостаточно знаний, чтобы кого-то учить. — Я имею в виду обучение бедных мальчиков, таких, каким был я сам, — произнёс я почти извиняющимся тоном, не то чтобы робко, но искренне интересуясь его мнением. — Было бы смешно, — сказал он, — забрать тебя из лачуги, в которой ты вырос, обучить тебя манерам и приличиям, позволить цивилизованному образованию проникнуть в твой разум и оказать оздоровительный эффект только для того, чтобы отправить тебя прямиком назад в Спиталфилдс. С таким же успехом этих четырех лет могло и не быть. Я не могу согласиться с такой идеей. Намерение состояло в том, чтобы улучшить тебя. Я чувствую, что это мне удалось. Теперь ты можешь общаться с приличными людьми, Джекки. Ты хорошо воспринял воспитание. Я бы даже сказал, что доволен твоим прогрессом. Было бы чудовищной тратой всех твоих достижений, если бы ты вернулся назад. На самом деле это была моя идея, и поэтому я позволил ему отговорить себя от предложения мистера Ирвинга. Может, в душе я стал снобом? — Кроме того, — презрительно бросил дядя, — учитель — пустяковая работа. У неё нет статуса, нет уважения. Любой болван может устроиться и называть себя школьным учителем. Это банда негодяев, берущих ваши деньги, а затем радующихся тому, что они делают для вашего ребенка. В целом мы довольны Ирвингом, но нужно быть начеку. У него очень плохая репутация, это ремесло привлекает людей плохого сорта. Поверь мне, Джек, тебе лучше всего будет работать клерком. Сохраняя отстраненное и пустое выражение лица, я сказал дяде, что предпочитаю клерка помощнику торговца тканями, но должен спросить у вас, хотели бы вы работать по одиннадцать часов в день за гроши и быть благодарными за это? Только не с моей личностью, со всей её сомнительностью и скрытым бунтарством, такой вот смесью… Я слишком сложен, чтобы быть клерком, слишком беспокоен, эмоционально и физически. Я не мог часами сидеть за бухгалтерской ведомостью в каком-нибудь кабинете в опрятном костюме и с аккуратной короткой стрижкой, пропуская все часы дневного света и оказываясь слишком утомленным для вечера. Полагаю, в глубине души мне бы хотелось, чтобы меня считали человеком, который мог бы поступить в университет, даже если бы я оказался недостаточно умным. Но я был недостоин этого. На самом деле я ведь не был членом семьи, меня просто терпели, в то время как Джорджи, которого я невольно считал менее умным, чем я, получал все эти возможности как само собой разумеющееся. III Как обычно в это время года, Джорджи лежал в постели с простудой. При малейшем насморке его отправляли в постель, потому что он считался хрупким, и хотя он выглядел совсем неплохо, за исключением небольшой красноты вокруг носа, он был закутан в одеяла и ужасно скучал. В тот вечер я пошёл ему читать. Я решил, что получу больше удовольствия, если сяду рядом с ним, поэтому я устроился на кровати, с ногами и всё такое, обняв Джорджи рукой, и мы вдвоём оперлись на подушку. Я ощущал его теплое тело сквозь красивую чистую ночную рубашку и чувствовал запах его шеи — перед тем, как уложить в постель, его помыли. Спустя некоторое время я переложил книгу в левую руку, а освободившейся правой начал поглаживать одеяло где-то выше его промежности. — Ох! — сказал он, — мой… — и остановился, хихикая. — Тебе нравится, если я просто глажу постельное белье? — Да, продолжай. Я продолжил, просто слегка нажимая, ощущая верхнюю часть его бедер и небольшую подергивающуюся выпуклость. — Может быть, мне лучше остановиться? — нерешительно сказал я. — Нет, не стоит, сюда никто не войдет. Слышишь, мама играет на пианино, так что пока оно играет, мы будем знать, что она внизу. Никто больше не войдет, пока не придет время принимать лекарство, последнее на ночь. — Если я буду продолжать гладить тебя, может что-то случиться. Джорджи поперхнулся. — Ты знаешь об этом? — спросил он, краснея. — О чём, Джорджи? — невинно спросил я в ответ. — Что-то нехорошее, — прошептал он. — Бог заставит твои руки отсохнуть, если ты этим занимаешься. — Это неправда, Джорджи. Я сделаю это тебе, если хочешь, и тогда это будет не твоя рука, а моя. — Ой! Джек! А разве так можно? — Мы сможем. — Хорошо. Только никому не говори! — Конечно, не буду. Только тебе понадобится что-нибудь, чтобы поймать это. Я могу взять твое полотенце? Когда я вернулся к кровати, Джорджи откинул одеяло в сторону, и, к моему огромному удовольствию, я увидел его голые колени и обнаженные бедра. Я сел на край кровати. — Я целую вечность не видел твоих ног, — заметил я, раздвинув его колени, — с тех пор, как мы перестали принимать ванны вместе. Я пощупал его колени и нежно сжал их, а затем медленно задрал его ночную рубашку до самого верха. — О, Джорджи! Я благоговейно