Туманы Лондона

      Мне выделили комнатушку на чердаке, почти кладовку рядом со студией, занимавшей почти весь верхний этаж дома. Высокие широкие окна были вставлены в крышу для улучшения освещения, и студия на весь день превращалась в мастерскую. Холсты висели на мольбертах, в комнате сильно пахло маслом и красками, в небрежной заброшенности лежали экзотические предметы: лира, металлическая перчатка, резной сундук, старые книги в переплетах, кубки, давно сгнившие фрукты в серебряной чаше. Все комнаты в доме выглядели роскошными и артистичными. Стены были покрыты картинами и японскими тарелками. Были и ширмы, и веера, и вазы, а обои соперничали друг с другом в необычном и красивом дизайне. В нижней комнате стояли низкие кушетки, покрытые черным мехом и индийскими коврами. Павлиньи перья, как-то закреплённые на потолках, трепетали на ветру из сада. Главный вестибюль был выложен черно-золотой плиткой с замысловатым греческим геометрическим узором. У подножия широкой лестницы стояла алебастровая статуя обнаженного Антиноя (единственные настоящие алебастровые шары, которые я когда-либо видел!). Для меня это была лучшая вещь во всем доме. Я снова и снова подходил к нему и ласково прикасался к кончикам его пальцев. Он был всего лишь копией, но я не возражал — он был прекрасен! Ванная походила на языческий храм. Пол был выложен плиткой, которая складывалась в картинку дамы с лилиями. Ванна стояла на изогнутых металлических ножках в форме львиных лап, все стены украшала лепнина из белых роз и зеленых листьев. И я мог принимать ванну, когда захочу! Думаю, это был дом мистера Франклина, того самого, кто крикнул: «Чарльз, останови этого мальчика!» Он был похож на портрет молодого Бетховена и всегда носил широко распахнутые воротнички. Он рисовал огромную средневековую сцену, похожую на гобелен, на которой кортеж знати едет по лесу. Для него я изображал мальчиков-пажей, менестреля и двух юных лордов. Для него я часами стоял с лютней или сидел верхом на скамейке, которую он позже превратил в лошадь. Он редко разговаривал со мной, но мне нравилось то, что он делает из меня. Однажды он спросил, счастлив ли я, и я ответил, что да. Он не захотел вдаваться в подробности. Ещё в доме жил измученный, вечно виноватый поэт по имени Строуд. Я не могу рассказывать о нем без определенного цинизма. Он был самым настоящим Урнингом (термин XIX века, использовавшийся для обозначения гомосексуальных мужчин) и исповедовал страдание. «Неестественный порок», как его называли, свободно обсуждался в этой раскрепощенной атмосфере. И в самом деле, казалось почти обязательным свойством свободы то, что от вас требовалось обсуждать бедственное положение Урнингов в обществе, а мистер Строуд склонял голову и страдал за нас, как и подобает жертве. На вид ему было около сорока, с черными волосами с проседью и маленькими усами, с опущенными плечами и тяжелым взглядом, несколько мешковатый и морщинистый, и, казалось, это придает правдивости картине печального несчастного, достаточно извращенного, чтобы любить себе подобных. В его обществе я изо всех сил старался казаться обычным. Я был встревожен при мысли о том, что может произойти, если я признаюсь, что я тоже один из них. Дом был полон прихлебателей этого артистического круга. Я был далеко не единственной моделью, ночевали и другие. Профессия модели выглядела вполне респектабельно — я, конечно, это понимал, несмотря на мои стервозные замечания в адрес Кэролайн. Итальянцы пользовались большим спросом из-за своей смуглой красоты. Продавец мороженого и вся его семья приходили на весь день, и милые черноволосые детишки бегали по саду. Хорошенькие девушки также всегда были где-то поблизости, входя осторожно, в аккуратных платках и с нежными нервными глазами. Позже они превратятся в картины с изображением рабынь и средневековых девушек. Были и другого рода девушки, свободно мыслящие дамы из высшего общества, любившие общество художников и сами имевшие претензии на искусство; они сидели и рисовали, большей частью в саду, так как погоды ныне были