Туманы Лондона

В конце коридора находилась умывальня с чем-то вроде прилавка с утопленными в нем мисками. Мы встали в очередь, сняв ночные рубашки и умывались столько, сколько успевали, прежде чем нас выгоняли. Некоторые довольствовались быстрым прикосновением мокрых рук к лицу и ушам, но другие были очень тщательны и даже получали удовольствие от хорошего мытья. Все дрожали от холода, а вода никогда не бывала теплой. Я был одним из тех, кто усердствовал, и, конечно же, в то первое утро я сильно в этом нуждался. Шли дни, и я научился мыться с головокружительной скоростью и мылся регулярно, чтобы оставаться чистым. Мы оделись и отправились завтракать. Так начался мой первый полный день в Исправительном Учреждении. На завтрак было несколько кусков скользкой овсянки, и после двухчасовой молитвы промаршировали на муштру. Какими бы ужасными и бессмысленными ни были эти упражнения, поскольку мы пробегали мили на месте или кругами, они, по крайней мере, согревали наши замерзающие тела. В тот день всё это дело оживилось драматическим событием: один мальчик попытался сбежать. Всем было очевидно, что это обреченное предприятие, и мы просто остолбенело таращились, ожидая момента, когда его поймают. Здание Исправительного Учреждения почти со всех сторон окружало двор, который являлся свободным пространством, а за ним — стена. В стене было двое ворот, и там всегда стояли надзиратели. Конечно, на самом деле мы не были тюрьмой, поэтому охрана не являлась первоклассной, но было довольно очевидно, что вас поймают, если просто побежать к воротам. Глупый мальчишка, должно быть, пребывал в отчаянии, и его очень легко поймали, но мы все это видели, и я слышал, как Энсти сказал, что за это будет порка. Всех отвели обратно внутрь, и пока все остальные отправились на уроки, я пошел к мистеру Шелдону читать наизусть. — Хорошо, — без всякого выражения сказал мистер Шелдон и холодно окинул меня взглядом. — Твоё присутствие здесь, — сказал он, — вызвало интерес профессионала, который, возможно, сможет поспособствовать твоему будущему благополучию. Я лично сильно сомневаюсь в этом, но, тем не менее, меня будет интересовать результат. Отведите его к доктору Джеймсону. И мрачно добавил мне: — Ты, конечно, полностью подчинишься ему. Ты будешь сурово наказан, если я услышу что-нибудь иное. С опаской сглотнув, я пошел за надзирателем по коридорам. По утрам из уборных пахло дезинфицирующим средством. Весь день от них пахло тушеным мясом. К вечеру от них пахло потом и туалетом. По запаху можно было определить время суток. Мы поднялись по лесенке в маленькую комнату, по форме и положению аналогичную комнате надзирателей, со столом, стульями и печкой. Стены, как и везде, были выкрашены в набивший оскомину коричневый цвет. Сквозь голое окно проникал холодный бледный солнечный свет. За столом сидело двое мужчин. Надзиратель ввел меня, встал у двери и скрестил руки на груди. — Джек Пирс, — объявил он. — Садись, Джек, — сказали мне и предложили стул. Удивленный и взволнованный, с участившимся сердцебиением, я осторожно сел. — Я не хочу, чтобы ты нервничал, — сказал человек. — Тебе нечего бояться. Я доктор Джеймсон, а это доктор Грей. Мы здесь чтобы помочь тебе. Я уставился на этих двоих. Доктор Джеймсон был совсем молод, лет тридцати пяти. Он обладал энергично-напряженным живым лицом, блестящими карими глазами и густыми черными волосами. Лицо у него было совсем круглое, какое-то детское и гладкое, а брови густые и темные. Доктор Грей был чем-то похож на свою фамилию (grey — серый, англ), черты его лица были легко забываемы, он выглядел бесцветным по сравнению с его более энергичным спутником. Волосы цвета тусклой соломы, бледные