выдохнул. — Теперь и у тебя есть волосы! Это был маленький влажный треугольник светлых кудряшек. Я должен был прикоснуться, я должен был погладить их. — Разве ты не хорошенький! Разве ты не кукла! Я был поражен. — У тебя тоже есть волосы? — спросил он, как мне показалось, с тревогой. — Да, много, но другого цвета. — Покажи. Я показал. Я испытывал беспредельно острые ощущения, стоя, пока Джорджи изучал меня и мои пышные кудри. Когда он протянул руку и коснулся моего члена, тот подпрыгнул от возбуждения. — Как это он стал таким большим? — спросил он. — Ты ведь не погладил его. — У меня стал большим, потому что я подумал о твоём. — Забавно. Я думал, что нужно думать о девушках, чтобы это случилось само по себе. — Должно быть, так. А мне — о мальчиках. — Джекки, ты… ты когда-нибудь делал эти гадости в своей постели? — Пару раз, — уклончиво ответил я. — Если я сделаю это, я буду ужасно себя чувствовать, — признался Джорджи. — Ты? Почему? — Потому что бог наблюдает. Я боюсь, что он пошлет молнию и поразит меня. После этого мне так страшно, я лежу и считаю до ста. После ста я чувствую, что буду в безопасности. — Ах, ты не должен бояться. Кто сказал, что бог это видит? — Ну, это же очевидно! Это грех, а грешить плохо. — Не знаю, — скривился я, убирая свой член. — Я знаю, что грех — это плохо, но не думаешь ли ты, что, для начала, у нас их вообще бы не было, если бы мы не должны были их проверять? Это что-то вроде практики всего лишь, верно? — Тогда сделай это мне, — предложил Джорджи, извиваясь, — а потом останься со мной, и тогда мы уверимся, что никто из нас не будет поражен. Я лег на кровать. Никогда не рассматривал этот момент как исполнение своих фантазий — это было не так, потому что они были очень экзотичными и жестокими, и я прекрасно осознавал, что нахожусь в комнате Джорджи, с его книжными полками, старым диваном и маленькой лошадкой-качалкой, среди его картинок мышей и уток в рамках. Но я чувствовал, что у меня наконец-то появилась свобода действий с Джорджи, и прежде чем приступить к работе, мне захотелось получить нечто дополнительное. Я поцеловал его. Он был таким сладким на вкус. Запах теплой, чистой, обнажённой кожи поднимался от ворота его ночной рубашки. Я проделал с ним множество мелких эротических штучек, пока не начал восторженно вздыхать в экстазе. — Мне становится холодно, — проворчал он. «Ты, толстый избалованный ребенок, — подумал я, — но я хочу, чтобы ты оказался полностью в моей власти, вот чего я хочу». Я снова возбудил его до полной неподвижности. Я занимался этим всего лишь мгновение, и он тут же кончил. Всё это время тётя Луиза играла традиционные арии. Когда Джорджи кончал, это был «Гринсливз». — Тебе понравилось, куколка? — Да, спасибо, — выдохнул он. — Совсем другое дело, когда это делает кто-то другой. Это как очень быстро бежать вниз по склону. — А я знаю ещё кое-какие штучки, — сказал я ему на ушко. — Какие штучки? — Хорошие штучки, которые люди могут сделать друг другу. — Какие? Больше, чем это? — спросил он с широко раскрытыми глазами. — Да! И все прекрасны. Внизу смолкла музыка. Мы виновато напряглись. — Может, я спущусь сегодня вечером и покажу их тебе? — предложил я. — О! — Джорджи сглотнул. — Ты будешь очень тихим? — Как могила! — Тогда хорошо! Хорошо! Мы быстро привели его в порядок, и я сполоснул использованное полотенце. Он натянул одеяло до подбородка. Наступило время сна. Я тоже был готов лечь в свою постель. Мне очень требовалось сделать для себя то, что я сделал Джорджи. IV Что касается случившегося позже той ночью, всё, что я могу сказать в свое оправдание: я находился в очень расстроенном состоянии ума. Я знаю, что это не очень хорошее оправдание, потому что то, как я поступил с Джорджи — непростительно. Мне стыдно, но в то время я чувствовал себя свирепым и злым. В ту ночь я как бы извергся и стал самим собой. Перестал быть тем фальшивым притворщиком, проводившим дни, вежливо вписываясь в чужую атмосферу, а ночью предававшимся отвергаемым, грубым похотливым делишкам — вместо этого я как бы стал одним целым. Впоследствии я никогда не прибегал к обману, всегда действовал честно и был верен себе. Но я не оказался бы таким подлым, если бы не был, как уже говорил, очень расстроен. По сей день я так и не знаю, поступил ли так из-за ужасного разочарования и потребности в Джорджи, или из порочной злости и ревности, потому что у него было так много, а у меня так мало, а я чувствовал, что мы заслуживаем одного и того же. Несмотря на то, что Джорджи был хорошеньким, с ямочками на щеках, обаятельным, он был избалованным и слабым. Его никогда не били, всегда за всё прощали. Если он ставил кляксы, то всегда говорил, что виновата ручка. Если ему не хотелось