Туманы Лондона

Ночь оказалась очень длинной, и я потерял чувство времени. Когда дверь открылась, свет ударил мне в глаза, и я сполз с кровати, ошеломленный и моргающий. За дверью стоял Ферт, несомненно, подавший специальную просьбу быть тем, кто выпустит меня. — Поживее! — велел он мне. Я споткнулся на пороге, колени подогнулись, и я упал. Полагаю, из-за голода. Обнаружил, что стою на коленях перед Фертом, но вместо того, чтобы поднять меня, он схватил меня за голову и прижал ее к себе. Я обнял его за талию и уткнулся лицом ему в промежность, держась за кожаный ремень. Я дрожал, закопавшись лицом и не хотел вставать. Он отлепил меня от себя и усадил на стул. В маленькой унылой комнате, где мы находились, открытая дверь вела в коридор нижнего этажа и впускала доносящиеся звуки далекого гимна. — Сейчас день? — глупо спросил я, оглядываясь по сторонам. — Чёрт возьми, — пробормотал он. Потом закрыл дверь и дал мне глотнуть бренди из фляги. Я проглотил и оно прошло через меня как огонь. — Отлично, — сказал он. — Ты готов пойти со мной к мистеру Шелдону? — Нет, — выдохнул я. — Что, уже? Разве я не получу ни завтрака, ничего? — Завтрак окончен, — сказал он. — Мне не давали указаний по поводу завтрака. А теперь давай не будем заставлять его ждать. С ногами, будто налитыми свинцом, я пошел с Фертом в комнату мистера Шелдона, и Ферт, держа меня за локоть, провел внутрь. Как только я вошел в комнату, моя щека начала дергаться. Я приложил к ней руку, чувствуя себя очень плохо подготовленным к этой встрече. Мистер Шелдон сидел за своим громадным столом, и я не мог не заметить оскорбительную бумагу у него под рукой, как раз там, где она оставалась со вчерашнего дня. Он поднял глаза и сказал: — У тебя была ночь, чтобы пересмотреть непослушание и безрассудство поведения. Позиция остается прежней. Я попросил тебя прочитать это перед уроком, ты отказался. Какова твоя точка зрения сегодня утром? — Я не буду это читать, — сказал я, и моя щека снова начала дергаться. — Не будешь? — спросил он ровно. — У тебя есть выбор. Ты сейчас же спустишься в классную комнату и прочтешь эту бумагу, или ты пойдешь с этим надзирателем на порку, и ему будет приказано дать тебе сильную порку. Что ты выбираешь? Не было нужды раздумывать. Исчезли образы моих предшественников, погибших на костре. Я только помнил, как смотрел на мальчика, который пытался сбежать, как слышал его крики и ужасные удары розги по плоти. — Я прочитаю, — сказал я. Мистер Шелдон тяжело вздохнул, не могу сказать, от облегчения или разочарования. Протянул мне бумагу, и я взял её. К моему ужасу, он встал, чтобы проводить нас вниз. Едва понимая, как я туда попал, я обнаружил себя в классной комнате, а мистер Шелдон рядом со мной разыгрывал сцену. Класс выглядел опустошенным и слегка удивленным, а мистер Суэйл принял чопорную самодовольную позу. Что касается меня, то личное унижение, которое я перенес, определенно превзошло самые смелые фантазии людей, которые его вызвали. Чтение этой речи было актом в высшей степени утонченных мух, но несравнимых с осознанием того, что я оказал. Одна ночь в камере, отсутствие еды и угроза порки — вот и всё, что потребовалось. Ненависть к себе, которую я испытал, была почти невыносимой. Хриплым дрожащим голосом прочитал я эту ужасную речь, почти иссякнув от переполнявших меня эмоций. Не то чтобы кому-то из мальчиков не было плевать на то, что я говорю, но даже мистер Шелдон не мог понять, через что я прохожу. Он ожидал, что я сдамся, мальчики всегда так поступали. Нет, это было личное — то, что я оказался не достоин преследуемых товарищей. Я стоял там и унижался перед людьми, которых презирал, и чувствовал, что если