брови и светлые глаза. Его губы были большими, обвислыми, а шея очень тонкой. Большую часть времени, что я видел его, он был простужен и постоянно вытирал нос, который, следовательно, всегда имел красноватым кончик. — Да, Джек, — согласился доктор Грей. — Мы здесь, чтобы помочь тебе. — Чтобы вытащить меня отсюда? — с надеждой выдохнул я и качнулся вперед с колотящимся сердцем. Они выглядели удивленными, даже изумлёнными. — Нет, мой мальчик, чтобы помочь тебе. — Помочь мне в чём, если не вытащить отсюда? — Помочь понять себя. И помочь нам понять тебя. Я снова впал в безразличие. — А сейчас, — сказал доктор Джеймсон бодрым приятным голосом, — давай начнем с выяснения нескольких основных фактов. Тебя зовут Джек Пирс. Твои друзья называют тебя Джеком? Как бы ты хотел, чтобы мы тебя называли? — Меня обычно зовут Уилли. — Отлично. Итак, Джекки, а сколько тебе лет? Ты знаешь? — Шестнадцать. Ровно. Мой день рождения был в этом месяце, чуть раньше. Меня пронзило внезапное воспоминание о дне рождения в другом теперь мире, в прошлом году, когда моя тетя подарила мне «Королевские идиллии» и погладила по волосам при свете камина. Меня потрясло воспоминание об этом. Потом меня спросили, где я родился, кто мои отец и мать и где я жил. Я отвечал очень кратко, сохраняя отстраненность, как будто говорил о ком-то другом. — Судя по всему, Джекки, — а вопросами всегда занимался доктор Джеймсон, — тебя привели сюда, потому что ты нанес определенный ущерб своему более юному кузену. Я хотел бы, чтобы ты сказал мне, Джекки, было ли это… как бы сказать? Актом агрессии или актом страсти? Я молча уставился на него. — Он не готов, — нерешительно начал доктор Грей. — Ты хотел обидеть своего двоюродного брата или хотел любить его? Должно быть, я выглядел слабоумным, сидя там и ничего не говоря. — Ну же, Джекки, ты должен знать. Скажи мне, что ты чувствовал по отношению к своему двоюродному брату. После ужасно долгого молчания я выпалил: — Зачем вам это знать? — Попробуем объяснить нашу позицию, — почти робко начал доктор Грей. — Нас интересуют определенные психические явления… — Болезни разума, — решительно перебил доктор Джеймсон. — …и мы особенно заинтересованы в том, чтобы узнать все, что можем, об определенном типе мужчин. Нас заставили поверить, что ты можешь быть таким человеком, и поскольку ты находишься здесь, то доступен нам для изучения. Разговор с тобой мог бы помочь нашему исследованию, а наше исследование могло бы помочь тебе. Но ситуация сложная. Мы должны быть уверены, что ты один из таких людей. Уилли, то, что ты сделал, является действием, которое можно интерпретировать по-разному. Некоторые злые, порочные мальчишки делают это из извращенного желания причинить боль или даже из животного зверства, потому что они полоумные и сумасшедшие. Но некоторые мужчины — отдельные мужчины — делают это, потому что это их способ физически выразить сильное эмоциональное желание. Есть название для таких мужчин. Хочешь услышать, что они такое? — Да, — произнес я довольно безразлично. — Осмелюсь предположить, что ты уже знаешь термин «содомит» и даже «педераст»? Эти термины, особенно первый, обычно произносятся в пренебрежительной манере. Общество в своей массе испытывает такое сильное отвращение, что осуждает, и очень решительно. Это сказал доктор Грей. Говорил он очень проникновенно. — Никогда не думал об этом, — пожал я плечами. — Джекки, ты когда-нибудь испытывал влечение к девушке? — прямо спросил доктор Джеймсон. Я смущенно рассмеялся. Представляете, спросил об этом прямо, не зная меня или что-то в этом роде! Это было своеобразно. — Ответь нам, пожалуйста, — настаивал доктор Джеймсон. — Нет, — сказал я. Я