Туманы Лондона

      Ключ повернулся в замке и дверь со скрипом открылась, и я понял по тому, что всё ещё требовались лампы — либо ещё ночь, либо очень раннее утро. Мой дядя стоял за дверью подвала, похожий на огромного черного ворона. Он махнул рукой, приказывая выходить. Я неохотно встал и словно деревянный вышел в коридор. Входная дверь была открыта, и дядя жестом указал на неё. Небо было ещё темным, но чувствовалось, что близится утро. В каком-то трансе я двинулся вперед и увидел, что за главными воротами меня ждет гроулер (четырехколёсный кэб), большой черный силуэт с двумя мужчинами — возницей и ещё кем-то. Лошади топали, вздыхали и бряцали сбруей. Дядя был в пальто и в цилиндре. Меня это озадачило, но делать было нечего и я подчинился. Хотел было спросить, куда мы едем, но не стал, это как-то связало бы нас. Я боялся, что он заговорит со мной, а я сейчас предпочитал тишину, она нас разделяла. Каким зловещим казался этот гроулер, какой неприветливой выглядела его открытая дверца! Утренний воздух был очень холодным, и это заставило меня ещё больше осознать происходящее. Я слышал, как дядя сказал что-то, похожее на «в школу». Возница, мужчина, и гроулер были черными, словно отколовшимися частицами тьмы. Дом, который я покидал, казался мне не убежищем, а просто ещё одним черным силуэтом. Кусты в саду резко зашумели. Все шторы наверху были задернуты, улица тиха. Я неловко забрался в экипаж и сел, дядя молча забрался вслед за мной и устроился напротив, яростно хлопнув дверцей. На полу лежала старая солома, сиденье казалось грязным. С лязгом и грохотом экипаж двинулся и ожил. — Моя тётя… — вдруг сказал я, пораженный. — Твоя тетя желает никогда больше тебя не видеть. Если не считать звуков, издаваемых гроулером, мы сидели в тишине и молчании. Пока мы ехали, дневной свет начал разгонять мрак, улицы просыпались. Раздались крики молочника, горничные стали мыть ступеньки и откидывать ставни. Постепенно дороги заполнились другими экипажами, а уличные торговцы занимали позиции на тротуарах. «Школа? — думал я, — школа?» Но никаких образов на ум не приходило. Сейчас мне кажется невероятным, что я так покорно поехал с ним. Сначала я не мог понять, почему так поступил, но на самом деле причина подобного была дурацкой — в силу привычки. Мой собственный разум не был надежным, и поэтому я доверился условностям. Я привык делать так, как он говорил мне, это было вежливо, и мы вели себя очень достойно, когда отправлялись в путь. В тот момент я был неспособный к творческому мышлению и не мог предположить, что грядет, поэтому, привыкнув доверять, просто поступил так, как мне сказали. Я не видел причин уклоняться от его руки и нестись по тихим респектабельным улицам, чтобы затеряться в переулках. В любом случае, тогда я уже потерял всякое уличное чутье, был словно кот, привыкший к очагу. Мне не хотелось быть грубым, ведь пришлось бы протискиваться мимо дяди, прикасаться к нему, может быть, даже вызвать погоню, которая разбудит всю округу, возницу, помчавшегося за мной, и позорную поимку. Но на самом деле, как мне кажется, всё это даже не приходило мне в голову, или что в этом имелась какая-то потребность. Мне попросту хотелось немедленно убраться подальше от этого дома и от всех, кто в нём жил, и где-нибудь начать всё сначала. Если я что-то и думал, так это то, что дядя увезет меня подальше и бросит, и меня такое вполне устраивало. Лишь бы он не заговорил со мной, не заговорил о случившемся, не заставил меня признаться в том, что произошло, чтобы что-то настолько личное стало публичным, чего я сам ещё толком не понял. И вот, сидя спиной к движению, я даже не понял, что мы проехали через ворота, пока они не закрылись за нами. У ворот стоял человек в мундире, а вокруг были большие высокие стены с железными наконечниками поверху. Мы въехали во двор, и скрипучую дверь открыл мужчина в форме. — Это юный преступник, — спокойно произнёс дядя. Обратившись ко мне, он, наконец, сказал то, что жаждал: — Возможно, тому, чему тебя не научили порядочные люди, ты обязательно научишься в Исправительном Учреждении. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что это за место. Оно было похоже на учреждение — высокие стены, ряды крошечных окон и бродящие надзиратели. Не то чтобы тюрьма, не то чтобы работный дом, а нечто среднее, место для малолетних правонарушителей, людей, совершивших преступления. Я не мог поверить, что подобное происходит со мной. Меня передали надзирателю. Пройдя через двор, вошли в укреплённую железными полосами клёпаную дверь и пошли по гулкому коридору, выкрашенным в темно-коричневый цвет. В самом конце оказалась комната, выложенная темно-коричневой плиткой, с большим количеством труб по всем стенам, а в углу — огромная каменная ванна, встроенная в пол. В эту комнату из дальней двери вошёл ещё один надзиратель, не такой унылый механический тип, как мой сопровождающий, но такой, как это можно было заметить, бойкий, агрессивный и полный самомнения. Я очень хорошо его знал. Звали его Ферт. У него были ужасные блестящие глаза, приплюснутый ломаный нос, и лицо без какой-либо спасительной чувствительности. Он был достаточно сообразителен, чтобы понимать, что делает, его нельзя было даже извинить за глупость. — О, — произнес он, и в самом деле потирая руки. — Это он? Наш маленький содомит? А сейчас, милый, снимай-ка одежду и залазь в ванну. Я уставился на него, не веря своим ушам. — Глух так же, как и испорчен, — он искоса глянул на другого надзирателя. — Я чист, — сказал я. — Мне не нужна ванна. — О, ему предстоит ещё многому научиться, — продолжил Ферт, качая головой. — А теперь послушай-ка, приятель, может быть, ты скажешь, что это висит у меня на поясе, вот это? — Похоже на дубинку, — пробормотал я. — Очень верно. Я говорю только один раз. Когда я отдаю приказ — ты подчиняешься. Если я слышу колебания, я не повторяю. Я бью. Случилось так, что каждый грязный малый, находящийся в этих стенах, начинает с того, что смывает своих блох и грязь в этой ванне, и ты ничем не отличаешься от других. Приказ повторять не буду. Если ты не окажешься в этой ванне раньше, чем я сделаю три вдоха… Он запыхтел, играя на публику, расхаживая, как солдат на передовой, уверенный в своей власти. Однако он ещё и наполовину не высказал свою точку зрения. Никогда в жизни я так поспешно не раздевался, и он сопроводил меня к ванне. Я перекинул ногу через край и скривился от отвращения. Фу! Я не мог не произнести это вслух. Вода была не просто ледяной, она была склизко-коричневой и покрытой пеной, и когда я пошевелил ногой, линия палевого цвета окаймила мою конечность. Я не мог скрыть своего отвращения, несмотря на то, что это играло ему на руку. — Сесть! — приказал он, ставя ногу на край ванны, чтобы лучше видеть, как я сажусь. Я заставил себя сесть в это месиво. Вода доходила мне до подмышек. Увидев, как что-то плавает на поверхности — мертвые насекомые, комки коричневой пены, волоски, я начал вставать. Он положил руку мне на плечо, удерживая. И бросил кусочек мыла, приказав умыться. Мыло исчезло во мраке и я не смог его найти. Дрожа от холода, я нащупывал его, пытаясь удержать подбородок над склизкой поверхностью. Наконец я схватил обмылок и принялся размазывать его по шее. — Волосы и остальное, — указал он. Я тупо уставился на него. — Вымой голову, — терпеливо объяснил он. Протянув огромную руку и опустив её на макушку, он с видимым удовольствием вдавил меня в воду. Я боролся и бешено плескался, пытаясь выбраться, разводил руками, блевал и плевался, меня тошнило, я был в ярости! — Отлично, — наконец сказал он. — Из ванны! Я вылез наружу, хрипя горящими лёгкими, отплёвываясь ржавчиной и испытывая отвращение к самому себе. Первый надзиратель ждал с полотенцем и какой-то одеждой, перекинутой через руку. Он протянул мне брюки из грубой серой ткани, вызывающе обтягивающие. Натягивать их на бедра было всё равно что чистить апельсин наоборот. Рубашка, напротив, оказалась велика. Она был из такой же грубой ткани и воняла подмышками от предыдущего заключенного. Она висела на мне, как если бы я был китайским сборщиком риса. На выбор было предложено три пары ботинок, из них две на шнуровке. Одна пара подходила по длине, но была слишком широкой, тем не менее, они выглядели лучше остальных, так что я обул их и выпрямился. К моему облегчению, именно первый надзиратель взял на себя заботу обо