бы я физически пресмыкался на полу, то не смог бы более удовлетворительно продемонстрировать свою капитуляцию врагу. С этого момента я ушёл в себя. Во время обеда Хаммер и Энсти тайком отдали мне свою картошку. Возможно, я стал замкнутым, но не проводящим голодовку, поэтому съел всё до конца. Днем меня вызвал доктор Джеймсон. Надзиратель положил руку мне на затылок, и я сгорбился, как преступник, не удосужившись стряхнуть её. Доктор Джеймсон был таким же сияющим и оживленным, как всегда. Либо он был чувствителен, как столб, либо не знал о случившемся. — Так вот, Джекки, — сказал он. — Присядь. После нашего важного прорыва в прошлый раз я хочу, чтобы мы продолжали рассматривать твоё состояние как болезнь и подумали о подходящих способах излечения. Я хотел бы прежде всего указать на пользу этого для тебя, если ты излечишься. Я хотел бы, чтобы мы задумались о положении тех, кто с отклонениями, в мире, каким мы его знаем, и спросили бы себя, та ли это жизнь, которую мы хотим, когда альтернатива намного богаче, безопаснее и в целом приносит больше удовлетворения. Я хочу, чтобы ты подумал о преимуществах нормальной жизни. — Я подумал, — быстро сказал я. — И обнаружил, что раньше был совершенно неправ. Вы были правы, мы все видели, как меня возбуждают девушки. Я верю вам. Раньше я притворялся, я никогда не был извращенцем, и мне больше не нужно видеться с вами. Как ни странно, он посмотрел на меня с недоверием, граничащим с весельем. — Что такое? — насмешливо спросил он. — Я обычный мальчик, а не то, что вы подумали. Так что нет смысла продолжать это. — Я не понимаю… — Всё просто. Я играл. Просто потому, что не хотел трепать пеньку. А теперь мне этого хватит. — В какую игру ты играешь сейчас, мальчик? — нахмурился он. — Никакой игры. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Я здесь, чтобы заплатить, и я заплачу. Я заслуживаю всего, что получаю. — Ты имеешь в виду, что теперь чувствуешь угрызения совести? — Да, вот именно, — согласился я, — я был зверем. — Это какой-то трюк? — сказал он, как будто вдруг узрел свет. — Думаешь, тебя отпустят, если ты притворишься, что раскаиваешься, и будешь повторять эти бойкие и пошлые замечания? Тебя не выпустят, ты же знаешь. Твоё содержание только начинается. Это не принесет тебе никакой пользы, если ты будешь так себя вести. — Но это единственный способ, который я знаю. Я поступил неправильно, и должен заплатить, совершил преступление, как и другие мальчики. Они не ходят к докторам, да и мне этого не нужно. Я совершил это, чтобы отплатить своему дяде. Не волнуйтесь, я понял ошибку и буду ходить с девушками, когда выйду отсюда. Тогда я стану нормальным. — Я думал, ты утверждал, что для тебя нормально быть содомитом? — Это не так. Это неестественно. Я меняю свой путь. Я буду другим, когда выйду. — Для меня это пустая трата времени, — раздраженно заявил доктор Джеймсон, перебирая свои бумаги. Я сидел одеревеневшим и молчал. Он пробовал ещё несколько раз, разными способами, но я сидел, словно набитый мешок, и ничем ему не помогал. В конце концов ему пришлось сдаться, и мы расстались в плохих отношениях. После моего публичного отречения — я чувствовал, что это было не что иное, — меня больше не вызывали для декламации отрывков о гнусностях. Как будто меня теперь считали одним из массы, а не кем-то, на кого нужно давить и выделять. Вот что я чувствовал. Я вел себя как предмет среди предметов, маршируя, когда приказывали, и шаркая ногами, сгорбившись и безжизненно, когда не приказывали. Поэтому для меня стало неожиданностью, когда меня сняли с трепания пеньки, и повели к докторам. Я думал, что у них хватило ума отказаться от меня, как от