Туманы Лондона

      Начал замечать, что когда меня называли грязным содомитом, это казалось мне утверждением, хотя предполагалось, что это оскорбление. Я, конечно, был, по моим меркам, мерзким, а что касается иного — это была как бы личность, которую я с каждым разговором с докторами все больше осознавал. — Разве нас много? — спросил я у них. — Невозможно сказать, — ответил доктор Грей. — Общество такое, какое оно есть, мужчины склонны держать это в секрете. — Общество такое, какое оно есть? — Оно не по-доброму относится к мятежникам и нетрадиционности. О, тебе может сойти с рук скрытое отклонение, если ты будешь осторожен. Но выставляя это напоказ, ты, скорее всего, получишь тюремный срок. Общество называет это пороком. Общество осуждает и это причисляет к убийству. — Но что такое общество? — спросил я. — Целая масса людей вроде моих тёти и дяди, живущих в защищенном мире комфортной безопасности, ничего не знающих о жизни на улице — кто они такие, чтобы делать заявления о том, что такое порок? — Они — сила, — сказал доктор Грей, — голос правительства, церкви, институций. Они делают заявления в рамках, в которых мы все живем. И они слишком велики, чтобы идти против них. — Но они ошибаются! — взволнованно вскричал я. Вмешался доктор Джеймсон. — Нет смысла вести Джекки в этом направлении. Не в нашей компетенции подвергать сомнению социальную мораль. Наша задача состоит в том, чтобы помочь Джекки приспособиться. Я надулся. От всей этой чепухи про общество, как будто общество было кем-то другим, где-то ещё. Доктор Джеймсон был обществом, был там доктором. Он брал деньги общества. Я был против него тоже. Проходя через скучную и унизительную повседневную жизнь в Исправительном Учреждении, я много думал о бедственном положении и состоянии нас, содомитов. Доктор Грей сказал мне, что на протяжении всей истории всегда были мужчины, которые любили других мужчин. Он сказал, что они существовали в древних цивилизациях — Египте, Китае, Индии, и что он знал людей, которые занимались исследованиями литературы прошлого, и других, которые участвовали в обширных исследованиях в настоящее время. Они хотели знать, было ли это приобретенное или унаследованное заболевание, что его вызвало и было ли оно заразным? Он сказал, что в Древней Греции вместо греха и порока любовь между мужчинами принималась и идеализировалась, а мужская любовь считалась облагораживающей и возвышающей добродетелью. Александр Македонский был любителем мужчин. Именно из-за того, что было написано в Библии, изменилось отношение людей к этому. Христианские философы осуждали мужчин, любящих мужчин, как грех против природы, а содомитов сжигали на кострах. В законах нашей страны было написано, что мужеложство является отвратительным грехом, который христиане не должны упоминать и называть, и поэтому, если тебя признавали виновным, то ты отправлялся в тюрьму. Однако во Франции люди были более просвещенными, и такие действия были разрешены в частном порядке и наказывались только в том случае, если другие были оскорблены или пострадали. Всякий раз, когда в Лондоне случался скандал, джентльмены спешили на паром до Кале. Доктор Грей считал важным, чтобы я знал все эти вещи, потому что я был помещён сюда за подобное преступление, и было бы правильно, если бы я понял, как обстоят дела с законом, а также с путаным и враждебным отношением общества к подобному. До того, как я попал в Исправительное Учреждение, я совсем не думал о гомосексуализме как о ярлыке или факте. Но здесь я был вынужден стать одержимым этим. Каждый день мне приходилось читать наизусть отрывки об огне и сере мистеру Шелдону. Перед двумя докторами мне приходилось анализировать свои ощущения, пока они улучшали моё знание педерастии во всех её аспектах. Большинство надзирателей, которым приходилось со мной разговаривать, обзывали меня множеством грубых слов. А по ночам я был шлюхой, сначала неохотно, но постепенно со всё возрастающим удовольствием и мастерством. Исправительное Учреждение нельзя винить в том, что оно сделало меня тем, кем я стал, потому что, если бы я не был склонен к этому раньше, оно не произвело бы того эффекта, и я избавился бы от всего этого сразу после