Туманы Лондона

      Полгода после вышеописанных событий я честно зарабатывал свою гинею на улице, услужливо подставляя зад респектабельным джентльменам, ночуя в канавах и под мостами. Но, по крайней мере, мне не приходилось больше притворяться. Здесь я был самим собой, и, как ни странно, был совершенно счастлив. В конце концов регулярное поступление денег и жёсткая экономия позволили мне снять небольшую комнатку. Немного южнее Ковент-Гарден, высокий, ветхий старый дом на узкой улочке со съёмными комнатами вперемежку с магазинчиками. На углу улицы находился трактир, и его яркий свет сиял в туманном сумраке. Узкий и неровный тротуар, после дождя заливаемым лужами, дорога вымощена булыжником. Повозки, едущие на рынок и обратно издавали постоянный грохот, а мимо неизменно проходили неряшливые бездельники из ночлежек с Друри-Лейн. Блудом здесь занимались не столь открыто, но имелись свободные комнаты с карточками, незаметно спрятанными за украшениями, на которых было написано «Кровати», и предлагалось именно это. Моим домом управляла некая миссис Доусон, жившая в соседнем доме и сдававшая этот. Чудаковатая, она была странной. Демонстрировала великую респектабельность, а потом за пару шиллингов закрывала глаза на всё. Могла сказать: «Надеюсь, вы не думаете, что это одна из обычных ночлежек? Это респектабельное место!» А затем уголком рта говорила: «За два шиллинга я этого не видела. За два шиллинга я никому не подам виду». Моя комната находилась в боковой части дома. Окно выходило в переулок, поэтому солнце с раннего утра и до десяти часов, а потом оно могло быть где угодно на земле, я его не видел. Чтобы добраться до комнаты, требовалось подняться по узкой лестнице, пройти по лестничной площадке и подняться ещё на две маленькие ступеньки. Над дверью имелась своего рода арка, что было весьма приятно глазу. На лестничной площадке обои в тонкую зелено-кремовую полоску, влажные от сырости, а моя дверь — темно-зеленая, с прибитой медной цифрой семь. Когда меня впервые провели внутрь, комната не произвела особого впечатления, но я понял, что она подойдет, она нуждалась только во Внимании. Комната была ужасно запущенной. Провисший тюль, висящий на гвозде, ужасное постельное белье, проваливающееся в щели матраса. Я всё это выкинул: скорее всего, на том матрасе кто-то умер. Самым лучшим в комнате были красные обои. Темно-мускусно-красного цвета, почти бордовые, и мне они очень нравились. Ещё там были кровать, шкаф и умывальник. Я потратил много времени на уборку, а женщина, убиравшая остальную часть дома и жившая на Друри-Лейн, как и булочник, протянула мне руку помощи. Я купил подержанный ковер — красный, с бахромой, темно-красные портьеры и кремовый тюль с чьей-то домашней распродажи, а также новую настоящую перину и темно-зеленое покрывало. Ещё я купил плетеное кресло, чтобы поставить у камина, маленькое качающееся зеркало, и старую лампу — с таким же восторгом, как у Аладдина. Парень снизу повесил мне полку, и я удовлетворённо расставил на ней свои книги. И всё, на этом мои скромные финансы закончились. Здесь я и проводил свободное время, пока по вине провидения не попал в мутные воды Темзы, откуда, счастливым образом, меня извлекли два проплывавших мимо рыбака на утлой лодочке. После этого случая я решил не испытывать больше судьбу и принять щедрое предложение мистера Смита, пожить, в качестве содержанта в его загородном доме. *** Наполовину куртизан, наполовину пациент, я был содержанцем мистера Скотта целых два месяца — срок, который поначалу меня встревожил, но позже я смирился с ним. Зато я не мог смириться с тем, что по-прежнему платил миссис Доусон за пустующую комнату. В конце концов, вероятно, чтобы заглушить мои повторяющиеся стенания, он заплатил всю сумму единовременно — жест, гарантированно привязавший меня до тех пор, пока я был нужен, потому что в действительности я был куплен, это так же верно, как покупают любой предмет в магазине. За ту протекцию, которую он оказывал мне, я признавал за ним право собственности на себя (по крайней мере на моё тело; душу я всё же продавать не рискнул). Объективно, разумеется, я ненавидел это, но мои ресурсы были невелики, и в то время я не видел иного пути, открытого для меня. Не могу притворяться, что это оказалось