мне. Мы поднялись по лестнице. Всё вокруг было выкрашено в один и тот же цвет — цвет дерьма, стена за стеной. Пока мы шли, слышалось эхо пения, которое по своему ритму походило на псалом — множество угрюмых обиженных голосов, произносивших молитвы в унисон. Наконец мы подошли к прочной деревянной двери с медной табличкой, на которой было написано «Эрнест Шелдон». Охранник постучал, и нас впустили. Паук в самом сердце паутины — директор этого мерзкого заведения — мистер Шелдон, был из тех, кто может любого довести до дрожи. Это было странно, ведь по-своему он был довольно хорош собой. Около сорока пяти, стройного телосложения, он носил черный костюм хорошего покроя и накрахмаленную белую рубашку, а его наполовину седые волосы были тщательно расчёсаны, даже можно было заметить следы от расчески. Он выглядел так, словно имел жену, которую очень любил, и трех хорошеньких дочерей, которым был предан. Плюс длинные пальцы пианиста и ухоженные ногти. Тогда почему я счёл его таким злым? Он застыл в фанатичном образе мышления, не оставляющем места для сомнений и возможностей. Он носил безукоризненную одежду, заставляя представать перед собой одетым пугалом и воняющим чужим потом. И делал всё для тебя во имя бога. Я встречал в своей жизни множество отвратительных людей, но мысль о мистере Шелдоне до сих пор заставляет меня содрогаться. — Джек Пирс, — сказал он мне, — шестнадцать лет, и уже настолько глубоко деградировавший. Я не думаю, что от меня ожидали — отрицания или оправдания этого заявления, поэтому просто стоял там, напряженный. Надзиратель притаился позади меня, у двери. — Ты совершил гнусное преступление, — сказал он мне. — Твой поступок ставит тебя ниже уровня зверя. Я не могу притворяться, что отношусь к тебе так, словно ты человек. Ты явно невосприимчив к здравому смыслу и стандартам цивилизованного поведения. Я был потрясен, узнав о точных обстоятельствах, что в действительности твоё гнусное преступление произошло в ситуации, когда послушание и благодарность должны были стать твоими самыми сильными чертами. Мне ничего сказать человеку, так рано погрязшему в разврате. Он деликатно кашлянул, прикрыв рот рукой, и заставил себя продолжать, несмотря на моё гнусное присутствие. — Тебя привели сюда для исправления и исцеления, — объявил он. — Исправление кажется во всех отношениях уместным, ибо такие натуры выходят за рамки обычного разговора. Вылечить тебя я считаю невозможным, но дал разрешение на попытку. Тебе есть что сказать? — Я знаю, что поступил неправильно, сэр, — сказал я, — но я не так плох, как вы говорите. Я не думаю, что меня следует так сразу осуждать. — Как ты смеешь подвергать сомнению мои суждения! — произнес он ледяным тоном. — Здесь ты научишься надлежащему смирению. — Как долго мне здесь оставаться? — спросил я. — Я вижу, у тебя разрушительный и агрессивный характер, — заметил он. — Я очень опасаюсь за твои шансы на спасение. Ты умеешь читать и писать? — спросил он меня. — Да, сэр. — Садись за тот стол, сделаешь кое-какие записи под диктовку. Там был один стол и одно место для сидения, всё в чернильных пятнах и надписях. С некоторым облегчением я сел, потому что ноги стали слабеть в коленях от всей этой враждебности и отвращения, направленных непосредственно на меня и попытался взять себя в руки. — Ты знаешь, что это за книга? — спросил он меня. — Да, сэр, это Библия. — Ты знаешь её? — удивился он. — И всё же вел себя как зверь. Боюсь, твой грех может быть очень глубоко укоренившимся, даже глубже, чем я подозревал сначала. Возьми ручку, — он протянул мне лист бумаги, — и записывай слова, которые я говорю. Если какие-то из них тебе покажутся трудными, так и скажешь. Вот что мне пришлось написать: «Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют. Если кто ляжет с мужчиною как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них». — Ты понимаешь это? — спросил он. — Да, сэр. — Значит, ты понимаешь, что твоё преступление отвратительно в глазах Бога. — Да, сэр, — пробормотал я. — Это неопровержимо доказано этими цитатами из Священного Писания. — Да, сэр. — Это навсегда связывает тебя с убийцами, лжесвидетелями и правонарушителями всех мастей. — О, сэр… — простонал