освобождения. Но хотя я не виню это место само по себе, я ясно вижу его как оранжерею, где цветам моего сорта предоставлялась возможность цвести и расти. До того, как попал сюда, я не знал, что я содомит, когда вышел оттуда, я не только знал это, но и стремился практиковать то, что это означало. Мое личное мнение по этому поводу заключалось в том, что это не только не противоречило природе, но и было естественным просто потому, что очень многие мальчики делали и занимались этим с такой легкостью. Им не нужно было читать об этом в книгах, им просто требовалось полежать в постели с другим мальчиком — это всё, что требовалось. Позже те, кто хотел жениться и завести детей, начинали заниматься этим с девушками, а те, кто обнаружил, что девушки им нравятся больше, и либо для продолжения рода, либо просто ради удовольствия, отказывались от мальчиков, потому что так было устроено общество. Надежды, социальный успех, условности — все это благоприятствовало союзу с девушками. Но способность получать удовольствие от мальчиков всегда будет дремать, даже несмотря на любовь к женскому полу. Я думал о с бесчисленных педерастах, преследуемых жертвах, которых сжигали на кострах только за то, что они выбирали любовь. Думал о тех, кто и сейчас вел тайную жизнь, чувствуя вину и страх, может быть, веря тому, что о них говорило общество — что они звери и развратники. Все враждебные чувства, испытываемые мной к обществу, которые прежде были сосредоточены на несправедливости неправедно разделенных богатств, ныне выкристаллизовались в моём отношении к себе как к содомиту. Было бы слишком драматично описывать это как своего рода крестовый поход, но так казалось. Я не собирался быть социальным реформатором, но решил бороться с обществом по-своему. Общество состояло из таких людей, как мой дядя и мистер Шелдон, даже доктор Джеймсон, и их приспешников — надзирателей, полицейских, церковников. Где-то среди них были и другие неудачники вроде меня, и нам придется искать друг друга, помогать друг другу и даже находить способы быть счастливыми. Я чувствовал осторожный оптимизм, совершенно не соответствующий моему нынешнему окружению. Было и кое-что другое. Это была картина, в шутку нарисованная доктором Джеймсоном: сильный мужчина… как мой Чарли… он берет меня на руки… Ради этого человека я должен быть верен себе, потому что я никогда не найду его, если стану колебаться. Задохнуться от поцелуя сильного мужчины, — глумился Ферт — что ж, это было правдой — я был таким. Я даже не осознавал, насколько, пока не попал сюда, и мне не объяснили это. Ну а дальше произошёл очень странный случай. Он был организован доктором Джеймсоном по его собственному желанию, и я, честно говоря, не могу поверить, что мистер Шелдон знал об этом. Уверен, он бы такого не одобрил. Я вошел в комнату почти беспечно. Странно это говорить, но с тех пор, как моя содомия стала политической, я иногда чувствовал себя беспечным. Но как же я был поражен в тот день, узнав, что доктор Джеймсон привел девушку! Он привел её не тем путём, каким вошёл я, а со двора. Как подло, подумал я. — Джекки, я хочу провести небольшой эксперимент, — сказал он, возбуждённо блестя глазами от собственной смелости. — Сегодня я познакомлю тебя с Кэролайн и хочу, чтобы ты установил с ней отношения. Прежде всего, я оставлю вас наедине ровно на десять минут и хочу, чтобы вы поговорили друг с другом. Посмотрим, как вы справитесь. Даже не потирая руки и не посмеиваясь, он вышел из комнаты. Я и Кэролайн остались, пялясь друг на друга. Она сидела на стуле, на котором обычно сидел я, я же стоял посередине комнаты. Как только доктор вышел, я бросил взгляд на дверь во двор. — Не беспокойся, утёнок, — ласково воркотнула она мне. — Он попросил надзирателя подождать у подножия лестницы, тебе не пройти. — А что ты должна делать? — спросил я у неё. — Разве он не сказал тебе? — она пожала плечами, сняла шаль и устроилась поудобнее. Я смотрел на неё, холодно оценивая внешность. Девушке было около двадцати пяти, угольно-черные волосы и темно-красное платье, несомненно шли ей. Теперь, без шали, было видно, что у её платья довольно глубокое декольте, и внезапно вспомнив фразу «алебастровые шары», я