очень приятными. В знак протеста против той роли, которую ожидало от них общество, эти дамы одевались не так, как предписывала мода того времени. Они носили блузки и юбки (и никаких корсетов! Сразу видно!), а иногда и свободные греческие туники со шнуром на талии. Они выглядели очень очаровательно и уютно в этих белых струящихся платьях, а мужчины выносили фруктовые напитки на подносах в сад, чтобы разделить идиллическую и пасторальную атмосферу. Мистер Строуд и я, каждый по-своему, тоже стремились к красоте. Мне понравился итальянский паренёк, но он всегда приходил со своей матерью, и я не смел сделать ни шагу в его сторону. К тому же я угрюмо заметил, что он украдкой посматривает на раздетых дам под кустами сирени. По вечерам художники сидели у фонтана в комнате внизу с распахнутыми дверями в сад в милом ароматном полумраке, курили гашиш и читали вслух Бодлера (французский поэт). Естественно, я не мог понять смысла, поскольку мой французский ограничивался фразой «la vache» и «la fenetre» [«корова» и «окно»] — вещами, которые Бодлера не слишком интересовали. Проявив жалость к моему замешательству, Чарльз перевел для меня стих, который начинался «Je suis un cimetiere abhorre de la lune» [«Я ненавистное кладбище луны»]. Французский мюзикл? Ну, я сидел там, весь такой задумчивый и мечтательный, слушая и наблюдая, как темнеет вечер и восходит луна, и ароматы того, что они курили, навевали на меня дремоту. Скажу, было нетрудно забыть, что ты в Лондоне. Это походило на сон наяву, и начало действовать на меня. — Попробуй это, — сказал как-то Чарльз. Судя по его голосу, я наполовину ожидал, что он даст мне наркотик. На самом деле это были стихи Суинберна (английский поэт), и для меня эффект оказался тот же — наркотический. Я прочёл стихи последним делом на ночь, при свете лампы, и занялся любовью с собой в пьянящей чувственной страсти. Я был подобен саду, созревшему для семян любви. В моей маленькой комнатке было тепло и пыльно, а чувства сильно перегрелись. Если уж на то пошло, я был влюблен в Антиноя на лестнице — не проходило и дня, чтобы я не прикасался его алебастровой жопе (теперь я осмелел и продвинулся дальше кончиков пальцев!). Никакой реальности не дозволялось проникать в нашу жизнь. Сначала я подумал, что Морис и Клара живут в реальном мире. Морис делал мебель, и одна из его комнат была заставлена дровами и инструментами. Клара использовала подвал в качестве гончарной мастерской. Там у нее было колесо, а винные полки были заставлены горшками, которые она забросила. Мы использовали их как посуду, поскольку они были настоящими и полезными. Клара и Морис ели рис и бобы, но не мясо, и самостоятельно выращивали зелень в саду. Они считали Средневековье своего рода райским садом, когда Англия представляла собой зеленый и цветущий ландшафт, не загрязненный фабриками и машинами. Но средневековье было также и мистическим. И поэтому, хотя они и работали руками с деревом и глиной, они также интимно говорили о Душе. Святой Грааль для них был таким же реальным, как кусок сыра на доске. Они мило болтали о привидевшемся и легендах. Поразительно — очевидно, что портрет Парсифаля, который медленно обретал форму, был лучшим из того, что создавалась в настоящее время. В действительности же он был сверхъестественным, он почти светился! Остальные останавливались и разглядывали его, даже не завидуя. Из-за портрета я почувствовал в их отношении ко мне какое-то странное собственничество. Я был не просто ещё одной моделью, а их любимым натурщиком. Обращайтесь осторожно, воспитывайте его, подпитывайте разум. В некотором смысле, точно так же, как они создавали образы из меня, они создали и меня, ну, или пытались. И это ударило мне в голову. Моё ужасное тщеславие облегчало им задачу. Я был освобожден от всякой необходимости заниматься обыденными вещами. Не было нужды тратить деньги. Еда была всегда. Отказавшись от личной ответственности за себя, я впал в другую крайность. Я расхаживал в средневековом одеянии словно менестрель или паж. Отправляясь на прогулку вечером, хотя