Туманы Лондона

      Когда я вернулся в Лондон, там тоже был снег, но серый. Дороги были залиты грязной жижей, а тротуары усеяны кусками льда и усыпаны кучами старого твердого снега, испещренного мусором из сточных канав, выставлявших напоказ свои непристойные остатки, которые должны были гнить и превращаться в перегной после таяния снежных куч. И все же я был счастлив вернуться, с радостью променяв искрящиеся поля и огромное бледное небо на дымоходы и грязь, горя желанием побродить по округе в поисках следующих эпизодов своей жизни. Поначалу я направился к моей подружке — Кэролайн за ключом и всеми новостями. Она поджаривала ноги у камина, ела зефир и лечила насморк. По сравнению с ней я чувствовал себя отвратительно хорошо, и она тут же послала меня за покупками для себя, велев не забывать про пастилки для горла и виски. Затем она велела мне отчаливать, так как мой румянец и веселый настрой действовали ей на нервы, и я послушно отправился к себе. Если не считать унылой, холодной атмосферы необжитой комнаты и появления нескольких больших пятен сырости на стенах, ничего не изменилось. Я сбросил пальто и принялся разводить огонь, распаковал одежду, подарки и просидел полночи, проветривая постель, попивая коньяк и читая персидские сказки. Вся моя прежняя депрессия и сомнения рассеялись, и я почувствовал себя комфортно и оптимистично. Когда я вернулся к работе, парни благодарили меня за то, что я вышел на улицу. — Говорю, — выдохнул один из них, — я ужасно тебе рад. В такую ночь не может быть легко… Я очень ценю, что ты вышел… Мне так это было нужно в сегодняшний вечер. — С удовольствием, мистер, — скромно сказал я. Во многих отношениях зимние ночи прекраснее летних. В холодные ясные ночи небо было таким звездным, что я никогда не уставал глазеть в бесконечность. «Неужели Бог действительно там, наверху, — думал я, — смотрит на нас сверху вниз, всё видит, всё знает?» Почему он не дотянется и не треснет меня? Мне было бы намного удобнее попросту принимать звезды такими, какими они были. Они выглядели достаточно впечатляющими даже без бога позади них. Я попытался вспомнить их названия, но единственное, в чём был уверен, это в том, что самая ранняя из них — Полярная звезда. И звезды были не единственным светом, о нет. Когда зажигались газовые фонари, весь город расцветал, словно экзотический сад. Огни. Насколько хватало глаз, танцевали на черном шелке реки, растянувшись струящимися рядами, будто ожерелье. Огни на мостах и под деревьями. В одну из ночей меня подобрал джентльмен в экипаже и начал болтать со мной. Он был напряжен и встревожен, спросил меня, знаю ли я, куда можно поехать, и когда я предложил адрес, он сказал кэбмену, чтобы тот ехал дальше. Он продолжал расспрашивать меня, безопасно ли там, совершала ли когда-нибудь обыск полиция. Как я его ни уверял, он не позволил кэбу остановиться. Он начал расспрашивать, верю ли я в вечность. Я сказал, что верю. Мы продолжали разъезжать по окрестностям. — Но проклятие? — отчаянно настаивал он. — Адское пламя? — Да, я знаю, серное озеро, я всё об этом слышал, — прорычал я. — Забудьте об этом, мистер. Получайте удовольствие, если хотите. В конце концов, бог поймет. — Откуда вы знаете? Как вы можете быть уверены? — Ну, он ведь Любовь, не так ли? А Любовь все понимает. — Вы так говорите, потому что вам нужны мои деньги! — обвинил он. — Нет, я говорю так, потому что так думаю. — Но как вы можете быть уверены? — Я не уверен. — Библия говорит нам, что это грех! Если это грех и мы сознательно его совершаем, то мы будем прокляты, — он содрогнулся. — Зачем вы меня подобрали, мистер? — резонно заметил я. — Побуждение было слишком сильным… Я сдался… Знал, что вы такой. Я так этого хотел. — Вы всё ещё хотите этого, мистер? — Да! Но это грех — это неправильно. — Послушайте, мистер, — ласково сказал я. — А что, если люди, написавшие эту часть Библии, ошибались? Если они не понимали, что значит желать любить мужчину, и что, если они запутались, выполняя то, что задумал бог? Это очень сложный мир, и бог сотворил всё это — личинок, мух, скорпионов и всевозможные вещи, которые трудно объяснить. Так почему не заняться другими вещами? Просто