связал её с теми весёлыми дамами, на которых глазел, когда был мальчиком, бродя по улицам Лондона. Губы были в ярко алой помаде, а веки выкрашены в голубой цвет. Внешний вид был гораздо более приглушенным, чем у дам на улице, которые желали ослепить, но стремился к тому же эффекту. Она так же разглядывала меня. — Ты не очень старый, — заметила она. — Шестнадцать. — Не знаю почему, но я думала, что ты старше. Иди сюда, я не кусаюсь. Я подошел к ней, пораженный тем, что такое яркое, живое и явно из внешнего мира могло оказаться частью этой унылой комнаты. — Почему ты здесь? — спросила она. — Изнасилование, — произнёс я агрессивно. — Ой? — она нахмурилась. — Я думал, он сказал, что ты… — Я изнасиловал мальчика, — холодно сказал я. — Да, то самое. Ты один из тех, «Мэри Энн». — Содомиты, — нахально уточнил я. — Называй это как хочешь, — она слегка пожала плечами. — Ты знаешь Алфи Сэдлера? — Нет. — Я думала, что ты знаешь. Ты знаешь, где он живет? — Нет, что это за место? Она назвала мне какой-то адрес в Сохо и объяснила: — Знаешь, у него там мальчики, такие же, как и ты. Джентльмены приходят, чтобы хорошо провести время. Я думала, ты знаешь. Я знаю многих его мальчиков. Знаешь, что? — хихикнула она. — Некоторые из них — мои клиенты! Нет ничего лучше, чем подстраховаться, а? — Я не такой, — произнёс я с достоинством. — Я не половина на половину. — Я получу соверен за то, что приехала сюда, — спокойно сообщила она, — и ещё половину, если смогу заполучить тебя по полной. — Какая наглость! — задохнулся я от возмущения. — А то! — весело согласилась она. — Так что имей сердце, утёнок, и не борись с ним. Я многое могу сделать за половинку соверена. — Ты?.. — нерешительно начал я, присев к её стулу, — дама с Хеймаркета? — Ну, я не чертова герцогиня, — заметила она. — Тебе это нравится? — спросил я с большим интересом. — Какой смешной вопрос! — Сколько ты можешь заработать, например, за ночь? — И кто теперь наглеет? — спросила она. — Думаю, я, — усмехнулся я, бросив на неё взгляд. — Черт возьми, — заметила она, — ты слишком чертовски красив, чтобы быть одним из тех мерзких извращенцев. Какой позор, что ты застрял здесь. Ты мог бы доставлять девушкам удовольствие, ещё как мог бы. Думаю, что мне бы понравилось приставать к тебе. — Тебя не волнуют мои чувства? — спросил я, не очень-то испугавшись. — Как ты можешь быть участником дальнейших унижений, которым подвергается бедный мальчик, который не сделал тебе ничего плохого? — За такую-о сумму? — сказала Кэролайн. — Мне это будет очень легко. Да, — добавила она, — у меня тяжелая жизнь. — Да ну, видал я таких, как ты, все такие разряженные и красивые, пахнущие летним садом, тока стоят и ничё не делают, а потом подъезжает карета, и вы уезжаете. Я не назову это тяжелой жизнью. — Но это непросто! Ухаживать за собой — это не шутки, а торговаться с теми ужасными старухами, которые сдают тебе комнату, обдирая до нитки, и ещё кое-что я могла бы порассказать тебе. Всё не так, как кажется. — Так ты бы не занималась этим. — Ну, скажу так: это лучше, чем быть чьей-то прислугой или рубахи шить. — Я бы не возражал против такой жизни, как у тебя. — Ты так говоришь, потому что ты здесь. Всё что угодно показалось бы лучше, так ведь? Дверь открылась, и вернулся доктор Джеймсон. Он немного повозился, пересаживая нас. Меня усадил на стул, сам сел на край стола, а Кэролайн приготовилась зарабатывать свои полсоверена. Доктор Джеймсон сказал мне: — Итак! Ты настаиваешь на том, что ты самопровозглашенный содомит, и горячо заявляешь, что тебе не нравятся девушки, а когда ты пытаешься возбудиться от женщин, по твоим словам, ничего не происходит? — Да, верно. — И на самом деле тебя возбуждают только мальчики? — Верно, — ответил я спокойно. — Ну, юная леди, — сказал доктор Джеймсон, — что вы можете с этим поделать? Кэролайн села на подлокотник моего кресла и обняла меня за плечи, запустив руку за воротник рубашки. Теперь, когда она находилась так близко ко мне, мне стало неловко из-за своего состояния. — Мне ужасно жаль из-за вшей, — пробормотал я, — и запахов. — Какой подлый трюк! — поддразнила она. — Пытаться так меня оттолкнуть! Не волнуйся, мой мальчик, я тебя разбужу. — Расстегни