и на лондонские улицы, я прокручивал в голове мир этого дома. Для Чарльза я представал живой реальностью его причудливых снов, причем всегда обнаженной. Он всё время разговаривал со мной, объясняя, что именно я представляю. Он много говорил о Византии и о «таинственной дороге, ведущей во внутренний мир». Его голос мурлыкал, пока его кисть рисовала. Он говорил о Душе и белых азалиях. Он сказал: «Лишь немногие вещи естественны. Реальность кроется только в мечтах», и добавил: «Дорога излишеств ведет во дворец мудрости» — но Блейк (английский поэт, художник и гравёр) сказал это первым, а я в то время ещё не слышал о Бодлере. Было жутковато погружаться в фантастическое и говорить, что ты его воплощаешь. Иногда я уходил от него, чувствуя себя человеком, переусердствовавшим с патокой. Морис являлся противоядием. Позировать для него Парсифаля меня устраивало больше всего. Чарльз сказал, что Морис старомоден. Он сказал, что мир приближается к новому странному разочарованию, а настоящие цветы и честные рыцари уже устарели. С Морисом мы говорили о Святом Граале, и о том, что жизнь — это путешествие. У него был талант заставлять меня задумываться, и когда я погружался в свои мысли, он улавливал выражение моего лица, так что в каком-то смысле я вообще не позировал. Это был мой портрет или то, как он видел Парсифаля — человека, полного надежд, тщеславного, печального и нуждающегося в совете. Парсифаль уверенно продолжал свои поиски, но помнил все свои грехи и впадал в уныние. То, что он встречал, яблони, добрую старушку, дом — всё превращалось в прах. Хуже того, золотой рыцарь, раскрывающий объятия Парсифалю, тоже обратился в прах, и Парсифаль в отчаянии почувствовал, что сам Святой Грааль рассыплется от его прикосновения. Отшельник сказал ему, что у него нет настоящего смирения, как у Галахада. Однажды утром, когда он рисовал меня, Морис небрежно бросил Кларе через плечо: — Кстати о Галахаде… Когда Элджи возвращается из Греции? Внезапно все, казалось, заговорили об Алджерноне, или «милом мальчике», как его называли. Он провел весну в поездке по Греции (в компании друга из Оксфорда), и поэтому было решено устроить вечером греческий банкет в его честь. Они обсуждали это у фонтана той ночью сонными голосами. Идеи, проникающие сквозь гашишные сны, были такими красочными и причудливыми, что я наполовину задумался, не забудут ли они их утром. Оказалось, что все мы должны нарядиться в классические греческие одежды. — Преимущество этого, — невнятно пробормотал Чарльз, — в том, что любой, кто чувствует, что его конечности неприглядны, может законно показаться изящно задрапированным! Как твои колени, Франклин? — Весьма хороши, Чарльз. Генералы Александра гордились бы такими коленями. А у тебя? — Думаю, я бы украсил маленькую тунику — какие мы, однако, все тщеславные! Морис? — Поверьте мне, я буду окутан приличной простыней. Я проведу утро, украшая её изящными узорами из плитки прихожей. — Парсифаль, конечно, может ходить голым. Ему нечего стыдиться, как мы все знаем. Чарльз нарисовал этого мальчика обнаженным со всех сторон. — Надеюсь, у меня есть выбор, — высокомерно заявил я. — О, да ладно, сейчас не время для скромности. Старики вроде нас обязаны ради хорошего вкуса прикрывать свой слегка выпирающий живот… — Франклин! Говори за себя, — запротестовал Чарльз. — …но ты должен порадовать нас своим юным совершенством. На банкетах юноши расхаживали совершенно голыми на радость поклонникам постарше. Ты видел горшки? Чарльз, он видел горшки? — Строуд, полагаю, они у тебя. Бедный мистер Строуд был вынужден отправиться на поиски. Я смутно гадал, что он принесет. Я почти ожидал услышать звон посуды, но на самом деле это оказалось стопкой картин, и мистер Строуд уселся рядом со мной очень близко, и дал мне взглянуть. Я был очарован. Это походило на порнографию мистера Скотта. Голых юношей там уж точно было в изобилии. Я определённо знал «Оду греческой вазе», но Китс (Джон Китс — поэт младшего поколения английских романтиков)? конечно же, не думал ни о чем подобном! Мальчики