потому, что люди думают, что это плохо? Но это не обязательно означает, что эти вещи плохи, это просто означает, что другие люди их не понимают. Честно говоря, если у бога есть слабость к червям и стервятникам, он не ополчится против хороших парней только потому, что им нравится обниматься с мужчинами. Вероятно, он знал, что делает, сотворив нас такими, какие мы есть, а? — Вас не беспокоит адский огонь? Разве продажа своего тела не заставляет вас дрожать перед последствиями? Едва ли было вежливо указывать, что последствием, скорее всего, может быть триппер, а не адский огонь, и прежде всего меня беспокоит первое. — Нет, меня не волнует адский огонь, — ответил я. — Не знаю почему, но я просто не верю в это. И если бы он существовал, поверьте мне, там было бы не одиноко! Мы будем гореть в очень славной компании. *** Зимой тьма — это плащ. Она выполняет ту же функцию, что и зелень летом. В темноте, защищенной только тьмой, я мог водить мужчин в места, невозможные летом, — за стену, на несколько шагов вниз по переулку, в темный дверной проём заброшенных подвалов. Я стоял на коленях перед джентльменом под главными ступенями, когда каблуки ботинок стучали по ступенькам над нашими головами. Я жался к стенам домов, думая, что нас не видно, и только потом замечал, как две наши тени отбрасывались зловещей лампой в дрожащей величине, растягиваясь через улицу. Мне не всегда везло. Много ночей я часами расхаживал по тротуарам, пока у меня не начинали болеть пятки, не обжигало холодом уши, не текли из носа сопли, а онемевшие пальцы не ныли от желания ощутить дружественный огонь. Если везло, то я натыкался на кофейню или продавца печеной картошки и мог погреть там руки, покупая горячую кружку и обмениваясь ворчанием по поводу холода. С продавцами никогда нельзя было сказать наверняка. Некоторые были рады вашим обычаям и обществу и делились с вами своей жизненной философией, другие обращались с тобой как с грязью. У меня бывали случаи, когда уличный разносчик щурился на мое накрашенное лицо и грозил кулаком: — Проваливай, ты, маленькое животное! Подонок! Убирайся с улицы! — Сам ты подонок! Засунь картошку себе в жопу! По весне я на какое-то время поселился в знакомом доме на улочке неподалеку от Миллбэнка. Это была комната наверху с задернутыми занавесками, где жгли благовония, от которых воздух наполнялся пьянящей вонью. Мальчики, предлагавшие себя здесь, были развязны и безответственны, и я не мог отделаться от ощущения, что в этой компании я попал в какой-то другой мир. Эти мальчики шантажировали своих джентльменов, чтобы разбогатеть. Я слышал, как они хвастались этим, пока сидели, играя в карты в ожидании клиентов. У них не было ни угрызений совести, ни морали. Они, как Фадж, скорее работали плотью, чем собирали урожай, что в принципе одно и то же. Я начал опасаться, что и у меня, возможно, в глазах появилось то жесткое выражение: пустой, бездумный цинизм, столь очевидный у парней, работающих за деньги — зарабатывающих сначала на потребностях своих клиентов, а затем на их вине и страхе. Я пользовался этим местом всего несколько раз, возвращая каждого джентльмена обратно по адресу, и всё было отвратительно. Я начал понимать, что проблема крылась во мне. Можно сказать, что весь последний год моей жизни был отвратительным, но я так не считал. Ночью на улицах я чувствовал себя принцем. Я был желанным и красивым, и я стал богаче как карманом, так и тем, что узнал. Но если ты теряешь ощущения — жизнерадостность, трепет власти, осознание красоты, браваду, если подобное случается, то дальнейшее может показаться отвратительным. Это может стать полноценным отталкивающим кошмаром, как выражаются благодетели. Со мной такое случилось, так что я задумался о вещах, которые раньше меня никогда не беспокоили. Я шатался по улицам, раздумывая о том, как безобразны люди. Я больше не ощущал возбуждения при мысли, что обнаружу новый пульсирующий член, и смотря на мужчин на улице, щеголяющих в темных костюмах, высоких цилиндрах и белых рубашках, я видел лишь множество пингвинов. Что бы я не доказывал своим блудом, но я в этом больше не нуждался. Какое бы своеобразие ни искал, в качестве личности или