был не против признать это. Это было в сто раз легче, чем отвечать на вопрос о моих чувствах к двоюродному брату. Мой ответ привел инквизиторов в восторг. Доктор Джеймсон сиял от яркого возбуждения, а доктор Грей слегка улыбнулся. Они даже обменялись взглядами, как будто это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Ах, но, подождите, — предостерег доктор Джеймсон. — Возможно, у него был ограниченный опыт. Уилли, ты когда-нибудь регулярно бывал в женской компании? Мы провели несколько минут, проясняя мои встречи с разными женщинами. Доктор Грей делал записи. — Ты когда-нибудь думаешь о девушках? — Нет. — Что, совсем никогда? — поддразнил доктор Джеймсон неприятным интимным голосом. — Даже в мечтах? Даже ночью? — Нет, — раздраженно сказал я. — Но задумывался ли ты когда-нибудь в таких обстоятельствах о мальчиках? — спросил доктор Грей, почти затаив дыхание. — То, что я думаю, — начал я с трудом, — …это личное. Они колебались. Я облегчил им задачу. Я произнес с приливом гнева: — Я ношу грязную одежду, ем вонючую еду, вынужден идти туда, куда меня толкают, но никто не имеет права на то, что творится в моей голове, ни у кого нет на это права. — Неплохо, — спокойно сказал доктор Джеймсон, как будто привык к трудным пациентам. — Но ты должен доверять нам, Джекки. Мы здесь чтобы помочь тебе. Я искренне говорю тебе это. — Доверься нам, Джекки, — любезно поддержал доктор Грей. Они, должно быть, глупы, подумал я: доверять им? Здесь? С чего бы. — Расскажи нам, Джекки, — сказал доктор Джеймсон, — мечтал ли ты когда-нибудь о мальчиках. О конкретном мальчике, может быть. Возможно, твоём кузене? Я чувствовал, как мне становится жарко, и разозлился. Мельком глянул на надзирателя, который с интересом прислушивался, без злорадства или ободрения, но тем не менее слушал. Я должен был четко обозначить свою позицию. — Я не хочу быть трудным, сэр, — вежливо сказал я, — но я не могу ответить вам должным образом. Не знаю, понимаете ли вы это, но здесь меня считают в значительной степени зверем, и мне прямо сказали, что я никому не нужен на Небесах. Я здесь, чтобы меня исправили. А вы хотите, чтобы я сейчас признался вам в своих мечтах о мальчиках. Если я скажу «да», а я не говорю «да», и если вы передадите это мистеру Шелдону, то, смею предположить, у меня будет больше проблем, чем сейчас. Вы можете встать и уйти отсюда, а я не могу. Я думаю, вы не знаете, как долго я должен оставаться здесь? — добавил я без особой надежды. — Нет, это не входит в нашу сферу, — сказал доктор Джеймсон тоном человека, не очень обеспокоенного этим. — Его положение невыносимо, — пробормотал доктор Грей. Наклоняясь вперед, он спросил меня громче: — Ты понимаешь, что означает слово «конфиденциально», Джекки? — Да, секрет. — Наши разговоры конфиденциальны, — сообщил доктор Грей. Я саркастически кашлянул и мотнул головой в сторону надзирателя. Не верю, что они забыли о его присутствии. Они что-то пробормотали друг другу, и в конце концов доктор Джеймсон улыбнулся мне. — Я думаю, что тут присутствует основа для многих других дискуссий, — объявил он. — Мы заканчиваем эту беседу, но, может быть, мы увидимся с тобой сегодня позже. Надзиратель отвел меня в классную комнату. Там я скучно провел время, сидя на краю скамейки, игнорируемый учителем, и слушая его монотонный голос на уроке истории. Мне пришло в голову, что он не очень-то умен или образован. Я вспомнил, как дядя говорил, что любой дурак может стать учителем, любой болван. Так вот один, подумал я. Хотя кто в здравом уме придет учить в эту дыру? Им повезло, что они вообще кого-то нашли. После очередного скудного обеда мы приступили к трепанию пеньки, но тут меня ждал