я в отчаянии. Я подумал: это безумие! Если он заставит признать это, то я не смогу не согласиться с ним, даже презирая его. То, что я сделал, было ужасно, но это не было похоже на убийство, ничего похожего на убийство. — Молчать! — прошипел он. — Ты осмеливаешься отрицать слово Божие? Наступила ужасная тишина, пока его слова висели в воздухе. За окном вдруг раздался шум, топот ботинок по брусчатке, резкое рявканье команд. Мои глаза метнулись туда. Но когда я перевел взгляд на этого человека, то понял, что он стоит с пристальным проницательным взглядом, ожидая услышать, был ли я не согласен с Богом. — Сэр, — в отчаянии начал я. — Я согласен, что вел себя нечестиво, но я никогда никого не лишал жизни, и для меня это не одно и то же преступление. — Ты позволяешь себе вынесение суждений! — сказал он. — Я верю, что степень твоей греховности действительно очень велика. Верю, что это проникло в твою Бессмертную Душу. К счастью, тебя привели сюда, ибо ты увидишь свет. Да, даже ты. Тон его стал довольно мистическим. Приказав мне опуститься на колени, что я и сделал, он сказал, чтобы я закрыл глаза и сложил руки в молитвенной позе. Пришлось повиноваться. Он взял с полки книгу (я приоткрыл один глаз), встал передо мной и стал читать из неё. Это была не Библия, это был какой-то другой святой труд. На самом деле было не так уж плохо слушать. Я подозреваю, что получил от этого больше, чем он предполагал. Речь шла о философии греха и необходимости осознания греха перед актом покаяния. И пока он ходил, читая, все это время я стоял на коленях, словно молясь, вполуха слушая его, вполуха прислушиваясь к звукам снаружи — это были упражнения для тела. Утешив души псалмами, мальчики теперь получали пользу от физических упражнений. Я действительно верю, что для них там, во дворе, и для меня, стоящего на занывших коленях на ледяном полу, прошел целый чертов час. Наконец мне приказали встать, а затем он сказал мне, что я должен выучить наизусть всё, что записал, и завтра явиться к нему за дополнительными духовными наставлениями. Сложив бумажный лист и сунув его в карман рубашки, я поклонился, и надзиратель увел меня. Мы пошли в классную комнату, где я сел на скамейку и огляделся. Окна находились слишком высоко, чтобы из них можно было что-то увидеть, а под крышей виднелись стропила. Вдоль одной стены висела полоса с надписью: «Кровь Иисуса Христа очищает всех нас от греха». Вдоль других стен было написано «Я есмь Путь» и «Я есмь Истинная Лоза», а вдоль стены, противоположной первой, имелась надпись: «Готовы ли вы умереть?» Стены были такого же дерьмово-коричневого цвета, как и повсюду. Стояли скамейки и столы, а также классная доска у входа. Я достал свои библейские отрывки и занялся их изучением, но занимался этим всего несколько минут, когда под громкий топот марширующих ботинок все вернулись с упражнений и заполнили комнату. Если бы я до этого не учился в Школе Оборванцев, то счел бы это пугающим до невозможности, но старые инстинкты проснулись и пришли на помощь, и я смог спокойно противостоять этому наплыву. Около сорока мальчиков в возрасте от семи до восемнадцати вошли вместе с четырьмя надзирателями, одним из которых был Ферт. Все мальчики были одеты в плохо сидящие серые рубашки и брюки, а также в ботинки разной степени износа и выглядели недокормленными и уродливыми, у всех были коротко остриженные волосы — это меня поразило, потому что они выглядели ужасно, и потому что мои волосы были оставлены длинными. Мальчики заполнили скамейки, появился и встал у доски учитель. Ферт заговорил с ним, учитель коротко глянул на меня и назвал моё имя. Все, кто не пялился ранее, уставились теперь, и не в первый раз я пожалел, что мои волосы такие заметные. Я поднялся, подошёл и встал перед ним. Учителем был худощавый заросший мужчина, который показался мне пешкой в руках надзирателей. Только благодаря их присутствию он мог вести урок и проявить свою власть, потому что никто бы не подчинился ему из естественного уважения. — Чем ты занимаешься? — спросил он меня. — Сижу и изучаю кое-что, — сказал я. — Что? Я показал ему, что у меня в руке лист бумаги. — Дай это мне. Я передал ему лист, и пока