типажа, я уже нашёл. Наслаждение исчезло, и передо мной предстал очевидный факт: я был молод и красив, и хотел того же, что и все: кого-то другого, юного и красивого, чтобы полюбить его. Почему я должен был оставаться мальчиком для проблемных извращенцев среднего возраста? Я хотел чего-то иного. — Кэролайн, тебе никогда не надоедает это распутство и всё такое? — спросил я, лежа на её кровати и наблюдая, как она красится. — Я хочу! Я бы хотел уйти с улиц, правда! — Ой, Джекки, убери свои ботинки, это настоящее китайское покрывало! Да, конечно. На самом деле я расширяюсь. Теперь у меня есть хорошая маленькая побочная ветка. Она выглядела самодовольно-загадочной. — Дневная Занятость! — Что это? — спросил я с любопытством. — Угадай-ка! — Как это возможно? Это может быть что угодно. — Это моделирование! — Что ты имеешь в виду, что за моделирование? — Для художников, в художественной школе. — Угу, — сказал я пренебрежительно. — Множество грязных стариков, которые приходят поглазеть на обнаженных девушек и делают вид, что просто хотят их порисовать. Мы всё знаем о художниках и моделях. — Твой разум как сточная канава, Джекки, — с достоинством произнесла Кэролайн, поправляя шиньон. — На самом деле всё это очень пристойно. Работа в комнате, полной студентов, с профессором. И можно заработать три гинеи в неделю! Я восхищённо присвистнул. Но затем мой цинизм вернулся. — Ах, но ведь голышом, да? Я прав, не так ли? — Да, — призналась она. — Но всё не так, как ты думаешь. Они сидят в нескольких ярдах, грызя свои кисти, но никогда меня не касаются. Они все слишком застенчивые и милые. — Они смотрят, как ты раздеваешься. Это как стрип-шоу. — Вовсе нет! — она расхохоталась. — Неужели у тебя нет забавных идей! Я раздеваюсь за ширмой и выхожу в плаще. Я снимаю его только тогда, когда действительно позирую. Они не разговаривают со мной, а я не разговариваю с ними. А затем я забираю свои деньги. А мистер Франклин такой милый, настоящий джентльмен. Тебе бы он понравился. Нет, если подумать, мистер Чарльз наверняка понравился бы тебе больше. — Я думал, ты ни с кем не разговариваешь! — Ах, но это же настоящие художники. Однажды я зашла к ним домой. Это как дворец. Мой портрет писался в саду с первоцветами в руках. Она лукаво добавила: — Я олицетворяла весну. Вот сейчас я действительно покатился от смеха, а она отчитала меня за то, что смял одеяло. — Если ты действительно хочешь увидеть, каково это, — высокомерно заявила она, — можешь прийти и встретиться со мной после работы. Ты увидишь, что там всё Чрезвычайно Цивилизованно и Культурно. И им также нужны мальчики-модели. *** Я пересек огромный зал, выложенный плиткой и вошёл в прохладный салон, где студенты брали уроки. Наступил вечер и класс собирал вещи. Я пробрался между студентами, и увидел, как Кэролайн удалилась за ширму, чтобы одеться. Наброски её тела были небрежно разбросаны по столешницам и доскам для рисования. — О да, — сказал один из студентов, проходя мимо меня, — необходимо провести по крайней мере шесть месяцев в Париже. Не побывав на Монмартре, ты не жил. Я уселся на стол и скрестил руки на груди. Некий театральный эксгибиционизм побудил меня устроиться в большом пыльном столбе солнечного света. Кэролайн вышла из-за своей ширмы, приглаживая волосы, увидела меня, улыбнулась и помахала рукой. Я встал, и она подошла ко мне. Я подал ей руку, и мы собрались уходить. Чей-то голос выкрикнул: — Чарльз! Останови этого мальчика! Голос был таким властным и настойчивым, что можно было счесть, будто я что-то украл. Эти слова должны были изменить мою жизнь. Навстречу нам шел черноволосый джентльмен лет тридцати. У него были густые черные усы, и я быстро оценил его с точки зрения шлюхи: хорошее телосложение, темные привлекательные глаза, умный, светский человек. — Кэролайн, дорогая, этот мальчик имеет к тебе какое-то отношение? — спросил он. — Это мой друг Джек Пирс, мистер Чарльз. Разве он не красавчик?! — Джекки Пирс, — сказал Чарльз поразительно неумолимо. — К чему мне взывать, к твоему тщеславию или к твоей жадности? В чём твоя слабость, в чём роковая приманка? У меня есть дом в Кенсингтоне. Ты придешь туда и попозируешь нам? Кэролайн