безнадежного дела после нашего последнего разговора с доктором Джеймсоном. Как обычно, меня проводили в комнату, надзиратель удалился, и я увидел, что на этот раз это был всего лишь доктор Грей. Очевидно, он только что выздоровел, по крайней мере, от инфлюэнцы. Но его обычное сопение стало еще отчетливее, чем когда-либо, и он по прежнему вытирал нос огромным носовым платком. Мы были довольно неприятной парой, он пускал слюни, а я чесался. Он небрежно махнул рукой в направлении стула, и я сгорбилась на нём. — Что это за ерунда, которую я услышал от доктора Джеймсона? — спросил он. — Что за угрюмые отрицания? Что за угрюмое молчание? Хм, а? — Я больше не буду дурачиться, — нахмурился я. — Да, мой мальчик, — сказал он мне. — Когда я видел тебя в последний раз, ты был особенно горд тем, что, по твоему мнению, было естественным состоянием. Теперь он говорит мне, что ты настаиваешь на том, что всё оказалось притворством. — Да, всё верно. Я не грязный содомит. Я здесь, чтобы отдать свой долг обществу, и именно этого я хочу, так что просто оставьте меня в покое и дайте заняться этим. — Джекки, я тебе не верю, — сказал он. — Как хотите, — пожал я плечами. — Я поступаю так, как мне говорят. Я понял, что был неправ. Я просто хочу стать сейчас нормальным. Я обычный мальчик и хочу, чтобы со мной обращались так же, как со всеми. Я почувствовал, как мое лицо снова начинает дергаться. В раздражении я приложил к нему руку. — Посмотри на меня, — сказал доктор Грей. Я не стал. Вместо этого я уставился на свои колени. — Посмотри на меня, черт бы тебя побрал, — приказал он. Я подпрыгнул и уставился на него, потому что на приказы я теперь реагировал мгновенно. — Я хочу, чтобы ты прямо сейчас рассказал мне о своем душевном состоянии, — сказал он. Мы смотрели друг другу в глаза. Он как будто пытался вытянуть из меня мои мысли своим серьезным, проницательным взглядом. Я сопротивлялся, пытался отгородиться. Я чуть-чуть покачал головой. Внезапно его самообладание лопнуло. Он хлопнул рукой по столу и я вздрогнул. — Ты ответишь мне! — закипел он. — Даже если мне придется выбивать из тебя слова, я получу твое объяснение! Такого рода разговоры были весьма доходчивы. Дрожащим взглядом я посмотрел на него, а потом мое лицо сморщилось, и я как бы застонал. — Вы тоже набрасываетесь на меня, да? — с горечью сказал я, а потом закрыл лицо руками и расплакался. Я не знаю, чем он занимался, был слишком занят рыданиями. Я уронил голову на руки, лежащие на столе. Никогда раньше так не плакал. Голова кружилась, плечи вздымались, даже живот болел — это был сплошной звериный вой. По крайней мере, у него хватило ума позволить мне выплакаться. Если бы он приказал мне взять себя в руки, я вполне мог бы его придушить. Спустя некоторое время он положил руку мне на плечо. — Что случилось? — спросил он. Я сунул руку в карман и вытащил скомканный лист. Я сжал его рукой так сильно, что он измялся по форме моих пальцев, став ребристым. Он пролежал у меня в кармане несколько дней с тех пор, как я его прочитал. Даже не глядя на него, сунул ему мой приговор. Наполовину бессвязно я еле выдавил: — Я прочитал это. Они сказали, что высекут меня. Пока я, рыдая, растянувшись на столе, доктор Грей принял решение, но я этого не знал. Я был потрясен тем, что он стал груб со мной. Я думал, он на моей стороне. Доктор Джеймсон, как я знал, не был. Но доктор Грей, с его молчанием и готовностью помочь всегда казался мне сочувствующим. Я хотел, чтобы он понял. Я повернул голову и глянул на него, слезы текли по моим грязным щекам. — Понимаете, теперь они забрали у меня всё, — сказал я. — И что мне думать о себе… этого хватило… Доктор Грей подошел к