штаны, Джекки, — бодро сказал доктор Джеймсон. — Ой, — завопил я, — это нечестно! — Но я же должен наблюдать процесс… — Да и мне хотелось бы всего! — ухмыльнулась Кэролайн. — Я плохо пахну, — сконфуженно пробормотал я. — Не усложняй, — сказал доктор Джеймсон. — К чему этот внезапный приступ стыдливости? Расстегни штаны, или я расстегну их сам. Я так и сделаю. Мы все уставились на мой обмякший, невозбужденный член, свернувшийся калачиком на медно-красном фоне, и Кэролайн прошептала мне на ухо: — Какой ты хорошенький! Ты не мерзкий старый извращенец — у них у всех маленькие! — Откуда знаешь? Я нахмурился, но она проигнорировала это и принялась целовать меня в шею. С потрясением я понял, что она была профессионалом. Я сидел, заинтригованный, ощущая теплые уверенные руки, и тепло скользило по моему телу, как солнце по камню. Она опустилась на колени, скользнув между моими раздвинутыми ногами. Всё мое смущение вернулось. Я боялся, что у меня в промежности завелись вши, и она их увидит. Сильное страдание было самым главным моим чувством. Она заговорила хрипло и вполголоса, и поскольку её руки проделывали со мной такие милые вещи, я внезапно ощутил подёргивание. Внимание было приковано к моей штуковине, как к фигуре, выезжающей из далекой бури, чтобы принести в форт весть о помощи! В этот момент я понял, что у меня есть выбор. Если я продолжу испытывать свои страдания и страх, эксперимент доктора Джеймсона потерпит неудачу. Но, черт возьми, я хотел, чтобы она получила свои деньги. Десять шиллингов — это довольно много, и она добровольно пришла сюда, её не оттолкнула моя омерзительность, так что она их заслужила. Поэтому я закрыл глаза и подумал всем сердцем о видении мужского начала и обо мне на коленях перед ним, и я добился такого успеха, что они были полны восторженных ухмылок и поздравлений. Моргнув, я освободился от изысканных мук моей фантазии и одарил Кэролайн небольшой ухмылкой. Я был достаточно великодушен, чтобы признать, что она, по крайней мере, наполовину виновница случившегося, хотя прекрасное видение доделало всё остальное. — Хм, — сказал доктор Джеймсон. — Собственно, это всё, что мне нужно от тебя на сегодня, Джекки. Это было именно то, что требовалось доказать. Я саркастически рассмеялся, посмотрев на себя. — А между тем — что мне с этим делать? — Вот что я тебе скажу, — произнесла Кэролайн, настолько довольная своим успехом, что решилась на смелое предложение. — Когда выйдешь отсюда, приходи ко мне. Ты можешь найти меня в любой вечер возле Красной Звезды. Я подарю тебе настоящее удовольствие. Она думала, что делает мне одолжение. Дерзкая маленькая шлюшка! Доктор Джеймсон приготовился проводить её. — Я очень рад, — сказал он. — Видишь ли, это доказывает, что твои реакции нормальны. У тебя есть потенциал стать настоящим, простым обычным мужчиной. Захватывающая вещь во всем этом заключается в том, что теперь мы можем относиться к твоей содомии как к болезни, временной аберрации. И теперь можем заняться твоим лечением! Он явно ожидал, что я буду ошеломлен, благодарен и обрадован. — Лечиться? — взвизгнул я. — Я не хочу лечиться! Чтобы донести мысль, я твердо добавил: — Мне нравится быть содомитом! Но никто не обратил на это внимания. *** Инцидент, случившийся в классе, привёл в движение цепь событий, кульминацией которых стало моё освобождение. К несчастью для меня, это не обошлось без того, чтобы продемонстрировать мрачную правду поговорки: «Темнее всего перед рассветом». Всё случилось из-за записи 1837 на листке бумаги. Я как раз сидел рядом с Боннеттом, а учитель снова продолжал своё издевательство унылостью. Всё выкристаллизовалось из-за того, что Боннетт забыл дату восшествия на престол Королевы, в результате чего его могли высечь, если он не назовёт её, и я написал 1837 на углу моего листа и подтолкнул к нему, а учитель это заметил. Словно полицейский фонарь в темном переулке, внимание мистера Суэйла было приковано ко мне. Боннетт с облегчением съёжился. — Что ты написал на этой бумаге? — спросили меня. — Ничего, сэр. — Дай это мне. Я передал ему лист Энсти вместо своего. Учитель побагровел и пожелтел одновременно, и не взял, а схватил бумажку с датой и прочитал. — Подлый, лживый