Туманы Лондона

      Осмелев, я отвез Элджи в Спиталфилдс. Моя любовь к Элджи была похожа на питье из волшебного фонтана. Требуется всё больше и больше, не терпится вернуться к нему, но нет возможности доверять свидетельствам своих чувств. Неужели всё действительно было настолько прекрасно как запомнилось? Ни один из нас никогда раньше не испытывал поразительного восторга любить и желать кого-то, кто отвечает на любовь с таким же пылом и рвением. Иногда мы боялись, что это всего лишь зеркальное отражение, и мы просто любили красоту в себе. Я начал не доверять атмосфере этого места, боялся, что мы стали нереальными. Мне всегда было страшно заниматься любовью в идеальных местах. Это напоминало те сказки, когда дворец исчезает, а мечтатель остается в одиночестве на унылом склоне холма. Я обнаружил, что заколдованная гирляндами из ромашек поляна — опасное место. Как нам покинуть воздушные края и спуститься на землю? Поэтому я повёл Элджи на прогулку по улицам моего детства. Мы проехали на извозчике через весь город и вышли в Олдгейте. Поездка в экипаже с Элджи было одним из самых прекрасных событий в моей жизни. Экипаж был блестяще-черный, как атласные бока хорошей лошади. В тени мы держались за руки, наши ноги соприкасались от щиколоток до бёдер, мой черный бархатный жакет контрастировал с его изысканным костюмом. — Я люблю тебя, — сказал я. — Я люблю тебя, — в унисон ответил он. Неудивительно, что я всегда обожал кэбы. Может ли когда-нибудь повториться подобное совершенство? Был ли я на вершине своей жизни? Неужели с этого момента всё пойдёт под откос? Я показал Элджи дом, в котором вырос. Он выглядел ужасно, улица была ещё уже, чем я помнил. Это было как раз то противоядие, которое мне требовалось от дома в Кенсингтоне. Тут должно быть по-настоящему, чтобы прийти сюда с Элджи. Эти места никто не выдумывал. Он оставался отстраненным и вежливым. Он определенно ненавидел всё это дело. Иногда он подносил платок к носу, осторожно обходя грязь на улице. За нами пошли дети, и я дал им монетки. Мы подошли к дому, где раньше жил Гарри, я знал, что Элджи никогда в жизни не бывал в чём-то подобном. Я бы дважды подумал о том, чтобы привести его туда ночью. Он был таким золотистым, он выглядел таким богатым. Я представил себе, как защищаю его от грабителей. Я бы убил, чтобы спасти его, подумал я. Я понял, что для него этот опыт был шоком. Должно быть, он чувствовал себя осквернённым. Он никогда не видел таких улиц, как Лейн. Я сочувствовал его усилиям не ранить меня своим отвращением и не казаться чувствующим тошноту и отторжение. Вот так я столкнулся с разницей между Элджи и мной. Поскольку я хотел, чтобы наша любовь основывалась на реальности, я заставил Элджи пройти через Спиталфилдс и на то место, откуда я вышел. Но он так и не осмелился ответить на приветствие. Элджи никогда не подпускал меня близко к своей семье. Вероятно, это делалось ради того, чтобы избавить меня от дискомфорта, а не потому, что он стыдился меня, но факт оставался фактом — Элджи знал, что я не подходящий. — Отлично! — торжествующе произнёс Элджи. — Ты показал мне Ист-Энд, теперь можешь повести меня в мюзик-холл. Это то, чего я никогда не делал. Мы так и поступили. Это было примерно так же успешно, как и концерты. Меня удивило, что Элджи не знает слов даже самых известных песен, так что из вежливости я тоже не стал подпевать. Тем не менее, таким образом упускается нечто важное, странно не петь, не орать и не топать ногами. Не могу сказать, что мне понравился мюзик-холл в компании Элджи, показалось грубее, чем обычно. Я увидел знакомое выражение легкого отвращения на его губах, сдерживаемое той же неподвижной улыбкой, которую он демонстрировал, разливая суп моим еженедельным беднякам. Я криво улыбнулся, как он улыбался мне в опере. Но потом смутился, фыркнув на грубую шутку со сцены, и вздрогнул, заметив, что Элджи не смеется. С некоторым облегчением я увидел, что следующей будет сентиментальная песня. Когда я бывал там раньше с Сэмом и Лео, мы подпевали в пивном унисоне, но Элджи вел себя так, будто он ангел Гавриил, спустившийся на землю не в том месте. Я испытал только облегчение, когда мы ушли. Мы возвращались в Кенсингтон на извозчике в теплой летней темноте. Когда мы вошли через садовую дверь, Элджи задержал меня там, где парили павлиньи перья, и пощекотал одним из них мое лицо. Он сорвал перо с веревки. Я ахнул: «Вандал!» Он хихикнул. — Мы поднимемся в твою комнатку, — сказал он, — и я сниму с тебя всю одежду и