двери, запер её и протянул мне большой чистый носовой платок, которым я немедленно воспользовался. — Послушай меня, Джекки, — сказал он тихим голосом, приблизив лицо к моему. Его глаза были сильно налиты кровью. — Если бы я забрал сейчас тебя из этого места, в эту минуту, ты бы согласился? — А? — спросил я пустым голосом. — Я хочу вытащить тебя. Сможешь ли ты с этим справиться? — Да, — сказал я, думая, что сплю. — Мы выйдем через эту дверь, — сказал он, указывая на ту, через которую доктор Джеймсон привел Кэролайн. — Она ведет во двор. Я надеюсь, ты это знаешь. — Там всегда надзиратели… — Это не имеет значения. Когда мы будем идти через двор, я возьму тебя за руку, и будет считаться, что у меня есть разрешение вывести тебя. Если меня спросят, я так и скажу. Тебя сопровождают в крыло больницы для лечения. Здесь нет прецедента, у надзирателей не будет причин не поверить мне. — А вы не отведете меня в больницу на самом деле? — спросил я, испугавшись. — Нет. Но ты должен выглядеть, как будто так оно и есть. Ты должен выглядеть запуганным и замкнутым, и совершенно безобидно. Ты не должен показывать никаких эмоций, никакого волнения, ничего. Даже не оглядывайся. Руки держи перед собой, чтобы издали казалось, что ты в наручниках. Есть ли что-нибудь, о чем ты хочешь меня спросить? — Нет, — прошептал я, дрожа. Доктор Грей открыл дверь, лестница за ней по спирали вела во двор. С подгибающимися коленями я начал спускаться по ступенькам. Доктор Грей тоже нервничал. Его рука слишком крепко сжимала мою руку, даже было больно. Я опустил голову. Ни один надзиратель не остановил нас, пока мы шли по огромному открытому двору. Возле выхода стоял кэб. Всегда любил кэбы. Они были красивыми, с черными лакированными дверцами и изящной формы. Их фонари сияли в тумане, как солнышко зимой. Колокольчики звенели, когда они приближались, кучера были осторожны и всезнающи. Понятия не имею, были ли у этого конкретного красавца черные лакированные двери, или его действительно тянули херувимы на облаках. Я лично сильно подозревал последнее. Когда доктор Грей с напускной грубостью втащил меня внутрь, нас окликнул надзиратель, и доктор Грей сказал ему, что у нас есть разрешение. Нас также допросили у ворот. Доктор Грей оставался спокойным, даже резким, как будто им следовало поостеречься, чем подвергать сомнению его авторитет. Частоты его визитов сюда, его профессиональный статус и вопиющая маловероятность его желания похитить меня — всего этого было достаточно, чтобы беспрепятственно пропустить нас через ворота. Это случилось ближе к вечеру в марте. Тротуары выглядели голубовато-прозрачными от дождя. Порывистый ветер раскачивал деревья и разбрасывал лепестки ранних роз. Поразительно желтые нарциссы стояли в ведрах на углах улиц рядом с цветочницами в длинных платках с бахромой. Мы неторопливо влились в уличное движение, стали частью шумных улиц. — Они придут за нами? — прошептал я, сидя маленьким и сгорбленным на низком сиденье. — Нет. Они не знают, где мы. Доктор Грей вдруг резко рассмеялся. — Я понятия не имею, куда тебя везти! Я об этом не подумал! — Просто выпустите меня где-нибудь. Я справлюсь. — Не глупи. Мало того, что ты до тошноты негигиеничен, так ещё и замерзнешь в этой одежде. М-да, я снова думаю, что придётся положиться на добрую волю моей сестры! Он назвал извозчику адрес, и мы тронулись в путь. Место, куда меня привезли, представляло собой высокий узкий дом в ряду других таких же домов, с остроконечной железной оградой у входа и тремя ступенями до входной двери. Через несколько мгновений мы оказались в теплом холле, и тощая старая дева слушала невнятную версию нашей истории. Было странно думать, что у