сделкой, которой нельзя было наслаждаться. Никогда ещё в своей жизни я не жил в подобной роскоши. «Ничего не бери с собой», — сказал он мне, как будто у меня было что брать или сумка, чтобы всё это нести. Однако все говорили мне, что в деревне холодно, и поэтому я сходил в Уайтчепел и исправил ситуацию вельветовыми брюками. Я также купил пару прочных крепких ботинок, а что касается теплого зимнего пальто, то я нашел на рынке поношенной одежды понравившееся мне — из черного сукна. Итак! Я должен был ехать на поезде!.. Щедрый любовник оплатил мне проезд вместе с подробными указаниями, как добираться, ибо, конечно же, он не мог путешествовать со мной или быть замеченным в подобной компании на общественном железнодорожном вокзале. Я был не против, ибо был взволнован, как ребенок, и только смутил бы его своими восторгами и нахальством. Как бы то ни было, я обнаружил, что вхожу под арку вокзала Сент-Панкрас и смешиваюсь с толпой, пытаясь выглядеть так, будто совершаю поездки каждый день, прикидывая, где купить билет и где дожидаться поезда. Ждать не пришлось, потому что он уже стоял на вокзале, изрыгая пар, словно дракон из сказки. Я подошёл посмотреть на паровоз и уставился на огромные колеса, огромную трубу, на огонь, и на кочегара, который выглядел немного старше меня, хотя был мускулистым и жилистым. Внезапный выброс пара накрыл меня целиком, встревожив, что поезд вот-вот уйдет без меня, и я поспешил занять законно купленное место. Должен признаться, когда поезд тронулся, у меня внезапно похолодело в животе. Это было так быстро! Я сглотнул и закашлялся, чтобы совладать с нервами, но, когда мы отъехали от вокзала, расслабился и погрузился в изумление от пережитого. Как удивительно было наблюдать, что дома проносятся мимо с большой скоростью, а потом увидеть поля, настоящие поля, а на горизонте иногда были видны блестящие воды рек! Купе было заполнено. К сожалению, всем хотелось поговорить, и поэтому мне пришлось выдумывать доброго дядю и всевозможные иные причудливые излишества, дабы объяснить путешествие. И всё это время я озирался по сторонам, как новорожденный младенец, впервые увидевший мир. День был пасмурный: полуденные сумерки с тяжелыми грядами облаков. Какими огромными казались облака над полями, без домов в промежутках! Каким огромным было небо… Каким огромным оказался мир! Мне предстоял недолгий путь, — так сказал мистер Скотт, — но он показался мне довольно долгим, поскольку я никогда не бывал дальше Лондона. Я оставлял позади себя всё, что было мне знакомо. Исчезли высокие дома и людские толпы. По обеим сторонам были только поля и леса, небольшая деревня, река — вещи, о которых я читал только в книгах. Я чувствовал себя странно неопытным в этом мире. Начало смеркаться, хотя был только полдень. Когда мы подъехали к станции, я почувствовал странную робость и вынужден был спросить, что это за станция, узнав — как я и ожидал — что это была та, которая мне требовалась. Другие тоже выходили, и когда я спустился на платформу, лампы уже зажглись, а воздух был холоден и свеж. Когда я выбрался наружу, поезд тронулся, очень громко шипя паром — ничего подобного до сих пор не слышал. На станции меня встретил слуга из замка. Он безошибочно направился ко мне — это особенность ярко-каштановых волос, делающих вас определённым ориентиром. Нас ждал маленький экипаж немного дальше по дороге, в темноте, и мне стало не по себе. Я понятия не имел, как вести себя со слугами. Я понимал, что у него может не быть ни капли уважения ко мне, и тем не менее он вел себя так, словно уважал, то есть фальшиво. Я молча сел на потертое кожаное сиденье, и коляска со скрипом ожила, качнулась и тронулась в путь. По обеим сторонам дороги росли деревья. Фонари коляски освещали промежутки живой изгороди, беспорядочный подлесок и голые угловатые ветки на фоне темного неба. Ветки стучали друг о друга, как кости. Вскоре взошла луна. Пришлось мысленно посмеяться над собой, потому что я осознал, что моё богатое воображение затмило собой всё, словно я был героем какого-нибудь мелодраматического романа, вырванный из дома от родного очага, отправляющийся гувернёром к сыну-калеке какого-то безумного лорда. У него, конечно же, имелся готический особняк, а там существовала потайная комната и тайный ход. В первую же