приятный сюрприз. Доктора вызвали меня во время трепания пеньки! Я так обрадовался, что вошел в их комнату в очень хорошем настроении, и они тоже выглядели очень довольными, потому что, как они объяснили, они устроили, что наши беседы будут конфиденциальными. Надзирателя в комнате не было. Когда меня должны были проводить обратно, в коридоре звонили в колокольчик. Наше обоюдное удовольствие оказалось недолгим, потому что я был вынужден со всей вежливостью указать им, что, хотя надзирателя здесь и нет, я не могу не задаваться вопросом, не возникнет ли у них соблазн раскрыть суть наших разговоров мистеру Шелдону. Они заверили меня, что не станут этого делать. — Доктор Грей и я не связаны с этим местом. Мы работаем в другом месте и не отвечаем перед мистером Шелдоном. Мы пришли извне, а потому независимы. Конечно, мы составим отчет о наших выводах, но этот отчет может быть настолько точным или настолько общим, насколько мы захотим его сделать. Наши интересы чисто научны. — Нас послали не для того, чтобы выпытывать у тебя секреты, из-за которых у тебя могут быть неприятности, — сказал доктор Грей. — Мы хотим знать, что ты думаешь и чувствуешь. — О, — произнес я уныло. — Есть какие-то трудности? — спросил доктор Джеймсон. — Только… Я никогда не говорил о своих чувствах, никому и никогда — ну, кроме одного… — и никому с тех пор, должным образом, — ну, может быть, только моей тёте. Но я не знаю, смогу ли я в этом месте. Я имею в виду, осмелюсь ли я. Доктор Грей пообещал, что они максимально упростят мне задачу. — Я хотел бы знать, — сказал доктор Джеймсон, — почему или как у тебя получается говорить двумя способами. Ты понял? Сначала ты немногословен, все твои манеры исчезают, и ты говоришь с акцентом, который я слышал в Смитфилде, и вдруг ты разворачиваешься и начинаешь потчевать нас утонченной дикцией. Это заставляет меня подозревать фундаментальное нарушение и, конечно же, конфликт. — Ну, это достаточно легко объяснить, — сказал я. — Я начал свою жизнь с обычных разговоров. Потом, когда мы жили в Олдгейте, я говорил, как все местные, но потом мои родственники заставили меня говорить правильно, как бы работая надо мной день и ночь. Я попал сюда и начал говорить на общем языке. Все так делают. — Что тебе удобнее? — Смесь, — усмехнулся я. — Хорошо, я рад этому. — Я не могу разучиться культурным вещам, которые знаю, — продолжил я. — Но я не культурен от природы, поэтому впадаю в старое. — Ты чувствуешь обиду? — изумился доктор Грей. — На кого? — К кому, — поправил доктор Джеймсон. — Да сэр, к кому? — Значит, обида есть? — Не-а! Я пожал плечами. — А к твоему дяде? — спросил доктор Грей. — Чёрт возьми! — выдохнул я. — Обида — это не то, что я к нему чувствую. — А, — сказал доктор Грей, — я имел в виду обиду на то, что тебя забрали из естественной среды обитания. Но я, конечно, забыл… Я полагаю, это было по его наущению. — Ты думал о своем дяде, когда совершал преступление против своего кузена? — спросил доктор Джеймсон. Я расхохотался. — Нет, — сказал я, едва сдерживая себя. Он выглядел недовольным. — Я, конечно, имел в виду: чувствовал ли ты обиду, которую подавлял, и которая вылилась в грубую агрессию? — Если бы я подавлял это, как бы я узнал? — Ты хотел обидеть своего кузена? — Я не хочу об этом говорить, — пробормотал я. Они перекладывали бумаги, выглядя расстроенными, но стараясь быть терпеливыми и понимающими. — Расскажите нам, как он выглядел, — предложил доктор Грей. Я заерзал. — Что такое? — довольно любезно спросил доктор Грей. — Мне немного не по себе, — ответил я, глядя на него. — Ты любил его? — спросил он, и таким сладким понимающим голосом, что комок подступил к горлу, и я совсем