изгибались, все их закругления и гениталии были на виду, мальчиков преследовали, искушали и соблазняли. Мужчины постарше приносили им подарки, особенно петушков, и трогали их милые маленькие члены. Мальчики и мужчины целовались, пили вино и занимались всем остальным. И в самом деле, в одной сцене были показаны мужчины, выстроившиеся в очередь, чтобы по очереди! Они посмеялись над моей увлеченностью. — Посмотрите, как он очарован! Мы развращаем его? — Вы находите это шокирующим? — с тревогой спросил меня Строуд. — Нет, — пробормотал я, разгорячившись. Я почувствовал его растущий интерес, и его тело теперь касалось моего. Я немного отодвинулся. Картины меня возбудили. Я хотел лечь в постель и поласкать себя. — Как видишь, Парсифаль, хорошенький мальчик чувствовал себя как дома в своем праздничном костюме, — рассмеялся Франклин. — И с каким результатом! — недовольно заметил я, на что Чарльз живо ответствовал: — Пожалуйста, не притворяйся, что ты потрясен. Я никогда не имел удовольствия изображать кого-то настолько совершенно непринужденного в обнаженном виде, как ты. Ты был бы очаровательным мальчиком на банкете. — Там будут девушки, — сказал Морис. — Может быть, нам не следует слишком поощрять Невинную Развратность? — Все девушки видели его голым, — с легкостью пожал плечами Чарльз. — И я не припомню ни одного случая обморока. Кто-нибудь знает, — продолжил он, — нашел ли дорогой Элджи современную Грецию в чём-то таком же, как древняя? — Ах! — они многозначительно ухмыльнулись. — Он нашел современного Ганимеда (троянский юноша необыкновенной красоты, похищенный Зевсом и ставший виночерпием на Олимпе)? Нет, не слышал. Я ложился спать, терзаемый волнением, ужасно возбужденный образами милых греческих мальчиков и их смелых обольстителей, а также восхитительной перспективой Элджи. Утром Чарльз заставил меня позировать в помещении, в студии. Я выдавал себя за святого Себастьяна, которого все знали — изображал голого мальчика, корчащегося на дереве. Чарльз использовал бечевки, дабы удержать мои запястья на месте. Не думаю, что он пребывал в весёлом настроении, так как его разговоры всегда были слегка пикантными и провокационными. Он болтал о греческих вазах, которые я разглядывал прошлым вечером. У меня создалось ощущение, что он хотел, чтобы я прямо сказал то, что я чувствую под воздействием такого количества подробностей. Я задавался вопросом, почему мы не вышли в сад, где находились все остальные, а солнце собиралось погаснуть. Я стоял, прислонившись к дереву в своей наготе, руки мои находились над головой, я выгнул шею, глядя на небеса. Чарльз болтал о восточных краях, и о том, что жители жарких и знойных стран кажутся более склонными к естественным побуждениям, чем мы, обитатели вечно туманного острова. Я заерзал. Снаружи светило солнце. Без лишних слов, кроме звука быстрых шагов по лестнице, Элджи вошел в студию. Я бы узнал, кто он такой, даже без восторженных восклицаний Чарльза и его предложения руки. Что касается меня, я был так ошеломлен, будто крышу внезапно снесло. Алджернон был самым красивым существом, которое я когда-либо видел. Солнце просачивалось сквозь его тонкие светлые волосы. На нём был белый костюм изысканного покроя, белые перчатки, белые туфли и бледно-зеленый шелковый галстук на шее. Лицо его было безупречным, брови были светлыми и красиво очерченными (он выщипывал их), а губы — полными, чувствительными и совершенными. Он был одного со мной роста, худощавого телосложения. Я пытался освободиться от своих дурацких пут, когда Элджи приблизился, протягивая руку в перчатке для официального рукопожатия, и меня охватило смущение. За этим последовало ещё кое-что. — Чёрт возьми, — крикнул я Чарльзу. — Да вы освободите меня, а? Чарльз поднял брови и ухмыльнулся. — Алджернон, мой дорогой, это тот молодой Парсифаль, о котором ты уже слышал. В настоящее время Себастьян, как видишь. — Меня зовут Джекки Пирс, — прокричал я, болезненно дергая привязанными запястьями и злясь на себя за то, что меня вот так поймали, и на Чарльза, за то, что он это