он читал, обнаружил, что краснею. Это походило на то, будто я передал ему свою характеристику, и, поскольку там всё было о мерзостях и безбожии, я почувствовал, будто отказываюсь от своих прав на достойное обращение. Думаю, он воспринял это также. Он вернул мне лист, зажатый между большим и указательным пальцами, как будто не хотел даже случайно коснуться моей руки. — Выучи это во что бы то ни стало, — произнес он сдавленным голосом, — но сядь подальше, чтобы не загрязнять остальную часть класса. Я так и сделал, чувствуя ухмылку Ферта и откровенный интерес ближайших ко мне мальчиков. Я сгорбился на своем месте и повернулся спиной. Позади меня началась пародия на урок. Очевидно, что я прислушивался. Повторение нараспев повторяющихся слов, повторение нараспев арифметических таблиц, повторение нараспев исторических дат и столиц, а затем тишина и скрип перьев, пока записывались одни и те же факты. Я как раз дорабатывал раздел про огонь и серу, когда нам приказали выйти, и поскольку не было сказано иного, я тоже поднялся. Выстроившись в ужасную марширующую шеренгу, мы все отправились обедать в столовую на другом конце того же коридора. Это была комната, похожая на классную, со скамейками и столами, но тексты здесь гласили: «Будь уверен, что твои грехи найдут тебя» и «Очи Господа повсюду». Нам дали хлеб, кусочек мяса с подливкой и две картофелины (небольшие) — но не раньше получаса чтения Библии, а мы стояли и смотрели, как наш обед остывает, став потом непригодным для еды. Надзиратели расхаживали между столами с дубинками в руках и дергали за уши всех, кто заговаривал. Кого-то хнычущего вышвырнули вон, и его недоеденный обед был тут же поглощён двумя соседями, едва мальчик успел встать со скамьи. После трапезы мы предприняли ещё один ужасный марш мимо уборных, остановка возле которых сопровождалась ударами по задней части ног всех, кто медлил. Потом мы вернулись в классную комнату, но не на уроки, а для того, чтобы трепать пеньку. Мальчики сидели на скамьях рядами, а на полу у наших ног лежали груды этой покрытой смолой веревки, твердой, как дерево, и колючей, как иголки, и, склонившись над ней, рвали её в клочья. Полагаю, что занимался этим около часа, когда понял, что с пальцами непорядок. Все ногти были сломаны, потрескавшись по краям, а кончики пальцев ободрались и зудели. Это было больно. Именно в этот момент до меня дошла вся степень моих страданий и унижения. Я не должен здесь находиться… Я не должен этим заниматься… кем я стану? А что будет с моими руками? Мои прекрасные ногти сломаны, пальцы пульсируют, между ног торчит моток грязной веревки. Я был полон жалости к себе, глаза наполнились слезами, и я уже не видел, что делаю. Я вытер глаза, но слез стало только больше. Я даже не заметил, как перестал трепать пеньку, но это не укрылось от надзирателя. Он стащил меня со скамейки за ухо и поставил перед собой. — Думаешь, только тебе тяжело, да? — спросил он. — Нет, сэр, — ответил я, судорожно вытирая мокрые щёки кулаком. Он схватил меня за запястье и потряс вытянутую ладонь, треснув по ней тростью. Затем он проделал это с другой моей рукой. — Вот как я вознаграждаю бездельников, — произнес он. — Я не хочу, чтобы ты отрывался от своей работы — хотя бы раз, — а если я это увижу, то так быстро тресну тебя тростью по плечу, что ты не сообразишь, что тебя ударило. Ясно? — Да, сэр. — Вернись на своё место. Я поспешил обратно к скамейке и склонился над вонючей дрянью, по лицу текли слезы, ладони горели. Я ничего не видел, но весь день не смел поднять глаз, плечи и шея начали болеть от того, что я сидел, скрючившись. Пальцы делали безуспешные попытки выполнить эту ужасную работу, а слезы падали мне на руки. Ближе к вечеру чье-то колено коснулось моего, и человек рядом со мной накинул на мою небольшую кучу часть своей пакли. Меня переполняла благодарность. Этого мальчика звали Джерри Парфитт и он был здесь за то, что воткнул в кого-то нож. Наконец нас повели на ужин, и по дороге два мальчика ухитрились незаметно для надзирателя пнуть меня в голень по оголенному месту между штанами и ботинками, да так сильно и противно, что надзиратель дал мне тумака за шум, когда я споткнулся. Прямо