ночь все свечи задул бы сквозняк, и я услышал бы леденящий душу лязг цепей, а пара капель крови упала бы с потолка на мою подушку. Злой лорд был Зловещим, Задумчивым и Суровым, и он либо окажется вампиром, либо, покоренный моими милыми манерами, влюбится в меня и сделает меня своей невестой. Я не мог припомнить ни одной сказки, где подобным главным героем был бы парень — все они были серьезными и ранимыми молодыми девушками. Двусмысленность положения смутила меня. Определённо, мне не следовало сюда приезжать. Я винил свою болезнь, из-за которой я так негативно отнесся к тому, что, в конце концов, стало приключением, принёсшим пользу, но я совсем не был счастлив. Я знал, что глубоко увяз в ситуации, в которую совсем не хотел оказаться и которую поклялся избегать, но в которую раз за разом попадал, становясь обязанным и зависимым. Что такого было во мне, какая слабость, возвращавшая в зависимость, не идущую на пользу? Что за потребность у меня была, если получив шанс, всегда отказывался от честной независимости и хватался за защитника — своего рода женское желание, чтобы меня лелеяли? Всё это очень угнетало. В конце концов мы подъехали к высоким воротам. Луна висела, как освещенная тыква на темно-синей скатерти, когда мы свернули на подъездную дорожку поместья, тянущуюся некоторое время через парк, усеянный огромными деревьями. Как я вскоре узнал, дом был построен в георгианском стиле. Всё было, по крайней мере внизу, очень элегантно, лаконично и со вкусом. Мне сказали, что он невелик, и я принял это за правду, даже когда прогулялся по огромным комнатам и коридорам длиной с улицу, глядя в окна высотой в человеческий рост на длинные чистые лужайки. Однако в ту первую ночь это был просто черный силуэт с широко открытой дверью, из которой лился свет. На глазах у слуг мистер Скотт церемонно пожал мне руку, приветствуя, но в его хватке я почувствовал еле сдерживаемое возбуждение. Едва ли я ощущал, что заслуживаю это, сгорбленный и зябнущий сгусток в длинном пальто, но, может быть, он видел меня другим? В тот вечер мы ели в столовой за полированным столом у ярко-пылающих в камине поленьев, яблочных, как он сказал, и я был впечатлен, услышав, что разные ветки при горении издают разные ароматы. Это была странная еда, изысканная пища, принесённая молчаливым слугой, и между нами завязалась вежливая беседа, с его стороны с подспудным весельем, а с моей — с общим беспокойством, отчего я казался угрюмым. Честно говоря, мой благодетель очень серьезно отнесся к своей роли возвращающего мне здоровье. То, что он делал это ради своей выгоды, я опускаю, так как это вело и к моей собственной выгоде. Наверное, первые три недели я словно находился в роскошном санатории. Меня рано отправляли спать каждый вечер, вот так! О, а кровать — я никогда не видел такой! Огромная! Старая! Шикарная! Парчовые шторы так высоко над землей, что почти невозможно было добраться, и пуховый матрас, такой глубокий, что проваливаешься в его мягкость под собственным весом. У меня была собственная комната с горящим камином и слуга, который следил за ним! Я проспал допоздна, и слуга на подносе принес завтрак в постель. Он ничего не говорил, только сообщил мне, какая сегодня погода, когда раздвигал шторы, а я не ответил. Я чувствовал себя глупо, когда меня называли сэром, особенно с самого утра. В этом доме кофе и горячий шоколад были не от мира сего и подавались в широких чашках с блюдцами, расписанными золотом и изящными танцующими фигурками. Вареные яйца приносились в серебряных подставках, а соль и перец находились в замысловатом приспособлении с львиными лапами по углам. С утра я неторопливо проводил время до обеда. Я мог читать всё, что пожелаю из его громадной библиотеки с полками от пола до потолка, хотя свою порнографию он приберёг до тех пор, пока я не оправился. Сначала я читал книги по индийской философии, но у него оказались все произведениями Джейн Остин, бывшие ровесниками этого дома, и я прочитал их все, уютно свернувшись калачиком в старинном кресле у огня. На форзацах этих книг я много раз видел его настоящее имя. Да, он действительно был лордом. Это пошло на пользу моей самооценке. Днем мне приходилось гулять по округе, ведь я должен был находиться на свежем воздухе по крайней мере час, а