многозначительно подтолкнула меня локтем, её лицо было озарено понимающими улыбками и взглядами типа: «я же говорила». — Он придёт! — она кивнула. — Приду, — согласился я, смущенный, потому что это прозвучало как торжественное обещание. — Видишь ли, Джекки, — начал мистер Чарльз, — ты именно тот, кто нам нужен. Было бы легче объяснить, если бы ты пришёл и осмотрел наше заведение. Это недалеко отсюда. Не мог бы ты сопровождать меня туда прямо сейчас? — Я сама найду дорогу домой, Джекки, — бодро заверила меня Кэролайн. — Ты идешь с мистером Чарльзом. Вы не пожалеете, мистер Чарльз. Джекки — прекрасный позер! Это была прогулка всего лишь по нескольким улицам. Я с удовольствием отметил тепло светлого вечера и маленькие вихри розовых цветов, развевающиеся на внезапном ветру. Месяц, любимый моими артуровскими героями незаметно подкрался ко мне — это был май. Я начал испытывать приятное чувство собственной значимости оттого, что меня выбрал этот элегантный джентльмен. Я говорю «элегантный», но он не был хорошо одет, это была скорее природная элегантность Он умел ходить, и у него были уверенные в себе манеры, как у актера. Пока мы шли, он задал несколько вопросов: работаю ли я, сколько мне лет, где живу, позировал ли раньше и люблю ли искусство? Я сказал ему, что раньше не позировал — здесь уместно немного привирать, — и сказал, что не очень хорошо образован в области искусства, но мне нравятся работы месье Моро и мистера Бёрн-Джонса. — В самом деле?! — заметил он. — Удивительно! Он серьезно глянул на меня и, наконец, сказал: — Надеюсь, вы не пользуетесь краской. — Нет, мистер, я всегда был таким от природы, — ответил я. Мы миновали нескольких очень роскошных домов, потом свернули на тихую дорогу, а затем пошли по переулку, куда выходили задние стены садов. Мы вошли через зеленую садовую дверь, и так получилось, что я сначала увидел сад, а затем дом — сзади. Когда мы зашагали по дорожке из янтарного гравия, мои чувства были охвачены восхитительным совершенством. Цвела массивная белая и лиловая сирень, а по всей стене свисали кремово-белые, сильно пахнущие цветы, каждый величиной с кулак. У тропинки росла бронзовая желтофиоль высотой до бедер, и повсюду были кусты, деревья, облака розовых цветов и повсеместный аромат. Сгущались лиловые сумерки. Я ощутил трепет ожидания. Когда мы вошли в дом, Чарльз крикнул: — Морис! Ты где? Я привёл тебе кое-что удивительное! Я привёл тебе Парсифаля (рыцарь, герой средневекового куртуазного эпоса). Таким вот образом я оказался представлен художественному миру: Парсифаль — как можно было сказать. Я принес буханку хлеба, или рулон материи, или каких-нибудь вкусных булочек к чаю. Они всегда произносили это так и все, истинные пуристы, никогда Персиваль, и даже мистер Теннисон никогда не писал так, как они произносили. Морис оказался обыкновенным приветливым парнем с каштановыми волосами и сильно бородатым. Он никогда не был для меня кем-то большим, чем преданным своему делу художником. Глядя на него, вы бы никогда не подумали, что он создает средневековые идиллии. Он жил в двух комнатах на первом этаже дома вместе с Кларой, своей женщиной. Никто в их заведении не беспокоился о браке. им была очень важна Свобода. Клара выглядела, как красивая и здоровая девушка намного моложе его. У неё были длинные распущенные волосы цвета кукурузы. Она была милой и серьёзной, и всё время носила средневековую одежду. В тот первый вечер они оба явились на зов Чарльза. Мы стояли в чём-то вроде коридора с полом из истертого камня, зеленый свет просачивался сквозь несколько витражных стекол, дверь в сад была открыта, и аромат цветов долетал благодаря небольшим волнам ветерка. Они ахали, разглядывая меня, ощупывали меня глазами, словно я был античным мрамором, только что прибывшим из Афин. — То, что и хотелось тебе! — с благоговением воскликнула Клара. — Он идеален! Но захочет ли он? Он совершенство! — Ах, тебе придется поделиться им, — рассмеялся Чарльз. — Все захотят его, когда увидят. Даже я, — загадочно добавил он. — Он может переехать? Они уставились на меня так, как будто от моего ответа зависела судьба народов. Я едва мог поверить в свою удачу, поэтому не