не мог говорить. — Я вижу, ему было четырнадцать, — сказал доктор Джеймсон, просматривая свои бумаги, — и звали его Джордж. Попробуй описать его. Какого цвета были его волосы? — Желтоватые, — нахмурился я. — А глаза? — спокойно спросил доктор Джеймсон. — Голубые, — прохрипел я. — Представляю его симпатичным пареньком. Я закрыл лицо руками, отгораживаясь от лица Джорджи. Над моей головой доктор Джеймсон понятливо заметил: — Потерянный рай. Почему бы не дать волю чувствам, Джекки? — спросил он, слишком живо. — Позволь им проявиться, порой это необходимо. Я сердито глянул на него. — Не здесь, — буркнул я. — Ты хочешь заполучить чертовы доспехи, но я оставлю их себе. — Тогда позволь мне спросить тебя вот о чем, — сказал доктор Джеймсон. — Если бы ты мог пойти куда угодно, быть с кем угодно, преклонить голову на дружеское плечо, кого бы ты выбрал? — Моего друга Чарли. — Итак, он уехал в Австралию. — Последнее, что я слышал, — я почувствовал облегчение, из-за того, что мы ушли от темы Джорджи. — Ты был очень близок с ним. — Близок, насколько это возможно. — Чем он был так хорош? — Он был очень сильным. Он заботился обо мне. — Это то, что тебе нравится, не так ли? Чтобы о тебе заботились? — Чарли говорил, что у меня склончивая натура, — сказал я, приятно расслабившись при воспоминании. — И, конечно, ты любил Чарли. — Конечно. Он был всем, что у меня было. — Он был красивым парнем? — Я так думал. Трудно сказать, а? Если вы любите человека, он выглядит красивым. Он мой идеал, но я не думаю, что он был исключительно красив. Он был просто очень комфортный. — Совершенно непохожий на Джорджа. — На Джорджи. Нет, вообще не похож. Джорджи слабый, мой Чарли был сильным. — Тебе нравится, когда мужчина сильный? — Да. А вам? — И по собственному выбору тебе ближе сильное мужское плечо, на которое можно преклонить голову, — сказал доктор Джеймсон. Я почувствовал угрозу. Я чувствовал, что меня заталкивают в коробку и навешивают ярлыки. Я надулся. — Джекки, это не имеет значения! — сказал доктор Грей, посмеиваясь. — Думаю, вы доказали, что я один из них, не так ли? — Я агрессивно нахмурился. — Ты, вероятно, знаешь, — добавил доктор Джеймсон, — что даже для самого циничного и объективного наблюдателя ты очень красивый молодой человек. Кто-то не решается использовать слово «красивый» по отношению к мужчинам, но я бы употребил его в твоём случае. — Послушайте, вы можете этого не знать, — сказал я, — но на окраинах часто происходят такие вещи. Это вообще ничего не значит. Люди просто делают это. Но они не те, кого вы называете содомитами. Они ходят с мальчиками, потому что у мальчиков не может быть детей, и им не будет нужды заботиться о семье. Дело совсем не в том, что им больше всего нравятся мальчики. Если бы я оказался таким, вы бы зря потратили время. — Все, что мы знаем о тебе, — сказал доктор Джеймсон, — убеждает нас в том, что у тебя сложный характер, одной из граней которого является склонность к другим мужчинам, а не к женщинам. Кроме того, — добавил он с легкой ухмылкой, — ты признался в этом своему кузену. — Что? — выдохнул я. — А меня — мальчики, — прочитал он в своих записях. — Ты сказал это своему двоюродному брату. — Вы приставали к Джорджи? — взвизгнул я. — Конечно, нет, — уверили меня спокойно и твердо. — Мальчик сам пересказал все, что между вами произошло, своей матери, которая поделилась фактами с мужем, и все это было объяснено мистеру Шелдону, когда тебя приняли сюда. — Черт возьми, — произнес я слабым голосом. Я чувствовал себя окруженным врагами, отрезанным от всех путей отступления. У меня пересохло в горле. Эти джентльмены, сидящие там, такие опрятные, умные и собранные, знали подробности