позже, когда я перестал выглядеть бледным, он настоял, чтобы я к тому же и бегал. Иногда мне казалось, что я его лабрадор! Имею в виду, что временами он ходил со мной, и приказывал мне бегать, а затем доставал свои часы, чтобы убедиться, что я продержусь полчаса. Сам он никогда не бегал, просто бездельничал, облокотившись на ограду, в теплой отороченной мехом шубе, и наблюдал, как я бегу. Через равные промежутки времени меня кормили полезной пищей, включая молоко, наливки и отвары с таинственного Востока, смешиваемые и приносимые его слугой, которого он звал Джамшудом. Джамшуд не говорил по-английски, и я находил это весьма тревожным и сбивающим с толку. Кожа у него была очень темной, и он носил длинные одежды, сандалии и тюрбан. Его черные глаза, бдительные и настороженные, скользили по мне, как я мог бы поклясться, с презрением. Вечера я проводил наверху, у камина в кабинете мистера Скотта, сидя в кожаном кресле, пока он пытался научить меня играть в шахматы и нарды, в которых, хоть он и слегка поддразнивал меня, я был не силен. Лучше всего у меня получалось играть в домино, но, в конце концов, я был не очень здоров. Когда он замечал, что я начинаю засыпать, меня укладывали спать, как семилетнего ребенка, иногда даже в половине девятого. В начале моего пребывания там телесного контакта между нами почти не было. Но я ощущал себя вишенкой, оставленной на тарелке напоследок. Я понимал, что он смотрит на меня по-хозяйски комфортно, зная, что я созреваю, оценивая моё расцветание. Это было забавно. Я бы пошёл с ним в первую же ночь, если бы он попросил, он имел на это полное право. Я сказал ему об этом однажды вечером, когда он сообщил, что мне пора спать. — Послушайте, мистер, я ведь не напрягаюсь. Мне ничего не нужно за просто так. Почему бы вам не пойти со мной, чтобы я позаботился о вас? — Это дело принципа. Почти что сделка с самим собой. Я решил вернуть тебе здоровье. Это и будет моей наградой, когда я стану доволен твоим прогрессом. Для меня это даже дисциплина, добродетель — смотреть и не прикасаться. Ты понимаешь? — О, да. Раньше такое бывало в доме моего дяди, когда нам подавали сливки к печеным яблокам. Я почти не видел слуг, и в доме существовало некое ощущение пустоты, так что, полагаю, у нас имелось ровно столько слуг, сколько было необходимо, дабы управляться этим местом на достаточном уровне. Я заметил, что в комнатах плохо протирали пыль, но мы всегда хорошо ели, а камины хорошо топили. Мистер Скотт не всегда бывал дома, и когда его не было, я читал, пил чай, бездельничал, лопал апельсины, орехи и яблоки, и мыл голову. Во время долгих прогулок по поместью я ясно ощущал, как ко мне возвращаются жизненные силы — словно это можно было видеть. Я прошагал много миль по парку, обнаружив небольшое озеро и рощицы, ходил по маленьким извилистым дорожкам, пачкавшим ботинки грязью, которую мне даже не приходилось счищать! К моему восторгу, в декабре месяце у нас случился искрящийся иней. Небо стало бледно-голубым, и все склоны холмов выглядели так, словно на них нанесли толстый слой белой пудры. Белые поля казались волшебством. Я нашел лужу, покрытую таким толстым льдом, что даже от моего стояния на нём он всего лишь треснул. Подо льдом бурлила мутно-коричневая вода. Я пробил каблуком во льду дырку, чтобы прилетели птицы и попили — тут были целые стаи ворон, а ещё чайки. В тот день я впервые бегал ради удовольствия, вдыхая чистый холодный воздух — без боли, причиняемой туманом, и выпуская клубы собственного белого пара. Я пришёл домой таким сияющим и румяным, что мистер Скотт бросил на меня странный взгляд и сказал, что, по его мнению, пора положить конец нашему безбрачию. Мне было совсем не жаль. Странно было находиться гостем, не занимаясь тем, ради чего приехал. Я сам жаждал вернуться к этому действию также и в качестве доказательства того, что я действительно выздоравливаю, к тому же мне действительно этого хотелось. Вечером он пришел в мою спальню, и мы занялись любовью у камина. Это было так приятно, что у меня возникла иллюзия, будто мы действительно любовники и что деньги и имущество тут ни при чем. Лорд был внимательным и утонченным любовником и отдавал так же хорошо, как и получал. — О, — сказал я, сыто потянувшись, — вы не останетесь? — Тебе нужно поспать, — твердо