подстроил, и на Элджи, за то, что тот безупречен и лорд. С пунцовым лицом и униженный, я пожал руку Алджернону, а затем отстранился. У меня даже одежды в комнате не было. — Прошу меня простить, — пробормотал Чарльз, удаляясь без всякой видимой причины и оставляя нас одних. — Я так много о вас слышал, — пробормотал Алджернон с самым культурным акцентом высшего класса, заставившим меня мрачно осознать неодолимую пропасть между нами, ещё более очевидную из-за моих уличных завываний только что. Он деликатно рассмеялся. — Правда, ты какой-то не такой, каким я себе представлял. — Даже не начинайте говорить — я не смогу почувствовать себя хуже, чем уже есть, — простонал я. — О, пожалуйста, — вежливо произнес он. — В этом нет необходимости. Скажи мне, все эти картины твои? Он стал целеустремленно бродить вокруг полотен, многозначительно вглядываясь в них. — Ах, да, — нервно рассмеялся он. — Это же они, не так ли? Это же совершенно очевидно… Чарльз искал такого мальчика, как ты, с тех пор, как обнаружил Моро. Ты, должно быть, оказался ответом на его молитвы. — Кажется, да, — произнес я с несчастным видом, чувствуя что угодно, только не стиснутые на промежности руки, сгорбленные плечи и, осмелюсь сказать, подогнувшиеся ноги. — А кто ты здесь, на этом? — Ганимед, — пробормотал я. — Как мне подходит! — мягко сказал он. — Я недавно вернулся с Парнаса. Каким бы крестьянином я ни был, я не сообразил, что это гора, по которой ходят боги, да и флиртовать я не мог, чувствуя себя таким, каким был. — Оуу, — запричитал я, — он сделал это со мной нарочно. Нехорошо играть так с чувствами людей. Отвернувшись и вытерев нос кулаком, — я был полон таких изящных жестов, — спиной к Элджи, голова моя была полна страданий и уныния. — Ты прав, — сказал он, подходя и останавливаясь позади меня. — Это было подло. Полагаю, что это я частично виноват. Они все хотели, чтобы наша встреча прошла естественно и наедине. Меня, конечно, снедало любопытство. Я не подумал о твоих чувствах, и теперь мне стыдно. — Тут я ничем не могу вам помочь, — пожал я плечами. — Слушай. Я спущусь в сад, найду очаровательную деревенскую скамейку и подожду тебя. Одевайся и спускайся ко мне. Приходи быстрее. И он выскользнул из комнаты. Если бы на мне были ботинки, я бы пнул мольберт. Я пошел в свою комнату и, отбросив притворство средневековья и Парсифаля, надел обтягивающие зеленые вельветовые штаны и белую рубашку с открытым воротом. Я колебался, щурясь на себя в зеркало. Элджи был лордом и явно не для меня. Он был изысканным и источал благородство — я чертыхался и говорил банальности. А эти люди дразнили меня, подставляя вот так. Мне пришло в голову отказаться от всего этого, они не были людьми моего сорта. Что я вообще здесь делаю? Я ещё много чего думал в том же духе, пока шел в сад. Элджи был окружен девушками. Как и обещал, он сидел на скамейке, девушки в белом на траве требовали новостей о Греции, а вокруг были розы. Я хмуро уставился на него. Он встал, надел белую широкополую шляпу на свои белокурые кудри и проложил ко мне извилистую дорожку через девиц. Когда мы зашагали по янтарному гравию, он протянул мне белую розу. — Надеюсь, ты будешь на моей вечеринке? — ласково спросил он. — Да. — А кем придёшь? — Кем-то в простыне, — угрюмо пробормотал я. — О, да ладно, — упрекнул он. — Ты должен прийти духом! Я помогу тебе. — Я приду, как кто-то чистый, целомудренный, нравственный и одетый. — Хм, — улыбнулся он. — Вижу, это жест непокорности и дерзости! Я не ответил, а зашагал дальше, рассеяно вертя в руках розу. — Думаю, я пойду как король Бодлера, — сказал он, решив оставаться любезным. — Ты знаешь его стихотворения? — Нет. — Мне прочитать? — Что, всё? — Я прекрасно читаю. Меня приятно слушать. Достопочтенный Алджернон пустился в поэзию. Я не понял ни слова. Позже, когда я просмотрел стихотворение, то обнаружил, что оно было о короле дождливой страны, богатом, но беспомощном, молодом, но умирающем, ничто не могло развеселить его, никто не мог заставить его улыбнуться. Его ложе, теперь украшенное лилиями, — могила, в