доктора Грея есть семейная жизнь. Я понял, что она была его старшей сестрой, и осмелюсь предположить, что она колотила его в детстве. Мысленно я содрогнулся под её испытующим взглядом и представил себе, что вши в моих волосах будут сиять и прихорашиваться, угрожая ей своими тощими кулачками. Я чувствовал, что вонь от меня может вызвать у неё отвращение. — Наверх с ним, — вот и всё, что она сказала. О! У неё была ванная! Пол был выложен бело-голубой плиткой, и, стоя на ней, я почувствовал, как из моих глаз текут слезы. Говорю вам, я заплакал при виде ванны! — Можно мне принять ванну? — взмолился я, страдая и тоскуя. Сестра доктора Грея, мисс Агата Грей приготовила для меня ванну, пока комната не затуманилась от горячего пара. Я не мог достаточно быстро выбраться из одежды. Мисс Грей воспользовалась деревянными щипцами, чтобы убрать её из комнаты. В мгновение ока я оказался в ванне. Она была глубокой и красивой. Я утонул в ней по самую шею! Из-за жара и всего остального сдержанность рухнула, и схватив щетку и мыло, я не мог остановиться, смеясь и плача одновременно. Окунул голову в воду и намылил волосы, пока пена не стала стекать большими черными каплями, образуя острова на поверхности воды. Я сидел там и тёр себя до тех пор, пока кожа не вспыхнула, а вода не помутнела от грязи, и я тихонько всхлипывал с неописуемым облегчением, а слезы плюхались в воду. Внезапно я осознал присутствие рядом доктора Грея. Он был там все время, но я его не замечал. Теперь я ясно видел его, стоящим и наблюдающим за мной с озабоченным и отстраненным выражением лица. — О! — заплакал я. — Почему вы так добры ко мне? Он встряхнулся, посмотрел на меня и рассмеялся. — Разве ты не понял? — спросил он. — Нет, — сказал я, широко раскрыв глаза. — Вам жаль меня? Из-за вашего гуманизма? — ухмыльнулся я, выпендриваясь. — Ты действительно не понимаешь? — удивленно спросил он. Я покачал головой. Доктор Грей подошёл и встал на колени у ванны. — Как ты думаешь, почему меня так интересует, что делает человека сексуально извращённым? — спросил он со странным блеском в глазах. — Ты полагаешь, что это бескорыстный поиск знаний, подобный изучению бабочек и окаменелости? Нет! Чтобы помочь мне понять себя. — Вы? — выдохнул я. — Вы тоже? — Всю свою жизнь, — сказал он. — Я не мог поверить своей удаче, когда мне сказали, что ты доступен для исследований. Я думал, что изучение тебя прольет свет. И, прежде всего, я хотел помочь тебе. Я хотел, чтобы ты понял, что ты не одинок. Или, что я не одинок. — Доктор Джеймсон один из них? Я нахмурился. — О, нет. Он просто заинтересовался исследованием. У него жена и двое детей. Но он очень хочет стать тем, кто совершит прорыв в изучении извращённой сексуальности. Он уверен, что это болезнь. У него есть тщательно продуманные планы, как вылечить тебя. Ему было интересно, что ты чувствуешь. — Да, понимаю. — Когда ты казался таким нераскаявшимся… таким восхитительно нормальным, но упорно отдающим предпочтение мужчинам, я был в восторге. Ты, казалось, гордился этим. Я находил это таким ободряющим. Понимаешь ли, всю жизнь я хранил свою тайну… притворился… живя фальшиво, боясь разоблачения. Сегодня вечером я не осмелился отвезти тебя к себе. У меня есть холостяцкая квартира… но я не могу рисковать, привозя туда мальчика… моя репутация… Я смотрел, как черная пена кружится вокруг моих коленей и был впечатлен его признаниями. Он глухо продолжил: — Мне стыдно признаться, что не обычная человечность побудила меня забрать тебя оттуда. Чувствуется — и не хотелось бы в этом признаваться, — что мальчики в исправительном учреждении являются приемлемым материалом для исследований. Я убедил себя, что ты, должно