сказал он. Я почувствовал сожаление. Это были не те отношения, в которых мы спали бы в объятиях друг друга. Я вздохнул, но смирился. Мы никогда не были близки, и с моей стороны было бы глупо хотеть этого. Занятия любовью для него были почти артистическим занятием. Под крышей его дома это происходило днем и вне постели, это не было дружеским поступком, которым занимаются перед тем, как заснуть. Мы никогда не спали вместе, уединяясь по своим спальням. Должен сказать, что я спал очень хорошо, пока находился там. Не было кошмаров, и мне вообще редко что-либо снилось. Когда наступило Рождество, мистер Скотт был вынужден уехать, чтобы провести время с другими членами своей семьи. Я не мог не задуматься о странностях жизни, вспомнив, что на прошлое Рождество в доме Армитиджей было всё, что требовалось для празднества — ветки остролиста, украшения, сливовый пудинг и игры в гостиной. И вот, год спустя, я был катамитом образованного джентльмена старинного рода, в уединенной роскоши и с некоторым недостатком непорочности. Я не возражал против одиночества на Рождество, это было странно, но приятно. Обо мне хорошо заботились: слуга ненавязчиво приносил еду и удалялся. Я совершал долгие прогулки по усадьбе, кормя уток на озере, и возвращался, чтобы посидеть в кабинете у камина. Пил портвейн и лакомился рахат-лукумом и апельсинами, пролистывая порнографию мистера Скотта — индийские рисунки и фотографии совокупляющихся статуй на фасадах храмов, а также обширную литературу о культе фаллоса. За окном кружились большие белые снежинки, выбеливая лужайки и старые, высокие вечнозеленые растения. Внутри светился огонь в камине, и я нежился в низком кожаном кресле, словно избалованный кот. Издалека доносился звон церковных колоколов, приносимый ветром. Поскольку это действительно было Рождество, я захотел сделать мистеру Скотту подарок. Столкнувшись с ситуацией, когда у меня не было ничего, мне пришла в голову идея переписать один из наших любимых стихов «Рубайата» своим самым лучшим каллиграфическим почерком и вплести его в прядь своих волос. Когда по его возвращении я передал ему этот драгоценный камень, сидя у него на коленях в кабинете у огня, он был очень доволен и тронут, он так сказал. Я был обескуражен щедростью подарков, которые получил в ответ, поразительной смесью практичности и экстравагантности. Золотое кольцо с выгравированной на нем изогнутой буквой W; две ночные рубашки из теплой фланели, темно-синий шарф и перчатки на подкладке, резная индийская шкатулка для моих драгоценностей, и браслет из слоновой кости внутри неё; несколько пар носков и богато иллюстрированную книгу персидских сказок. Как будто этого было недостаточно, он сказал, что положил для меня в банк сто фунтов, которые я смогу истребовать, когда мне исполнится двадцать один год. У нас состоялся серьезный разговор о банках и денежных переводах, в то время как он объяснял мне, как забрать свои деньги в срок. Я понимал, что за его дарами скрывался намек на то, что меня могут постигнуть тяжелые времена. Золотое кольцо я мог бы продать, и, конечно же, другие вещи тоже, он даже сказал мне, в каких магазинах их могут купить. Дарить подарки на такой основе казалось странным и грустным. Что касается ста фунтов, я не думаю, что кто-либо из тех, кто был беден, отказался бы от них. Я, конечно, так не поступил, просто принялся убеждать его, что стою их. Теперь, когда он вернулся, чтобы остаться, а я явно выздоровел, наша жизнь сосредоточилась вокруг главной причины моего пребывания там: он мог предаваться своей любимой фантазии — мы удалялись на таинственный Восток. В комнате, расположенной подальше от наших спален, бы установлен восточный шатер, удивительное расшитое сооружение с остроконечной крышей и ярдами развевающейся ткани, спускавшейся вниз. Внутри повсюду были ковры и подушки, и здесь мы проводили наши послеобеденные часы. Он был одет в широкие брюки и золотые туфли, а на голую грудь накинут парчовый жилет с бахромой. О, а я ничего не носил, кроме варварски шикарных украшений. Я был рабом, понимаете ли, а он был султаном. Он научил меня, как демонстрировать свое послушание глубоким саламом, и после этого я провел много времени, поклоняясь ему. Мои губы привыкли ощущать странные острые масла, которыми он