его жилах течет не кровь, а вода Леты. Все это я кропотливо изучил со словарем. — Что ты думаешь? — заявил он, завершив свое выступление. — Очень хорошо. — Ты не свободен в своих комплиментах, Парсифаль. — О, пожалуйста, не называй меня так, — пробормотал я. — Это кажется фальшивым. — Но я не могу называть тебя Джекки — не здесь! Это будет неправильно. Позволь мне называть тебя Парсифалем или даже Ганимедом, — добавил он с обаятельным видом. — Нет! — отрезал я. — Если ты так меня назовешь, мне придётся отбиваться от мистера Строуда, а он не нуждается ни в каком поощрении. Элджи выглядел задумчивым, и мы зашагали вверх по тропинке. — Сколько тебе лет? — спросил он. — Семнадцать. — Мне двадцать один. Школа и университет окончены, и весь мир — у моих ног. — Что ты собираешься делать? — Путешествовать и бездельничать. А в итоге — ферма. — Ферма? Я хихикнул. — Когда я говорю «ферма», я, конечно, не имею в виду «поднять лопату», — заявил он высокомерно. — Наше поместье находится в Бедфордшире. Землепользование — дело сложное. Между нами снова разверзлась пропасть. Минут двадцать он говорил со мной о проблемах управления землей. Я прислушивался, как прислушиваются к шелесту деревьев, слова казались мягким, размытым фоном. Мы остановились. Рядом с нами буйно росли алые маки. Я сорвал мак и вдел его ему в петлицу. Пятно цвета точно подошло. Он посмотрел на него, потом на меня, и я увидел, что его глаза были очаровательного и восхитительного зеленого цвета. — Будь там сегодня вечером, — пробормотал он, — одетым или нет. Затем он вышел из садовой двери и исчез. Я покинул опьяняющий сад и вошёл в дом. Там я съел кусок хлеба с сыром и налил себе из бутылки крепкий портер. Клара рисовала греческие узоры на листе бумаги. Она сказала, что я смогу получить пару ярдов, если захочу. Мы сидели за кухонным столом и рассматривали фотографии греческих костюмов. — Но что они носят под ними? Я поморщился. — Думаю, что-то вроде ткани, — с сомнением произнесла она, и мы начали хихикать. Но она была очень любезна, сказав, что сделает мне гирлянду, если я соберу цветы, но подожди до заката, сказала она, чтобы они долго держались. Она сказала, что, если я не возражаю против макияжа, он добавит приятный декадентский оттенок, а я тут же заверил её, что подобное не будет проблемой. Мы соорудили мне что-то вроде туники и нарисовали на ней греческую кайму. В сумерках я лишил сад ромашек. Взошла милая маленькая луна, и я почувствовал себя тайным служителем, произносящим заклинания. Из дома доносились приятные звуки готовящихся к чему-то людей: смех, перестук тарелок, откупоривание бутылок. Я сделал гирлянду из ромашек, которая позабавила меня своей необычайно девственной красотой, а что касается макияжа, я слегка подкрасил веки фиолетовым, а губы — темно-розовым блеском. — Как свежо и непорочно ты выглядишь, — заявил Чарльз, внимательно оглядывая меня с ног до головы. Комната наполнилась парнями и девушками в туниках, тогах, и развевающихся одеждах, ведущими точно такие же разговоры, как и в обычные ночи, самоуверенные и культурные. Они пили вино и шампанское, ели всевозможную шикарную пищу, не имевшую никакого отношения к берегам Эллады. Но фонтан был прекрасен, по его мраморным краям были разбросаны лепестки роз, а над садом сияла луна. Алджернон припозднился. На нём был длинный павлинье-голубой плащ, и он скользил среди гостей, очень любезно принимая комплименты. Каждый хотел сказать, как рад, что он вернулся, и как им всем не терпится услышать всё о Греции. Вечеринка была в его честь, его постоянно окружали доброжелатели и много раз пили за его здоровье, а он пил за наше. Когда я уже принялся гадать, не приснился ли мне его настойчивый голос, просивший меня быть здесь, он подплыл ко мне и поднял свой стакан. — Ты ещё не навеселе? — спросил он. — Не думаю, что так. — А я… немного, — произнёс он, блестя глазами. — Алджернон! — ахнул я. — Что у тебя под плащом? — Не очень много, — усмехнулся он. Я впервые видел его широкую улыбку — он, как правило, принимал позу томной