решался предположить, что именно они имели в виду. — Да переезжай, спи здесь, займи маленькую раскладушку, — объяснил Чарльз с легким сарказмом, как будто это было очевидно всем, кроме идиотов. — Сам того не ведая, Джек Пирс, ты являешься воплощением наших художественных мечтаний, в основном, не по твоей вине, а просто потому, что ты наделен изумительными волосами. В наши дни мы все красим волосы в каштановый цвет, это наша фантазия о совершенстве. Невозможно сказать, были ли у Парсифаля каштановые волосы, но то, что мы склонны предполагать, что были, заставляет нас с трепетом и напряжением стремиться к подобному образу. Поговори с нами, о, таинственное дитя. Ничего загадочного или пророческого: станешь ли ты нашей моделью? — Мне заплатят? — осторожно спросил я. Чарльз содрогнулся. — Почему настолько прекрасное должно быть таким корыстным?! — Я должен зарабатывать себе на жизнь. — Я ненавижу это, — извинился Чарльз перед всеми нами, — но мы должны обсудить условия. Последовало быстрое разъяснение. Это три гинеи в месяц, а моя комната и еда будут бесплатными. Я подумал, что всё выглядит довольно неплохо. Это было именно то, что мне требовалось на данном этапе моей жизни. Мне вообще не требовалось обдумывать это. Место, которым они владели, было прекрасным. Мне бы понравилось тут жить и я согласился. Чарльз заявил, что мы должны отпраздновать нашу новое соглашение выпивкой, и повёл меня в дом. Он не зажег никаких огней, и поэтому в тот первый вечер у меня сложилось впечатление таинственного великолепия. Мы вошли в комнату, которая вела в сад за створчатыми дверями. Снаружи рос цветущий куст, усики которого свисали с открытых дверей желто-зелеными колечками. Я услышал шум воды — в комнате журчал и плескался фонтан. В саду пели птицы. Стены были увешаны огромными картинами, повсюду разбросаны подушки и ковры, ещё стоял длинный низкий диван, покрытый мерцающим покрывалом. Чарльз зажег три свечи на громоздком трехзубом подсвечнике и подал мне вина в оловянном кубке. Я сидел на куче бархатных подушек, и он говорил со мной о жизни и искусстве, пока я пил и слушал. — Наш мир уродлив, Джекки, — сказал он. — Мы далеко ушли от прежней невинности, когда земля была пастбищем, а почва — благословенна. Ныне земля заклеймена и разграблена, и окована железом, а в цене неправильные вещи. Мы, художники, должны создавать свой собственный мир. Он показал мне картины с экзотическими пейзажами с желтым небом и позолоченными колоннами, горящими скалами и чудовищами, поднимающимися из моря. Он прочитал мне описание Любви, воплощением которой был прекрасный юноша, под чьими ступнями распускались цветы, с фиалками в волосах и чудесной вуалью цвета шафрана. Идеальный молодой человек, по его словам, обладал почти девичьей красотой, стройным и гибким телосложением, большими мерцающими глазами и чувственными губами, и шелковистыми струящимися каштановыми волосами. — Это можешь быть ты, — сказал он. На мгновение я задумался, каковы же были его намерения на самом деле, но он тут же вернулся к философии. — Единственная истинная реальность, — сказал он, — это то, что мы видим своей душой. В её темных уголках существуют красота и великолепие, меланхолия и истома, и декадентские необъяснимые эмоции, иногда ложно называемые Грехом. Мы не должны бояться того, что находим. Это всё сфера Искусства — Мистическая Истина. Я сидел и слушал, прекрасно осознавая своё собственное существо. Я без труда опознавал в этом столетии тех, кто знает цену на продукты и читал «Практический социализм», поэтому легко почувствовал в Чарльзе фальшь, позу. Я думал, что легко смогу сохранить свои рациональные способности. Я должен был понять, что восприимчив. Моя старая страсть к миру идиллий должна была меня насторожить. У Чарльза имелось определенное раздражающее качество, но позже я открыл для себя силу его веры, когда меня ослепила любовь. — Я хотел бы, чтобы ты немедленно переехал, — сказал он. — Это, должно быть, станет очень плодотворным партнерством. Я шел домой в освещенной газовыми фонарями темноте, зачарованный и вдохновлённый, лампы светились, словно волшебные яблоки. На следующий день я переехал в дом в Кенсингтоне.