надушил все уголки своего тела. После этого он любил раскуривать опиумную трубку, и мне приходилось помогать готовить её и с поклоном передавать ему. Я научился катать коричневые опиумные катышки и следить за пламенем, чтобы оно не погасло. Всё это время Джамшуд сидел снаружи комнаты и играл индийскую музыку на ситаре, а также передавал мне тарелки со сладостями, которые иногда приходилось подносить моему султану. Однако эти набеги на благоухающий сад чередовались с невинными занятиями, которые девушка-компаньонка могла бы заниматься, не краснея. Мистер Скотт являлся султаном внутри шатра, но вне его наши отношения выглядели как у опекуна и подопечного. Он был заботлив, но суров. Мы отправлялись на прогулку по снегу, закутавшись от холода. Он по-прежнему заставлял меня бегать, но к этому времени я уже не возражал, так как находился в намного лучшей форме, и мне уже не составляло труда бегать вокруг озера, лежавшего холодным и стеклянным, покрытым золотыми пятнами от зимнего солнца в дымке. — Ах, мистер, всё это пространство, вся эта белизна… Я никогда не пробовал таких чистых снежинок! — Я знал, что это пойдет тебе на пользу… — довольно промурлыкал он. — Я полагаю, — продолжил я нетерпеливо, — полагаю, у нас нет саней? Я мог бы сделать одни, если хотите, мне бы это и вполовину не понравилось. — Полагаю, ты воображаешь, что это всего лишь вопрос соединения нескольких кусков дерева?! — произнёс он укоризненно. — А разве нет? — нахально спросил я. — Нет. Это очень квалифицированная работа. Полозья должны точно совпадать, иначе ты будешь бегать по кругу. Да ведь мы с братом… — и он остановился, рассмеявшись при мысли о том, что болтает со мной о своем детстве. — У вас был брат? — спросил я заинтересованно. — Два брата и две сестры. Осмелюсь предположить, что сани где-то рядом… Думаю, тебе пора ещё раз пробежаться. — Бегите со мной, мистер, — бросил я вызов. — Я? Я слишком стар и достоинст… — Наперегонки! Должно быть, он оказался вдохновленным своими воспоминаниями, поэтому бросился за мной и догнал, но я побежал быстрее и опередил его. Я остановился, смеясь и задыхаясь, дожидаясь его. — Ага, мистер! Я лучше вас! Сегодня вам ложиться пораньше! Я, без сомнения, продолжил бы радостно издеваться, если бы он, ничего не говоря, не наклонился и не зачерпнул на ходу немного снега. Я заметил, как он приближается, и пригнулся, но он держал немного снега в руке и размазал его по моему лицу, и я позволил ему это. Я по-прежнему сиял и ухмылялся, и поднял лицо к его снегу, позволив размазать. У меня перехватило дыхание от холода, но это было так чисто, так непорочно. Я ощутил снег на своих ресницах и слизнул его с губ. Это было довольно приятно, но вот струйка на моей шее — нет, и я отстранился и скатал свой собственный снежок. Я держал его в руке, прицеливаясь, но колебался. Я понимал, что ему это не понравится. Мне следовало уважать чужое достоинство. Это было частью сотни фунтов в банковской сделке. И я бросил снежок в дерево. В наших отношениях я должен был получать — снежки, деньги, подарки, похоть, а он — отдавать. Даже здесь, во всей этой белоснежной невинности, моя функция оставалась такой же, как и на улицах. Ничего не изменилось. Но знаете что? Он нашел для меня сани. Этот слуга, должно быть, оказался немного удивлен, когда его попросили выкопать и вычистить древнюю игрушку из дровяного сарая. Так что я отправился, красивый и разогревшийся, в своем длинном черном пальто и шапке, с струящимся синим шарфом и перчатками на руках, волоча санки по снегу к ближайшему склону. Было забавно заниматься этим в одиночестве, вроде частной церемонии. Я никого не видел, был наедине с деревьями, тяжелым серым небом, сгустком солнца в дымке и собственными следами. Я убедился, что подъем по склону долог и труден, а короткий спуск всегда заканчивается слишком рано. И я узнал, что ради стремительного волнующего прилива наслаждения, дикого и так скоро заканчивающегося, ты снова и снова совершаешь медленное трудоемкое восхождение. Мистер Скотт ждал у большой входной двери, высматривая меня. Я стряхнул снег с ботинок о стену, и, когда слуга поспешил освободить меня от саней, я вдруг почувствовал смущение из-за веревки в руке. Мои уши пылали от холода, из носа текло, а пальто было запорошено