чувственности. Он откинул плащ, показывая мне. Я жадно уставился на него. На нём был длинный широкий пояс, располагавшийся низко на бедрах и чуть выше промежности. Пояс был расшит голубыми камнями в тон плащу, и я окаменел от ужаса, что они настоящие. И это всё, что на нём было! Виднелась стройная обнаженная грудь, милый живот и бедра. Я видел пушок маленьких светлых волосков на его ногах. У меня перехватило дыхание от увиденного. Я снова поднял глаза на лицо Элджи, и наши полные похоти глаза встретились. — Я красив, не так ли? — спросил он. — Да, — сглотнул я. — Ты тоже… Ромашки, такие невинные, макияж, такой соблазнительный, выдающий ложь ромашек. Если бы я сказал тебе: «Пойдём в сад», ты бы торжественно поклялся не шутить о черной летучей мыши в ночи? — Да, исключительно торжественно, — произнёс я мрачным тоном. Элджи хихикнул и протянул мне руку. — Элджи, это разумно? — я колебался. — Ведь люди увидят, как мы уходим? — Знаешь, — сказал он серьезно, — я почти уверен, что это и было причиной вечеринки. С легким трепетом я взял Элджи за руку, и мы вышли в сад. Он привел меня в темное укромное место за сараем для инструментов! Над нашими головами висела решетка, увитая жимолостью. — Боюсь, что ночью всё это лишь сон, — успокаивающе пробормотал Элджи. — Слишком льстиво и мило, чтобы оказаться настоящим, — добавил он. — Ты и вполовину не хвастун, Элджи, — заметил я. Элджи просто глянул на меня, и внезапно мы обнаружили, что целуемся. Ослабев от восторга, я прижался к нему, просовывая руки под его плащ, чтобы сомкнуть их на теплой плоти его спины. Я попробовал на вкус мягкие тонкие пряди его золотистых волос и вдохнул их сладкий аромат. Мы оба вздохнули. В конце концов он сказал: — Ты не такой, как я себе представлял. Но это очень особенное. Ты будешь любить меня, как ты думаешь? — Я буду, да. Я уже люблю. Я тебя люблю! — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Элджи, я никогда никому не говорил это прямо… с тех пор… как был маленьким. — Нет, никто и никогда не говорит это многим людям. Он невесомо обнял меня. — Давай не будем впадать в болезненность и меланхолию. У меня есть идея! Мы сделаем подношение. Давай, помоги мне нарвать цветов. — Цветы, Элджи? Зачем? — Делай, как тебе говорят. Разве мои годы самодержавной аристократии ничего не значат? — Какие цветы? — Любые — розы были бы хороши, но они колючие. Та, что я дал тебе ранее, заставила меня истекать кровью. — О! — вздохнул я. — Мне жаль. — Неплохо, — промурлыкал он. — Просто сделай небольшой букет. При свете луны мы собирали цветы и смеялись, встречая опасности, которые не предвидится днем, — заросли ежевики, трости, маленькую лопатку. — Франклин утром нас убьет, — пробормотал я, дергая маки. — Ерунда, цветы существуют только для удовольствия человека. — И для пчел, — серьезно добавил я. — Ах да, и для пчел. И бабочек. — И насекомых, и слизней. Нужно быть справедливым. — Слизни! Должны ли мы им? Мы привели себя в прежний приличный вид и вошли в дом через кухонную дверь, направившись в холл. Я подумал, что идея Элджи была красивой: мы возложили наши цветы к ногам статуи Антиноя — множество лепестков роз, жимолости, маргариток, маков и лилий, — а затем опустились на колени, в восторге от того, что делаем что-то настолько совершенное. Наши глаза сверкали вновь обретенной любовью и детским восторгом от церемонии. Мы держались за руки, смотря на великолепную обнаженную фигуру, и улыбались в счастливом предвкушении. — О, Антиной, — произнёс Элджи, — прекрасный мальчик, возлюбленный императора, тебе мы посвящаем нашу вновь обретенную любовь! — Аминь, — согласился я, и Элджи, рассмеявшись, обнял меня. — Я подумал, что мы могли бы переспать, — предложил он. Антиной, возможно, не был лучшим из тех, кому стоило молиться — разве удалось ему разделить счастливую старость с Адрианом? — как и то, что Элджи требовалось выпить для храбрости. Всё это не приходило мне в голову в ту ночь, с чего бы? Когда мы стояли на коленях среди лепестков роз перед Антиноем, держась за руки, я был совершенно счастлив.