мне в уши, идя следом за мной, эти два мальчика сказали: «Мы знаем, почему ты здесь. Мы достанем тебя позже», так что я не сомневался, за что меня пинают. На ужин был чай с хлебом с тонюсеньким слоем масла, а потом мы два часа молились в классе. Около семи часов вечера все сорок человек были заперты в большой длинной спальне, и мы оставались там до тех пор, пока нас не выпустили спустя двенадцать часов. Я не знаю, что, по мнению мистера Шелдона, происходило в общежитии, когда его дверь была заперта. Предполагал ли он, что все ложились на кровати и засыпали, или же он думал, что мы все заслуживаем друг друга, являясь подонками, и в любом случае это не имеет значения? Всё это приводило к тому, что в течение двенадцати часов нас игнорировали, исключали из существования, надежно запирая. О нас забывали. Один из надзирателей дежурил, стоя в комнате до тех пор, пока все не раздевались и не надевали ночные рубашки, потом он уходил, в замке поворачивался ключ и задвигался засов. На кровати лежали два жестких грязных одеяла, у стены стояло два больших ведра, и характерной чертой каждой ночи был звук, издаваемый людьми, которые встают, чтобы помочиться. Сначала меня не трогали, и я, конечно же, не поощрял никаких контактов, ни с кем не разговаривал и отворачивался от любого сближения. Примерно через полчаса засов был отодвинут, замок отперт, и надзиратель крикнул из-за двери: «Эй, Пирс!» Ещё один мальчик возле двери, кого звали также, начал вставать с постели, и надзиратель уточнил: «Нет, не ты — маленький извращенец». Я из принципа не двинулся с места. — Если мне придется подойти и поднять тебя, — сказал надзиратель, — ты охромеешь. Он не уточнил почему, но логика убедила, и я сполз с кровати и пошёл с ним, за нами опять всё было заперто. Мы прошли по коридору, поднялись по небольшой лестнице и вошли в комнату надзирателей. В ней стояла печь с тлеющими углями, стол и стулья, а Ферт сидел и ел хлеб с сыром. У них были бутылки с элем, в спертом воздухе ощущался сильный запах. — Ну, — сказал он мне, пережевывая сыр, как какая-то хищная крыса. — И как же поживает мой милый? Завел много хороших друзей? Проникаешься этим высококачественным заведением? Изучил новые навыки? Я молчал. Не требовалось много времени, чтобы понять, что тут наказывают за всё, что может быть истолковано как дерзость. Он осмотрел меня, оценивая. — Покажи руки, — сказал он, и я угрюмо подчинился. Он взял одну из них за запястье и повертел туда-сюда. — Ты жил очень комфортно, не так ли? — заметил он. — Несомненно, ты находишь тут всё не совсем таким, к чему привык. Осмелюсь предположить, что твои нежные маленькие пальчики даже не поняли, что их поразило. Подожди, скоро они затвердеют. Пару месяцев здесь, и у тебя будут руки, как у каменщика, правда, Фрэнк? — Вы знаете, сколько мне здесь оставаться? — спросил я, встревоженный тем, что он только что сказал. Он противно рассмеялся. — Зачем? Разве тебе здесь не нравится? Послушай, неблагодарный извращенец, тут дармовая еда и ночлег, а он не счастлив. Если тебе здесь не нравится, — добавил он тяжелым многозначительным тоном, — тогда не стоило ввинчивать маленьким мальчикам, не так ли? Кстати говоря, именно это мы и имели в виду, когда посылали за тобой. Разверни-ка его, Фрэнк. Первый надзиратель толкнул меня в спину, и, не особо сопротивляясь, я оказался с руками, заведёнными за спину и ощутил жесткое прикосновение металла к своим запястьям. К моему шоку и тревоге, на меня надели наручники. Ферт проверил, на месте ли они, а затем снова сел и налил себе пива. Я смотрел на него, дрожа от ярости и паники, ожидая хотя бы объяснения. — Зачем? — взвизгнул я. — Разве ты не знаешь? — он искоса глянул на меня. — Мы все слышали, что такой, как ты, вытворяет в постели. Думаешь, ты вернёшься туда и побалуешь себя потихоньку? О, нет! Когда я понял, что он имеет в виду, я покраснел. Меня до глубины души возмутила мысль о том, что этот человек связывает меня с подобным. Не только намекая и ссылаясь, но и делая такое со мной — это всё равно, что получить клеймо на лоб. Мне было не очень больно от скованных запястий, но из-за причины, названной им, я почувствовал стыд, такой жгучий, как