мальчик, — пробормотал он, почти дрожа. — Тебя не должны были пускать в этот класс. Его обычный способ обращения со мной состоял в полном игнорировании меня, словно я был туманным призраком и невидимкой. — Поскольку тебе нравится писать на клочках бумаги, — сказал он мне, — ты напишешь слово СОДОМИТ на листе и будешь стоять с ним подальше от моих глаз. Стоять перед классом было обычной практикой, хотя до сих пор я избегал подобного. Я презрительно скривил губу, глядя на него снизу вверх. Уродливый, он был по-настоящему уродлив, и не мог смотреть на меня из-за своих предрассудков. — Да, сэр, — сказал я. — Но если я напишу это слово так крупно, как вам нравится, типа ТУПИЦА и СВИНЬЯ, оно не поместится на листе. Мне использовать два листа? Он даже не захотел осквернять себя разговором со мной. Он едва мог заставить себя говорить, поэтому молча ткнул в бумагу узловатым пальцем. Я решил ему помочь. — Почему бы мне не написать ИЗВРАЩЕНЕЦ? — разумно предложил я. — Или ПОТАСКУХА — красиво и коротко. — Напиши СОДОМИТ, — сказал он мне леденящим душу тоном. — И будь уверен, ты ещё услышишь об этом. Я написал это слово красивым каллиграфическим почерком. Ах, я должен быть честен, вышло не так уж красиво. Почти четыре недели трепания пеньки заставили мои руки огрубеть, и держать перо в качестве деликатного инструмента стало для них не так уж и естественно. Я встал в углу, будучи слишком подлым, чтобы подойти к доске с листком бумаги в руке. Особой реакции со стороны класса не последовало, в обычае было, чтобы кто-нибудь стоял с уничижительным ярлыком, на который никто не обращал внимания. Я же думал о преследованиях. У меня было то чувство великого братства на протяжении всей истории, и держать этот ярлык было ничем по сравнению с сожжением на костре. Я чувствовал большую гордость от того, что отождествляю себя с ними. Я стоял весьма довольный и высокомерный, с высоко поднятой головой и с довольно загадочной улыбкой. Мысли о славе поддерживали меня, я даже наслаждался подобным выступлением. Мистер Суэйл украдкой глянул на меня с хмурым лицом, я же смотрел вперед с приятной беззаботностью. Полагаю, я снова напрашивался. После обеда мистер Шелдон послал за мной, и тогда я понял, что будут проблемы. — Джек Пирс, — сказал он, — я слышал о тебе очень тревожные сообщения. Я с трудом могу заставить себя поверить в то, что мне сказали. Это касается твоего отношения. Естественно, я ничего не сказал, а просто стоял и смотрел прямо перед собой, сохраняя бесстрастное выражение лица. — Я полагал, — сказал он почти растерянным тоном, — что, находясь здесь, ты в какой-то мере осознал бы чудовищность порока и степень твоей порочности. У любого, кроме самого закоренелого негодяя, должно было возникнуть чувство стыда. А в тебе, похоже, его нет. Твой учитель говорит мне о некотором легкомыслии твоего поведения. Позволь спросить тебя прямо: тебе хоть стыдно? — За что, сэр? — спросил я смело. — За что? — он почти завизжал. — Это вызывает сомнения? — Да, сэр, — сказал я, сглотнув. — Но я постараюсь ответить честно. Мне действительно стыдно за то, что я сделал с моим двоюродным братом. Я знаю, что это было плохо. Напряжение ослабло лишь на долю секунды. — Но, — сказал я, вдохновленный теми, кто погиб на костре, —- мне не стыдно за свое состояние. — Твоё состояние? Что ты имеешь в виду, мальчик? — Доктор Джеймсон показал мне, что моя содомия может быть чем-то, что мне дали при рождении, наряду с цветом моих волос. Если это правда, то это часть меня, как нога или рука, а если это часть меня, то я принимаю это и мне не стыдно. — Что за ерунда? — он нахмурился. — Я никогда ещё не слышал ничего настолько смешного. Нога? Рука? Твой гнусный порок ни с чем не сравним. Я не позволю винить доктора Джеймсона в твоём оскорбительном поведении. — Я вовсе не виню его, сэр. Просто он указал, что это может быть болезнью или состояние бытия. Я чувствую, что это последнее. А если это так, я должен принять это. Было бы неправильно отрицать существование подобного. — Позволь мне понять тебя правильно, — произнес он тихим злобным голосом. — Ты вовсе не испытываешь стыда, и говоришь мне, что гордишься собой? И что, вооружившись