того, что я сотворил с Джорджи. Это было чудовищно нечестно. — Всё, что я хочу сказать, — продолжил доктор Джеймсон, — это то, что, по твоему собственному признанию, ты предпочитаешь мальчиков девочкам в качестве желанных сексуальных партнеров. А теперь ответь мне вот на что. Предположим, я должен нарисовать тебе картину двух альтернативных вариантов будущего. Предположим, у нас есть некий хрустальный шар, и мы можем видеть на годы вперед. Смотри! — и он привлек мое внимание тем, что притворился, будто делает фокусы-покусы руками, как будто очищая стекло от мистического тумана. — Я вижу прекрасную жену. Твою жену. Она маленькая, грациозная и изысканная. У неё светлые волосы, голубые глаза и большие груди. С ней трое-четверо крепких малышей. Ей нужен ты. Она хочет, чтобы ты построил для неё дом. Ночью она вознаградит тебя гостеприимной мягкостью своих пухлых грудей. Мои глаза расширились до размеров блюдец, возможно, из-за тревоги. Он продолжил: — Другое видение. Высокий сильный мужчина. Он похож на твоего брата Чарли. Он способный и мужественный, добродушный и красивый. Он будет заботиться о тебе и носить тебя на руках. А теперь скажи мне, какая из этих картин тебя больше всего привлекает? Они внимательно наблюдали за мной. Во время его описания высокого сильного мужчины мой живот сжался от тоски. Осмелюсь предположить, что это могло отразиться на моем лице. У меня было впечатление, что я потерпел поражение в честном бою. — Думаю, я мог бы соврать, — усмехнулся я. — Мне нужен более четкий ответ, чем этот. — О, ладно, я бы предпочел мужчину. Они старались не выглядеть слишком довольными, но так оно и было. Очевидно, для них это был прорыв, и перетасовав кучу бумаг, доктор Джеймсон сказал, что, по его мнению, мы на сегодня закончим на этом. — Тебе что-нибудь нужно? — спросил доктор Грей. — Бесплатное помилование, — легкомысленно предположил я. — Серьезнее, Джекки. — Да, пожалуйста, мне бы хотелось расческу, — откровенно признался я. — Никто и не подумал дать её, а я не могу расчесываться. Мои волосы выглядят очень хорошо, когда они расчесаны. Это ещё одно указание на мою женскую душу в мужском теле было воспринято очень хорошо и они обещали мне, что я получу требуемое. В тот вечер после хлеба с маслом нам всем пришлось наблюдать за поркой мальчика, который пытался сбежать утром. Всех завели в комнату, где стоял ящик для порки. Запястья закреплялись в отверстиях, подобных тем, что бывали в старомодных позорных столбах, а ноги входили в пару отверстий в верхней части ящика, удерживая человека неподвижно. Особенно отвратительным в этом было то, что мы устраивались так, словно пришли на спектакль Панча и Джуди, маленькие мальчики, скрестив ноги, на полу впереди, а мы, более высокие, стояли сзади. Мальчика привели без рубашки. Он был худым, испуганным и наполовину глупым. Его закрепили на ящике для порки и ударили розгой. На его спине появились красные рубцы, и он закричал. Не только я почувствовал себя плохо, я видел это по другим, которые позеленели. Любого, кто отводил взгляд, разворачивали лицом к порке за ухо. Мы все молчали, когда маршировали назад, пройдя мимо уборных на случай, если кого-нибудь вырвет. Хаммер сказал, что мальчику придется провести ночь в Черной дыре. Его выпороли в пример Всем Нам. — Я рад, что ты попал сюда, — признался мне Боннетт. — До того, как ты пришел, они все гонялись за мной, а теперь меня оставили в покое. Боннетт содрогнулся от своих воспоминаний. Он был красивым мальчиком, но в этом и была его беда. Он не получал никакого удовольствия от всего, что случалось с ним в общежитии. У него было грустное личико, как будто он был готов заплакать при малейшем