если бы меня наказывали физически. Ферт хихикнул над моим очевидным дискомфортом и пониманием. — Видишь, он понимает, что я имею в виду! Ты можешь заразить других моих маленьких подопечных, не так ли? Ни один мальчик не будет в безопасности, пока ты рядом. Он тихонько фыркнул, откинулся на спинку стула и затолкал ещё один кусок сыра себе в пасть. — Пожалуйста, не отправляйте меня туда вот так, — дрожащим голосом попросил я. — Как я смогу спать? — Тебе придется научиться, не правда ли? — заметил он. — Ты паршивый вонючий вымогатель! — выкрикнул я. — Тебе наплевать на других мальчиков — не думай, что я не понимаю, как работает твой проклятый мозг… Он встал со стула и коротко ударил меня кулаком в живот, будто кирпичом. Я с хрипом согнулся пополам, голова перевесила, и мне пришлось упасть на колени перед ним. Было ужасно больно. Я слышал, как он сказал: «Убери его с глаз моих!» и Франк схватил меня, заставив подняться на ноги, но я не смог выпрямиться, и меня, скрюченного, вытолкали вон и потащили вниз по ступенькам по холодному коридору. Я так стонал и морщился, что едва понимал, где нахожусь. Фрэнк отпер дверь и распахнул её, и я споткнулся о порог. Дверь с лязгом закрылась, её заперли. С трудом поднявшись на колени, я покачался, приноравливаясь, еле поднялся и пошаркал к своей кровати, как старый бродяга, и свернулся калачиком, от боли подтянув колени почти к подбородку. Даже сквозь боль я чувствовал интерес, который вызвал. — Что они с ним сделали? — Что они с тобой сделали? — Эт как пинок под дых, да? — А! На нем наручники! У него оборки! — Скажи нам, чё было, Джекки. — Чё ты сделал? — О, отвалите, — простонал я. — Оставьте меня в покое. Было уже темно. Джерри Парфитт пришел и сел на мою кровать. — Глянь-ка сюда, Джекки, — сказал он. — Мы все здесь вместе, ты не можешь ходить, словно ты здесь сам по себе. Нужно знать финты. — Я знаю всё, чего хочу, — рявкнул я. — А почему на нём оборки? — Ты чертовски опасен, Джекки? — Конечно, нет. Он один из тех Мэри Энн, они не опасны — они нежные. — Эй, Джекки-и? Ходишь с мальчиками, да? — Оставь его, Алфи. Мы скоро узнаем. — У Хаммера есть планы. — Хаммер с ним разберется. Я зарылся лицом в вонючие одеяла и попытался обернуть их вокруг себя. У меня болело всё тело, но внутренности горели так свирепо, что я заплакал от этого, чувствуя себя униженным, злым и обиженным. Я наплакал большое мокрое пятно на грубой жесткой ткани, но не мог остановиться. Я пытался тихо плакать, но как это возможно? И я был довольно подавлен в тот момент. — Ой, Джекки, — сказал Джерри. — Заткнись, ты, глупый педик. — Отвали к черту, — сказал я ему. — Глянь, если я не прав, — сказал он нелогично. Я ничего не замечал. Я так глубоко погрузился в всеобщее страдание, что едва ли даже осознавал, насколько мне холодно, но вскоре заметил, что у меня затекли ноги, и я неловко набросил на них одеяло. Ситуация, которую я забыл уже много лет, теперь всплыла в моем сознании — кусачие клопы в постели! Это отрезвило. Я уже успел забыть про всё это — зуд и расчесывание, столь обычные в моем детстве. Жил очень комфортно — да, этот ублюдок был прав. Теперь я находился тут, и не было никакой надежды. Если бы меня привезли сюда прямо из деревни, я бы не лежал, рыдая в одеяло. Вот что со мной сделала комфортная жизнь, она сделала меня слабым. Обескураживающая мысль. Ночью кто-то забрался ко мне на кровать и лег на меня. Я протестующе забрыкался. Он сказал: — А что ты сделаешь со мной один? — Отпусти меня, паршивая сволочь, — прошипел я. — Лежи спокойно, шлюшка, — сказал он, — а то я тебе оба глаза подобью. Я затих, такой язык был очень убедителен. — О, Пирс, — сказал он. — Ты знаешь кто я такой? — Нет, и кто ты? — Я Хаммер Кувалда. Знаешь, почему меня так зовут? Потому, что у меня очень сильные кулаки. Ты знаешь, почему я здесь? Однажды я вышел из себя и отбил голову одному парню. После этого, — смачно добавил он, — он не смог вспомнить, кто он такой. Позже, наблюдая за ним при дневном свете, я обнаружил, что Хаммер оказался уродливым парнем с короткими прямыми волосами, приплюснутым носом, с драчливыми глазами-щелочками, близко расположенными к бровям, и толстыми красивыми губами. Его