защекочу тебя всего этим павлиньем пером. Я превращу тебя в истерическое желе. Хихикать над той непристойностью, которую мы слышали сегодня вечером, будет ничто по сравнению с тем, как ты поведешь себя, когда я с тобой закончу. Ты обычный, ты такой. Ты оборванец, Джекки Пирс, и все мои попытки воспитать тебя провалились. Он крепко прижал меня к себе: — Но я люблю тебя, — сказал он. На следующий день мистер Строуд зашел на кухню, где я варил картофельный суп для нуждающихся и затаился. Забавны люди, которые прячутся. Они возятся, поднимают вещи, бросают их, ерзают. Он даже завёл разговор о теплицах. — Я думаю, это прекрасно, то, что ты делаешь для бедных! — вдруг выпалил он. — О нет, — настаивал я, — это капля в море. Я почти дословно пересказал то, что мистер Пирсон сказал нам тогда в церкви: об оборванцах на улицах и переулках нашего города, и о том, что если мы отдадим всё, то и этого будет недостаточно. Мистер Строуд уставился на меня, и мои слова прошли мимо него. — Ты и Алджернон… — начал он. — Да? — спросил я колюще. — Я тоже, как вы знаете… — продолжил он, суетливо вертя в руках вилку, — и мне никогда не было легко… ужасное бремя… Я подумал, не мог бы ты, Парсифаль, помочь мне облегчить его… — Хм, что вы имеете в виду? — наивно спросил я. — О, ну же, не мучай. Ты должен понимать, что я очень хотел бы узнать тебя лучше. Ты очень красивый мальчик. — Спасибо, — вежливо сказал я. — Есть ли шанс? Сможешь ли ты полюбить меня? — Простите, мистер Строуд. Я ценю ваш комплимент. — О, пожалуйста, не отказывай мне сразу. Потрать немного времени, обдумай это. — Видите ли, я люблю Элджи, — гордо произнёс я. — Когда ты влюблен, ты просто хочешь любимого. — Чудно, — сказал он с кривой улыбкой. — Хорошо. Я признаю, что ты не смог бы полюбить меня. Но, конечно же, ты мог бы заставить себя… только иногда… — Нет, я хочу быть верным. — А если я предложу тебе денег? Изменит ли это твоё мнение? — Это было бы худшим из того, что вы можете сделать, — сухо сказал я. — Что вы обо мне думаете, что я уличный мальчишка? — Нет, я не хочу тебя оскорбить. Я просто очень хочу тебя. — Очень мило с вашей стороны, мистер, но нет. — Гинея? — он искушал меня, и мое сердце ожесточилось. — Нет, и это окончательно. Помешивая суп, я размышлял о том, что радость не быть шлюхой заключается в том, что ты можешь позволить себе роскошь сказать «нет». Я наслаждался этим моментом. Когда мой кот съел ворону, я понял, что перестал быть желанным гостем в доме в Кенсингтоне. Я должен объяснить, как у меня вообще появился кот, не говоря уже о коте, оставившем такой след в художественном сообществе. Это произошло в результате одной катастрофической ночи, когда мы с Элджи пошли на мистера Генри Ирвинга в театр «Лицей» и, возвращаясь домой, столкнулись с неприятностями. Вечер начинался так красиво. В одолженном у Элджи костюме я встретил его на Трафальгарской площади. Несмотря на то, что костюм казался мне тесноватым, он был очень элегантен, и я очень нравился в нём себе. Он был бледно-коричневым, с жилетом цвета буйволовой кожи в тон и коричневым шелковым галстуком; единственная странность — на мне этот костюм выглядел совсем иначе, чем на Элджи. Разве не говорят, что красивые перья не делают птицу красивой? Я не знаю, было ли дело в моей походке, в моих длинных огненно-красных волосах, в моей дерзкой позе или в моей потной неудобной шее, которая извивалась, как злодей в колодках, но я больше походил на «разбухшего донжуана», чем на аристократа. Тем не менее, я действительно представлял собой прекрасное зрелище, очень эффектное, и, прислонившись ко льву в ожидании Элджи, я чувствовал себе весьма довольным. Как обычно, увидев, как он идет ко мне, я ощутил боль от того, что не могу подбежать к нему и поцеловать. Наши взгляды встретились, и я понял, что он чувствует то же самое. Элджи мрачно произнёс: — О, мальчик с девственными глазами, я ищу тебя, но ты не слушаешь, не знаешь, что ты возничий моей души. — Затем он добавил: — Хочешь послушать, как я скажу это по-гречески? — Да, пожалуйста, — произнёс я с обожанием. Он ласково нахмурился, сосредоточился и произнес несколько слов. Я ухмыльнулся. — Разве ты не понимаешь, что тебе не нужно так сильно напрягаться? Я не пойму ни слова. Однако в тот вечер я ощутил душевную близость. В Шекспире мы нашли общий язык и пребывали в восторге. Мы были очарованы мистером Ирвингом, который был всем присутствующим, с захватывающим мелодичным голосом, от которого по спине пробегала дрожь. Перенесенные