давлении, и Хаммер сказал правду: к нему часто придирались надзиратели, да и учитель тоже, и невольно чувствовалось, что всё это делалось только ради удовольствия увидеть, как он плачет. Я почувствовал скромное удовлетворение от того, что, по крайней мере, мог хоть кому-то облегчить ночи. Что касается меня, то я обнаружил только улучшения в своей судьбе, когда стал шлюшкой Хаммера. Он заботился обо мне во всех отношениях. Так как все мальчики подчинялись ему, то они работали сообща. Они окружали меня, когда нас вёл Ферт, чтобы я был менее заметен, и ко мне не придирались, совали мне лишние ломтики хлеба. А лучше всего было то, что во время трепания пеньки они передавали мне свою пеньку, спасая мои руки. Это сорвало мерзкие планы Ферта в отношении меня, потому что вместо того, чтобы стать жертвой своих длинных волос и слухов о женоподобности, я оказался защищён. Всё, что требовалось от меня взамен, это присматривать за Хаммером по ночам, и, если он одалживал меня, это было частью сделки. Из всех мальчиков Исправительного Учреждения Хаммер был самым крутым и имел власть над всеми. Ещё имелись Ларкинс и его приятель, но они не были такими крутыми, хотя некоторым мальчикам послабее они делали жизнь невыносимой. Однажды ночью они кого-то избили, но никто не помог их жертве. Вам не помогут, если вы не являетесь частью системы. Около половины мальчиков были там надолго, другая половина — на короткий срок, иногда просто на ночь. Они совершали самые разные преступления: один мальчик случайно кого-то убил; другой напал на полицейского, но большинство из них совершили преступления против собственности, за что законы были очень суровы. Тем временем доктора продолжали свои исследования. Доктор Джеймсон расспрашивал о моем опыте случайных связей в Олдгейте, о том, что думают и чувствуют мальчики, а также о том, нравится ли обеим сторонам этот опыт или кто использует его в своих интересах. — Мир науки, — сказал он, — очень мало знает о человеческом теле в его актах любви. Например, никто точно не знает, насколько женщина способна получать удовольствие. На эту тему можно написать целый том, но как выйти за рамки приличий? Как вообще можно расспрашивать женщин о том, что они чувствуют? Это невозможно, да и общество не позволяет. Даже с мужчинами… сдержанность, воспитание… исследования можно проводить только с жертвами общества. И насколько это будет точная выборка? Хотя мое сердце не то чтобы обливалось кровью за разочарованного человека науки, я, тем не менее, весьма интересовался его проблемой. — Я знаю, что вы имеете в виду, — согласился я. — Меня действительно поразило, когда я переехал из Олдгейта в Патни, что люди совершенно не говорят об этом в утончённых кругах. Видите ли, обычно мы бывали очень свободны и непринуждённы, и никто не горячился и не беспокоился насчёт того, чтобы кому-нибудь ввинтить. Но в Патни как будто ни у кого не имелось причиндалов. Никаких советов, ничего такого. И всё же приходилось думать об этом почти всё время! От них двоих последовала признательность за мой маленький искренний порыв. — Ты думал об этом тогда, Джекки, — продолжил доктор Джеймсон. — Что ты можешь рассказать нам? — Я просто занимался тем, чем занимаются мальчики, — я пожал плечами. — И я знаю, что мальчики занимаются этим, — агрессивно добавил я, — так что не говорите, что я извращенец. — Ты представлял что-то в своей голове, чтобы помочь себе? Я вдруг посмотрел доктору Джеймсону в глаза и некоторое время мы смотрели в глаза друг другу. Интуитивно я понял, что доктор Джеймсон делал это сам. Это была любопытно-выравнивающая идея. В обмен на его признание я предложил свое откровение. — Ага. Я думал о