что-то делать, то он отлынивал и жеманничал. Его баловали, как комнатную собачонку, когда у него был лишь насморк. И он собирался в университет, а меня приговорили к должности клерка. Я кипел от такой жестокой несправедливости так, что должен был причинить кому-нибудь боль. Я был подобен давно потухшему вулкану, раздраженному постоянным тлением, истощенному кипением и нуждающемуся в извержении. Посреди ночи, с мерзнущими босыми ногами, я прокрался сквозь темноту вниз по лестнице и бесшумно вошел в комнату Джорджи. Ночью дом был скрипучий, и ещё несколько звуков остались совершенно незамеченными. Когда я скользнул в его постель, он сонно фыркнул и пробормотал: «Что? О, я думаю… Я передумал. Я не хочу…» — но я не собирался позволять ему передумать, он, наконец, должен был стать моим. Чтобы убедиться, что он слаб и послушен, я принялся тормошить его, целуя в ухо, пока он не задрожал. Я был безжалостен, используя каждую доступную часть своего тела, дабы стимулировать его. В ту ночь мне стало ясно то, о чем я лишь подозревал, — у меня хорошо получается подобное! Что я могу кого-то полусонного раздразнить до возбуждения, и все это время я бормотал сладкие грубые нежности, что-то вроде тех, что я говорил Чарли и с тех пор никогда вслух. Я поласкал его там. Теплый пухленький Джорджи лежал в моих руках, как сбывшаяся мечта, но я хотел именно его попку, и, перекатив его, в диком восторге я схватил обе пухлые ягодицы и сжал их. — Ой! — пискнул он. — Не! — Я собираюсь показать тебе кое-что приятное, — выдохнул я, вне себя от похоти и возбуждения. — Я собираюсь получить тебя, моя милый, как мне этого всегда хотелось. Он ничего не мог поделать, я был намного сильнее его. Он елозил и извивался. — Расслабься! — прошипел я. — Если ты будешь тугим, это будет больно, делай, как тебе говорят. Я зажал ему рот рукой, когда он вскрикнул. Я громко рассмеялся. — Я трахну тебя! Теперь я заполучу тебя, моя маленькая жирная сливка, я могу делать с тобой все, что захочу, ты мой мальчик, мой миньон, мой раб… Я пыхтел и кряхтел над ним, а он начал хныкать и всхлипывать: — Мне это не нравится, Джекки, это больно, это ужасно, вынь это. — Заткнись и лежи смирно! — Ты зверь — мне больно! — Тогда лежи спокойно, иначе будет больнее. И прекрати весь этот глупый шум. — Я тебя ненавижу — ты ужасен! Джорджи плакал, но я не обращал внимания. Он взвизгнул. Встревожившись, я треснул его по голове и, слегка вздрогнув, вытащил, трясясь. — Ты грязное животное! — он плюнул в меня. — Ты мерзкое, грязное животное! Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя! А потом он разразился потоком слез, дергаясь, воя и сотрясая пружины кровати. Я испугался, выскользнул из комнаты и побежал наверх, задыхаясь и дрожа. По-прежнему в темноте я дочиста вымылся, не имея в голове ни одной ясной мысли. Я понимал, что мне нужно уходить, и начал торопливо одеваться. Я едва смог застегнуть пуговицы из-за трясущихся пальцев. Полностью одевшись, я сел на кровать и задумался, что делать дальше. Именно в этот момент звуки и образы проникли в мои чувства. Я услышал шаги на лестнице, увидел луч света снизу, затем дверь отворилась и вошел дядя. Ужасная близость его, громадного в своём темно-зеленом халате, заставила меня оцепенеть, а его огромная тёмная громада в моей комнате была похожа на чудовищный кошмар. Он протянул руку и схватил меня за шею сзади. — Оу! — вскрикнул я, извиваясь, но он заставил меня пересечь комнату и выйти за дверь, держа за складку кожи на шее и клок волос над ней. Всю дорогу вниз по лестнице я пребывал в ужасном отчаянии, спотыкаясь вместе с ним. Зажженная лампа осветила площадку, и он толкнул меня на следующий пролет лестницы. Я слышал, как Джорджи бьётся в истерике, когда мы поспешно проходили мимо. Двери на лестничной площадке были открыты, лампы зажжены. Меня протащили по коридору, воющего и извивающегося, и я был освобожден только тогда, когда мы оказались у двери в подвал, которую дядя отпер, открыл, с силой втолкнув меня внутрь. Дверь захлопнулась, ключ повернулся. Я оказался в полной темноте. У меня задрожали ноги, и я сел на холодные каменные ступени, только тут обнаружив, что весь дрожу. Я просидел целую вечность, сгорбившись, скрестив руки на груди и сжав кулаки под подбородком. Даже когда глаза привыкли к темноте, я ничего не увидел. Я знал, что нахожусь в подвале, он был набит углем, целиком, от подножия лестницы и на всём своём протяжении. Можно было ощутить запах, пахло затхлым влажным камнем. Мне захотелось остаться в этом подвале навсегда, просто сидеть тут, и никогда ни с кем не встречаться, не говорить о том, что произошло. Мне хотелось, чтобы день никогда не наступил, и меня никогда бы не судили.