быть, жестокий маленький преступник, если оказался там. Ты вроде как неплохо вписался… Только сегодня я понял, что с тобой происходит. Подумал, если не помогу тебе, я, разделяющий его бедственное положение, то кто тогда? Я вывел тебя, потому что ты отрицал свою истинную природу, а не потому, что ты страдал. Я должен был вывести тебя раньше. На самом деле, я забрал тебя из-за того, кто ты есть, потому что мы должны помогать друг другу, мы, связанные тем общим, что у нас есть. — Меня не волнует, почему вы это сделали, — откровенно признался я. — У вас будут проблемы? — Могут быть, не знаю. Но не волнуйся. я не жалею, есть много областей для работы врача, и я не против поехать за границу. Я не боюсь будущего. — Будут ли меня искать? Вызовут полицию? — Нет, я не думаю, что они станут это делать, — сказал доктор Грей. — Не знаю, осознавал ли ты, но тебя туда поместили незаконно. Я этого сначала не понимал, думал, что, как и все другие мальчишки, ты предстал перед судом и получил приговор. На самом деле тебя туда посадили по воле твоего дяди, чьим другом является мистер Шелдон. Если твой побег станет достоянием гласности, этот факт всплывёт, как и многие другие факты, которые повлекут за собой как раз тот семейный скандал, которого твои родственники хотели бы избежать. Думаю, они будут счастливы оставить этот вопрос без внимания. Просто держись подальше от этого Исправительного Учреждения и дома твоего дяди. Исчезни. Они, вероятно, испытают облегчение, что избавились от тебя. Мисс Агата Грей занималась сбором поношенной одежды для обездоленных детей, и у неё в подвале нашлась подходящая одежда на худощавого мальчика ростом в пять футов восемь дюймов. Пока я мылся, на каминной решетке проветривались рубашка, брюки, куртка и панталоны. Я шарил по ящикам! Я имею в виду, черт возьми, что это были чьи-то обноски! Доктор Грей принес эту одежду мне, ожидающему и скромно завернутому в полотенце. — Ой, мистер, — сказал я, — можно мне зеркальце и расческу? Он принес требуемое и оставил меня наедине с собой. Я аккуратно оделся. Однажды, пообещал я себе, однажды я куплю что-то совершенно новое в том стиле, который мне нравится. Потом я попробовал сделать прическу. Оу! Боль! Мой скальп был наполовину содран, я сломал шесть зубцов расчески и потерял их в спутанных узлах. Я уставился на свое отражение в тусклом свете. Я был потрясен черными впадинами под глазами, ранее я не осознавал этого. Провел языком по зубам. Теперь, когда я находился среди людей, мне показалось, что мое дыхание не очень хорошо пахло. Я чувствовал себя изгоем, нервным, непривычным к цивилизации. Но всё равно я упорствовал с волосами и с большим трудом наконец добился успеха. Длиной до плеч, они знакомо обвивали мое лицо. Я теребил завитки у висков и целовал себя, впечатленный тем, какие у меня прекрасные губы. Спустившись вниз, обнаружил, что мои благодетели сидят на кухне, которая была очень уютной, с горящим огнём в плите. Они восторженно отозвались о том, как хорошо на мне сидит одежда, а мисс Агата спросила, голоден ли я. — Да, думаю, да, пожалуйста, — произнёс я, дрожа от волнения. — Боюсь, это всего лишь разогретое рагу, — заметила она. — Пахнет прекрасно, — простонал я. Она снисходительно улыбнулась и налила большую тарелку этого чудесного бульона. Я слопал три порции, казалось, никто не возражал. Затем я выпил четыре чашки чая, съел два ломтика кекса с семечками и большое яблоко. Сестра доктора Грея вдруг схватила меня за руку, осмотрела её и раздраженно зацокала, сказав, что мне нужно нанести мазь на волдыри. Я поймал себя на том, что краснею. Внезапно я понял, что любой, кто увидит мои руки, поймёт, что мне пришлось