мальчиках. — Ах! — сказали они, довольно перебирая бумаги. — А о девочках? — Я пробовал и девушек, но не срабатывало. Кажется, меня не возбуждают девушки. Если я думаю о девушках, ничего не происходит. К сожалению, эти профессиональные джентльмены не так часто, как хотелось бы, вызывали меня для дальнейших исследований. Большую часть времени я был вынужден вести то, что вы могли бы назвать Обыденной Жизнью, оживляемой только небольшими инцидентами, вроде надевания наручников на людей за то, что они огрызались, и наказаний в виде лишения обедов или необходимости стоять перед всеми с табличкой, где было написано «ИДИОТ» или «ТУПИЦА». Я больше не видел другой публичной порки, но, тем не менее, они часто случались. Мальчики возвращались в спальню и хныкали в темноте, пока не засыпали. Иногда мальчика специально посылали на порку, а потом отпускали. Это было типичное обращение с тем, кто, например, разбил окно. Мне по-прежнему приходилось представать перед Фертом по ночам, чтобы на меня надели наручники. Если он был занят или не в настроении, он просто надевал их, но иногда, если злился или у него имелось свободное время, я получал небольшое представление. Однажды вечером, когда я был надежно закован, он очень смеялся над докторами. — Наш Джекки стал очень важным, — насмешливо сказал он другому надзирателю, сидевшему рядом. — Не так ли, Джекки? К нему приходят эти доктора, специальные доктора, желающие узнать, каково это быть мальчиком, который любит мальчиков. Я начал выходить из комнаты, но он схватил меня за ночную рубашку и дернул назад. — Иди-ка сюда. Я не говорил тебе уходить. Он ухватился за мой подбородок, уткнув указательный палец мне в ухо, а большим пальцем другой руки упёрся мне в другое ухо, и поводил моим лицом из стороны в сторону. — Каково это, содомит? — ухмыльнулся он, наполовину прикончив меня своим пивным дыханием. — Каково это — нравиться другим мальчикам? Ты ходишь по общежитию ночью, умоляя об этом? Получаешь отказы? Как это бывает? — Нет, сэр. — Что нет? Ты не получаешь отказов? — Нет, сэр, я имею в виду, что мне там никто не нравится. — Ах, ты признаешь это, не так ли? Нравится целоваться с мужчинами, да? Там никого нет, а? Как тебе они? Большие и сильные, да? Как я, а? — Нет, сэр. — Давай, тебе не нужно меня стесняться. Эти мальчики слишком молоды для тебя, а? Тебе нравятся, когда они большие и грязные, а? Задыхаться от поцелуя настоящего мужчины — это то, чего тебе не хватает? — Да, сэр! — неосторожно выпалил я. Почти чувственно он провел пальцами по моей шее и захватил клок моих волос, сжав их в злобной хватке. — Как бы тебе хотелось, чтобы я тебя поцеловал? — ухмыльнулся он у моего лица, дыша мне в рот, и мучительно дергая меня за волосы, отчего у меня кружилась голова, выгибалось горло, а лицо искажалось от боли. — Э? Нравится целоваться с настоящим мужчиной? — выдохнул он. — Да, сэр, — поморщился я, — но вы не такой. Его глаза сузились, когда до него дошло, что его оскорбили. Реакция была немедленной. Кажется, он протащил меня за волосы по всей комнате. Я знаю, что мы опрокинули стулья, и знаю, что был момент, когда я буквально повис на волосах и закричал, и другой надзиратель вмешался, чтобы растащить нас. Меня выбросили в коридор, избитого и потрясенного, и только по моей вине. Моя особенность, которую Чарли называл «Сам Напросился», была здесь неуместна, и я был глуп и наивен, не понимая очевидного. Однако через неделю или около того удовольствие отправлять меня в наручниках в общежитие начало ему надоедать, и он закруглился. Я полагаю, он высказал свою точку зрения, и этот жест стал казаться бесполезным. Было чертовски чудесно нормально высыпаться по ночам.