медицинской чепухой, ты обнаружил, что совершенно не изменился с тех пор, как вошёл сюда, и не стесняешься своих извращённых желаний, даже хвастаешься ими? — Нет, сэр, — я в ужасе поморщился. Сделал я так или нет, но я никогда не посмел бы в этом признаться. — Мне сказали, что сегодня утром в классе ты щеголял своей бравадой, — сказал он, — а я не потерплю никакого поведения, несовместимого с моей политикой исправления. — Нет, сэр, — с тревогой согласился я. — Поскольку твоё раздражение мистера Суэйла было публичным оскорблением, твоё извинение также будет публичным, — сказал он, — и мы оба будем совершенно ясно представлять себе связанные с этим моральные проблемы. Я вижу, что как порочный сорняк, ты безудержно процветаешь, подпитываемый частными мнениями, которые кажутся мне противоречащими как законам Всевышнего, так и законам страны. К счастью, это вовремя всплыло на поверхность, чтобы я мог предпринять нужные шаги. С нарастающей тревогой я смотрел, как он остервенело пишет что-то на листе бумаги. Перо царапало в тишине, надзиратель переминался с ноги на ногу, шаркая пол подошвами ботинок. Наконец мистер Шелдон вручил мне бумагу и попросил вслух прочесть. Я начал. В целом написанное гласило: «Мужеложство — гнусное и отвратительное преступление против Слова Божьего, природы человека и здоровья общества. Содомит ниже зверя, гангренозная оконечность на теле всего, и потому должен быть отрезан. Я содомит, и в стыде своём прошу у вас если не терпимости, то, по крайней мере, сострадания. В особенности у вас, мистер Суэйл, я прошу прощения за моё оскорбительное поведение и хочу сообщить вам, что глубочайше сожалею по поводу своего поведения, из-за которого испытываю глубочайший стыд. Когда я читал это, мои щеки покраснели, и я в ужасе уставился на него. — Ты прочитаешь это завтра перед всем классом, — сказал он мне, — и у всех нас не останется сомнений. — Но это неправда… — выдохнул я. Он медленно встал. — Ты отрицаешь это? — спросил он. — Я должен, — сказал я. — Я извинюсь… но… в соответствии с… с достоинством. И знаете, что он тогда сказал? Слегка наклонившись вперед, он сказал: — Я сломаю тебя. Я почувствовал, как лицо дрогнуло, а внутри затрепетали новые ощущения. — Достоинство, — сказал он презрительно, глядя на меня. — Ты высокомерный маленький дурак. Завтра ты прочитаешь эту бумагу вслух и отправишься туда, где тишина поможет тебе обдумать свою позицию. Я не позволю таким, как ты, идти мне наперекор. Через мою голову отдав приказ надзирателю, и меня без дальнейших церемоний, испытавшего невыразимое облегчение от того, что избавился от присутствия мистера Шелдона, вывели из комнаты, сопроводили на первый этаж, а затем в Черную Дыру. Я знал об этом месте, туда сажали мальчиков, пытавшихся сбежать, любого непокорного мальчика. Это была маленькая комнатка с земляным полом, пахнувшая застоявшейся мочой и сырым камнем. Без окон и света, с небольшой дырой для вентиляции, расположенной очень высоко, с деревянными нарами в футе от земли, а на них одно одеяло, жесткое от въевшейся грязи. Меня поместили в это место, дверь была заперта, и я оказался во тьме. Поскольку было около двух часов дня, я, кажется, провел там около двадцати часов. Всё это время темнота не менялась, я не мог видеть собственную руку — словно тонул во тьме. Большую часть времени я спал. Стены и дверь были настолько толстыми, что снаружи не доносилось ни звука, но всё же я чувствовал вес тяжелых зданий надо мной, и, хотя не было опасности задохнуться, у меня появилось впечатление, что я задыхаюсь. Темнота, будто ткань, закрывала нос и рот, поэтому самым страшным стала паника, неестественная паника. Ведь я знал множество историй о людях, запертых в темных комнатах, спустя годы выходивших из них безумными, и именно этого боялся. Я понятия не имел, когда меня освободят и предполагал худшее. Мне сказали, что я должен быть сломлен. Как долго, по его мнению, это займет? Пробуду ли я здесь больше, чем одну ночь? Два дня? Неделю? В тишине шуршали мыши. Пожалуйста, сделай их мышами, а не крысами, молил я, и даже лежа в страхе, я вспомнил, что бог не будет отвечать, потому что я был тем, кем был, и мне не было места в его порядке вещей.