снегом. — Боже мой, — произнёс мистер Скотт, улыбаясь и качая головой. — Иногда я забываю, Джекки, как ты юн. Может, я и был юн, но ему, казалось, не составило труда заменить неряшливого мальчишку с санками на партнера по удовольствиям, и внутри парчовой палатки он держал меня в эротическом порабощении. Не проходило и дня, чтобы я не видел, к его удовольствию, персидские ковры и индийские подушки. К этому времени он отказался от всякого притворства, что мы любовники, и никогда не отвечал мне взаимностью, наслаждаясь своим удовлетворением так, как это делал бы любой султан. Мне стало казаться, что меня купили в пустыне для турецких рынков. Мистер Скотт также был невосприимчив к подтексту наших ролей, поскольку однажды за обедом он заговорил о концепции рабства, размышляя о том, что оно всегда существовало, и задался вопросом, что именно вызывает непристойный трепет у одного человека от доминирования над другим, и насколько эта идея объективно отвратительна, но в то же время лично привлекательна, особенно с точки зрения эротики. Я довольно сухо заметил, что не одобряю рабство, а он только улыбнулся и сказал, что, вероятно, говорит на гипотетическом уровне, и мне не нужно беспокоиться насчет действительности. Я попытался указать, что рабство повсюду вокруг нас, что бедняки живут в рабстве и что высший класс и фабриканты почти так же плохи, как и тираны Аравии, но он нахмурился и заявил, что такого рода разговоры между нами неуместны. Хотя со мной он был султаном сколько душе угодно, у мистера Скотта по-прежнему имелись обязательства во внешнем мире. Иногда ему приходилось проводить время вдали, и тогда я возвращался к своему уединенному существованию с вежливым слугой и долгими прогулками по январским полям. В одну из таких прогулок я зашёл дальше, чем обычно, и вышел из имения, направляясь в деревню. Теперь я вернулся к своей обычной физической форме, и мне стало легко преодолевать расстояния, и я заскучал в парке. Хорошенько осмотрев деревню, пялясь на неё и на то, как пялились на меня, потому что для меня деревенские жители были гостями с другой планеты, как и я для них. Я заметил гостиницу, и мне очень захотелось войти внутрь. Я заметил внутри горящий камин, а когда дверь открылась, до меня донесся теплый пивной запах, но у меня не было с собой ни гроша. Мне пришлось плестись обратно в дом, раздраженным и взволнованным. Когда я вернулся, то удивил слугу, прокравшись на кухню и спросив, не сможет ли он одолжить мне шиллинг. Он заявил, что, по его мнению, хозяину это не понравится, и мне пришло в голову обыскать дом и посмотреть, не валяются ли поблизости какие-нибудь рассыпанные монеты. Случилось так, что я этого не сделал, но просто поразмыслив над подобным, понял: если задержусь здесь надолго, то буду вынужден поддаться искушению. Я подумал тогда о жене Синей Бороды, которая, оставшись одна, роется и находит потайную комнату. Мне пришло в голову, что комната, полная расчлененных тел, оказалась бы желанным развлечением. — А на что тебе шиллинг, Джекки Пирс? — спросил мистер Скотт по возвращении. Вечером мы сидели в кабинете. — Я собирался купить себе выпивку, — откровенно признался я. — Купить? Выпивку? Он нахмурился. — Да, в деревне. У них там есть такое местечко… — Ты был в деревне? — сердито спросил он. — Да, — сказал я, защищаясь. — Почему бы и нет? — Разве эти земли недостаточно велики для тебя? — Нет. Почему они должны быть такими? Я привык к целому Лондону. — Ты не должен ходить в деревню, Джекки. Я очень недоволен этим. Я запрещаю тебе ходить туда снова. — О? Но почему? — Это, несомненно, очевидно. Я не могу допустить, чтобы ты сидел в деревенской гостинице с длинными волосами и лондонским акцентом, болтая с жителями деревни и объясняя, где ты остановился! Воспользуйся здравым смыслом. — Хоу! Надеюсь, вам не стыдно за меня, мистер? Я усмехнулся. — Нарываешься на драку? — он наполовину рассмеялся. — Не советую. У меня все преимущества. — Ага, как и деньги, — нахмурился я. — Что, по-вашему, я расскажу вашим драгоценным жителям деревни, а? Что я содержанец их светлости? — Я настаиваю, чтобы ты дал мне слово оставаться на территории поместья, — сказал он, поджав губы в раздражении. — И вы возьмете его? — цинично спросил я. — А если я скажу «нет»? — Полагаю, я мог