трепать паклю, и что это означает. Она обмазала мои руки прозрачным кремом. Я вежливо и с некоторым смущением поблагодарил, надеясь, что доктор Грей не рассказал ей, в чём я был виноват. — Я настаиваю, Джекки, — сказал доктор Грей, — чтобы ты остался здесь на несколько дней, пока приходишь в себя. Ты можешь воспользоваться небольшой спальней, и я хочу, чтобы ты хорошо выспался за эти несколько ночей и съел побольше питательной пищи, набираясь сил. Ты не в том состоянии, чтобы бродить по улицам в таком виде. Я не могу отвечать за последствия. Должно быть, он был прав, потому что у меня не хватило ни сил, ни воли спорить, и я покорно лег спать, как было велено. Я прожил в доме мисс Агаты Грей около недели, никуда не выходил и много спал. Это было ошеломляюще нереальное время, но я нуждался в нем, и чувствовал, что подобное идет мне на пользу. Но всё равно было неспокойно. Хотя они уверяли меня, что я в безопасности, я чувствовал себя слишком уязвимым и постоянно ожидал, что меня обнаружат и потащат обратно в Исправительное Заведение. Мне надо было уходить. Однажды вечером произошел инцидент, форсировавший события. Я спускался вниз к обеду, когда услышал голоса в холле. Я глянул через перила вниз, затем отпрянул спиной к стене, сердце бешено заколотилось. Внизу был доктор Грей, а рядом с ним доктор Джеймсон. Они спорили. — По-настоящему… — воскликнул доктор Грей, сильно взволнованный, — … невыносимо, что вы преследуете меня здесь и донимаете своими обвинениями. Раздался громкий голос доктора Джеймсона: — Я знаю, что мальчик должен быть здесь! А если нет, то вы знаете, где он. — Не знаю! Его нет здесь. Сколько раз я должен?.. — Мистеру Шелдону может быть удобно поверить в вашу историю о мальчике, убежавшем на улице. Но я чувствую огорчение. Мы так хорошо продвигались в исследовании — ещё бы несколько дне! Вряд ли у нас когда-нибудь снова появится такой шанс. Конечно, я сожалею, что побеспокоил мисс Грей. Всё это очень прискорбно. Вы уверены, что его здесь нет? — Повторяю, — вздрогнув, сказал доктор Грей, — его здесь нет. Повисла странная тишина. А затем доктор Джеймсон понизил голос и сказал дрожащим и многозначительным тоном: — Должен ли я указать вам, что может случиться с вашей собственной репутацией, если обнаружится, что вы скрывали этого конкретного мальчика? Колени мои подогнулись, и я скрючился, обхватив себя руками. Я слышал, как доктор Джеймсон уходит, как за ним закрывается дверь. Вскоре мисс Грей позвала меня есть. Я спустился, и мы сели за стол. Никто из нас много не ел. Доктор Грей был белым, как полотно, мисс Агата была исключительно оживлена. Когда обед закончился, я встал. — Я ухожу, — быстро объявил я. — Я доставил слишком много хлопот, мне пора в путь. — Но ты должен остаться, — запротестовала мисс Агата. — Или хотя бы дождаться утра. — Нет, спасибо, мэм. Я пойду. Так действительно лучше, правда, сэр? — Тебе есть куда идти? — спросил доктор Грей. — Да, сэр, к друзьям, — солгал я. — Где они живут? — Лучше вам не знать, сэр, не так ли? Лучше мне попросту убраться отсюда. Доктор Грей и его сестра зашептались друг с другом о том, что будет лучше, всё ли со мной будет в порядке и сообщу ли я им, как у меня дела. Я заверил их, что со мной всё будет в порядке. Я поблагодарил мисс Грей за еду и одежду, за доброту и кров. Мне нужно было согреться у камина, чтобы привести себя в порядок. Доктор Грей дал мне пять шиллингов и проводил до двери. — Ты уверен, что тебе есть куда идти? — Да, сэр, честно. — Тогда до свидания, Джекки. Я вдруг протянул руку, поцеловал его в щеку и сказал: «Да благословит вас бог, мистер». После чего быстро развернулся, вышел и побежал по улице.