бесцветная кожа была в пятнах, некоторые из них были веснушками, тянувшимися по всей короткой шее. — Я хочу знать о тебе, Джек Пирс. — Да? И что? — Тебя послали сюда за то, что трахнул какого-то мальчугана, верно? — Да. — И это был твой первый раз? — Да. — Откуда ты тогда узнал об этом? — Люди занимались этим со мной. — А, так ты не был девственником. Я не думал, что ты таков. Хорошо! Мы заключим с тобой сделку. — Какую? — осторожно спросил я. — Я хочу, чтобы ты был моим. И если ты сообразительный, то примешь мое предложение. — Что это значит? — Это значит, что ты моя шлюха, будешь принадлежать только мне. Видишь ли, Джекки, тебе очень нужна защита. Если я не возьму тебя, я скажу, что с тобой может случиться. Ты будешь чьим угодно, кому приглянешься. Как тебе будет тогда, а? — С одним мальчиком, которого я знаю, — прервал Парфитт, — такое случилось. Рассказать тебе, каково ему было после?.. — Заткнись, — сказал Хаммер. — Он может решить это сам. И ещё парочка вещей, Джекки. Ларкинс хочет схватить тебя и что-то сделать с тобой, потому что ему не нравятся твои длинные волосы и красивое личико. Если ты не позволишь мне присматривать за тобой, у тебя может что-то сломаться, а часть красоты попортится. Как тебе понравится такое? — Мерзость. — Конечно, да! — горячо заверил он меня. — Другое дело, что тебе нужно руководство. Ты никогда не протянешь в этом месте, как ты это делаешь сейчас, наживая врагов вроде этого чертова Ферта и повсюду рыдая. Есть много вещей, которые тебе нужно рассказать. Держись меня, и тебе станет чертовски легче. — Хаммер — хороший босс, — заявил Парфитт. — Очень честный. Жесткий, но справедливый. — Да, я таков, — хихикнул Хаммер. — Ну, моя куколка, как будешь? Будешь моей шлюшкой, а я буду присматривать за тобой? — Да, хорошо, — сказал я, это было так просто. — Ты слышишь? — радостно воскликнул Хаммер. — Слышишь, Ларкинс? Ты хочешь драться со мной за него? Ларкинс пробормотал что-то нелюбезное, равносильное отказу. С ощутимым чувством облегчения я понял, что он жил в страхе перед моим защитником и не собирался прикасаться ко мне, пока я буду любовником Хаммера. — Пойдем со мной, — сказал мне Хаммер, и я встал, а он по-хозяйски положил руку мне на затылок и повел меня по спальне, вперед и назад, мимо темных очертаний кроватей. Пока мы шли, он декламировал: «Вы все это слышите. Джекки Пирс теперь моя шлюха, и всякий, кто прикоснется к нему, заставит меня посчитаться с ним, и если вы хотите, чтобы ваши зубы забили вам в глотку, вы так и поступите. Ты слышишь, Энсти? Это значит, что ты — всё, я знаю, он тебе нравился. А ты, Гаппи, спроси меня первым. Эта хорошенькая рыжеволосая шлюшка — моя. Скажи ему, Джекки. Я глянул в темноту на фигуру, сидящую в постели. — Теперь я буду шлюшкой Хаммера, — сказал я ему, — как он и говорит. — Ты будешь ухаживать за ним, а? — спросил Гаппи. — Я мог бы, — высокомерно заявил Хаммер. — Это от многого зависит. Гаппи, как я узнал позже, сидел здесь за кражу — спонтанную и глупую. Его поймали, когда он пробегал мимо полицейского с руками, полными краденного. В раннем возрасте кто-то выбил ему несколько зубов. Я вздрогнул, глядя на него. Любого упоминания о насилии и выбитых зубах было достаточно, чтобы я каменел. Мои собственные зубы были так хороши. Мысль о том, что у меня их не будет, пугала меня до идиотизма. Когда мы подошли к Ларкинсу, Хаммер сказал: — Это Ларкинс, и он ублюдок, но не такой крутой, как я, к счастью для тебя. Он скорее будет драться, чем трахать. Если он тронет тебя хотя бы вонючим пальцем, ты скажешь мне, и я прикончу его, он это знает. Правда, Ларкс? Ларкинс плюнул и промахнулся. — Тебе повезло, Пирс, — сказал он. — Мы бы тебя поймали, как и сказали. Хаммер отвел меня обратно в постель. Если я скажу, что он подоткнул мне одеяло, это прозвучит так, как будто этого не могло быть, но он определенно поправил одеяло вокруг меня. — Я присмотрю за тобой, — сказал он мне. Я погрузился в странную дремоту, лежа, как меня оставили. Следующее, что я помню, был полумрак раннего утра, и открытая дверь в спальню, а надзиратель следил за тем, чтобы все проснулись. Это он снял с меня наручники, ничего не сказав при этом.