бы приковать тебя, — протянул он. — Вы сделаете это только единожды! Я задохнулся от возмущения. — Послушай, мой мальчик, — спокойно сказал мистер Скотт. — У меня не больше желания ссориться, чем у тебя. Я считаю, что мы подошли к естественному разрыву, и думаю, что мы должны признать это и действовать соответственно. Теперь с тобой всё в порядке, Джекки. Я вытащил тебя из слизи твоей естественной среды обитания, и пришло время вернуть тебя обратно. Как ни привлекательна была идея держать тебя в цепях ради собственного удовольствия, я всё ещё почти способен отделять факты от фантазий. Если я больше не могу быть уверенным в том, что ты спокойно останешься тут по собственной воле, я должен позволить тебе уйти, что на самом деле соответствует моим планам. Я возвращаюсь в город в следующем месяце, затем я буду готовиться к долгому путешествию за границу. Наше совместное времяпрепровождение было взаимовыгодным, и мудрые знают, когда нужно расставаться. Я сидел и думал. Конечно же, он был прав. — У меня всё ещё есть деньги и подарки? — спросил я. — Конечно, — сказал он с удивленным видом. — Когда я должен уехать? — Примерно в течение следующего дня, сколько бы времени ни потребовалось на подготовку. Я почувствовал внезапное уныние от того, что он, как оказалось, легко мог обойтись без меня. — Вам будет жалко меня потерять? — спросил я с надеждой. — Хоть немного? — В значительной степени, ведь ты привлекательный чертенок, — тепло произнёс он. Я был рад и этому. — Поскольку сегодня вечером мы разговариваем друг с другом, — сказал я, — мне было бы любопытно узнать, что вы думаете о моём возвращении на улицу. — Мне жаль, что тебе придется это сделать, — пожал он плечами. — Что ещё я могу сказать? — Но вы же не отговариваете меня от этого? Или посоветуете мне заняться чем-то другим? — Мой дорогой мальчик, — рассмеялся он. — Я не могу представить, чтобы ты занимаешься чем-нибудь другим! В чём ты ещё так хорош? — У меня прекрасный каллиграфический почерк. — Ах! — но он не воспринимал это всерьез, — так ты хочешь быть чьим-то секретарем или клерком? — Нет, не совсем. Мне просто интересно, беспокоит ли вас, что я снова вернусь к блуду после того, как вы привели меня в порядок. — Но это твоя жизнь, Джекки. Если это то, что ты хочешь… — Просто скажите мне вот что. Если бы я захотел получить от вас рекомендацию на место клерка, на хорошее место, а не что-то заурядное, вы бы мне её дали? — О, да ладно, Джекки, — заявил он. — Ты даже не хочешь быть клерком! — Нет, а если бы захотел? — настаивал я. — Не дал бы. Теперь ты удовлетворен? Ты приятно расстроен? Чего ты ожидал? Моя репутация не стоит того, чтобы поместить тебя в среду благородных людей, которые могут навести справки. Более того, я искренне верю, что тебе бы это не понравилось. — По-вашему, я могу быть только шлюхой? Вам становится не по себе, когда я становлюсь кем-то другим — парнем, тянущим санки, или, когда я говорю с вами о социальных условиях. И сейчас вам тоже не по себе. Вам даже не нравится, что я говорю об этом. Вам комфортно со мной только тогда, когда я ваша любимая проститутка. — Мой милый мальчик, если бы ты не был шлюхой, ты бы никогда не встретил меня! Это единственный уровень, на котором мы могли встретиться. В социальном плане мы бы никогда не заговорили друг с другом. Или, может быть, однажды ты почистил бы мне туфли на тротуаре. Я предлагаю нам обоим быть благодарными за то, что деньги, которые прошли между нами, потратились на что-то гораздо более приятное. А теперь, думаю, выпьем чего-нибудь перед сном. Это была прощальная выпивка, наши позиции прояснились, наши условия были зафиксированы. Лично я считаю, что он был более аморален, чем я, но у меня странные представления о морали. Однако я питаю к нему нежность и знаю, что в целом он был добр ко мне. Мне смешно вспоминать, на что, в конце концов, были потрачены его сто фунтов, когда я получил к ним доступ в двадцать один год. Может быть, это восстановило равновесие. Мне это было очень приятно. В феврале я возвращался домой. Я чувствовал себя бодрым — теперь я был уверен и непринужден в поездке, поднёс сумку леди и поиграл в пять камней с её маленькой девочкой, развлекая её. Я чувствовал, что у меня были странные маленькие каникулы. По-настоящему странные.