в другой мир, я думаю, мы на мгновение позабыли об окружающем и, выходя из театра, я вдруг заморгал и неловко рассмеялся. — Эй, только не сюда, это же Боу-стрит. — О, неужели? — безучастно спросил Элджи. В толкотне толпы нас несло как по течению. Повсюду царила суматоха, джентльмены подзывали кэбы, тротуары были забиты людьми. Быстро придя в себя, я уставился на свое окружение, на улицы вокруг Ковент-Гарден, всего в нескольких минутах ходьбы от моей маленькой комнаты у миссис Доусон. В этот момент до меня донесся знакомый голос. — Джекки Пирс! А где твоя урна? Кэролайн! Она была там с кучей своих приятельниц, выпрашивая билеты в театр под фонарём. Я почувствовал ярость. Мои чувства при виде неё оказались прежде всего ужасом, потому что я был с Элджи, но эта недостойная реакция быстро сменилась откровенным удовольствием от того, что я снова увидел её. Неподдельный восторг узнавания пробежал между нами. Она была хорошей подругой. — Ты подождёшь меня? — прошептал я Элджи. Он кивнул, и я подбежал к Кэролайн. Через несколько минут мы перешли к дружеской беседе, весело сплетничая, она громко хохотала, уперев руки в бока, а длинные веерообразные серьги колыхались под окрашенными кудрями. Потом одна из девушек простонала: «О-хо-хо: труппа!» Позади меня, незамеченными, неторопливо подошли двое «крашеров». — Расходитесь, дамы, — услышал я, — ну-ка, расходитесь. Внезапно я ощутил, как меня схватили за ухо — за ухо! Эти грязные пальцы развернули меня, используя мое ухо как ручку, пока я не оказался лицом к лицу с ухмыляющейся рожей. — Джек Пирс, какая встреча! — просиял он. — Мы снова возвращаемся к нашим старым трюкам, не так ли? Мы надеялись, что видели вас в последний раз! — Убери от меня свои чертовы руки! Я задохнулся, побелев от ярости. Естественно, он обиделся на это и не отпустил меня, а немного подергал за ухо мою голову. Он был одним из полицейских, которые привезли меня с купания в Серпентине с ребятами Алфи. Мне просто не повезло, что он так хорошо меня запомнил! — Ах, оставьте его! — заплакала Кэролайн. — Он даже не работает. Он просто болтал с нами. Он сейчас всё это бросил. Перестань к нему приставать, большой урод! — Всё бросил? — переспросил он пренебрежительно. — Его ждет джентльмен! К моему ужасу, они все повернулись и посмотрели на Элджи. Я сильно ударил констебля по лодыжке и вырвался из его хватки. — Беги! — выдохнул я Элджи, толкнув его, и мы оба помчались по улице. Они не последовали за мной, но державшая меня свинья выкрикнул звонким саркастическим тоном: «Спокойной ночи, джентльмены!» Как только мы благополучно миновали грязный переулок, я, упершись рукой в стену, уткнулся в неё лицом и разрыдался. Мне было так стыдно, я был смущен и сердит из-за того, что втянул Элджи в такую безвкусную стычку. Запыхавшись от бега, Элджи стоял позади, неуверенно похлопывая меня по плечам. — Не надо, — говорил он, — о, пожалуйста, не надо. — Теперь ты многое увидел, — я содрогнулся. — Теперь ты всё это видел. Я никогда не говорил тебе, не так ли, что я был известен полиции? — Ой, да ладно, — взмолился он. — Давай найдем кэб. Я отвезу тебя домой. — Я не гожусь для того, чтобы возвращаться с тобой домой, оставь меня там, где мне самое место, — рыдал я. Именно тогда я впервые почувствовал, как о мои ноги трется кошка. Я отбросил её. Она мяукнула и вернулась. — Ты не можешь оставаться здесь всю ночь, — рассудительно сказал Элджи. — Могу — это мои улицы. Я такой же уличный мальчишка, как этот чертов кот. Похоже, я никогда не смогу стряхнуть с себя прошлое — похоже, мне просто не позволят это сделать. — О, прекрати это театральное представление, — рявкнул Элджи. Я встал на колени и погладил кота. Чёрт возьми, он был таким худым. Когда он в последний раз ел, бедняга? Он начал мурлыкать ужасно хриплым голосом. Я чувствовал себя опустошенным и одиноким. Я понимал, что Элджи отдалился и не может утешить меня из-за собственного шокового состояния. Я понимал, что он хочет вернуться домой, принять ванну и вымыть голову — всё то, что он делал, когда вторгалась реальность, — и что ему нужна была уверенность своего дома, защита принадлежащей ему собственности. У него было всё, на что можно было опереться, у меня же не было ничего. Вот почему я взял кота домой. Я думал, что с этим котом у меня больше общего, чем с Элджи. По крайней мере, я мог прилично кормить его. Я медленно поднялся, прижимая к себе кота, одна из моих слез плюхнулась на его облезлую шерсть. — Фу, положи, — скривился Элджи. — Я несу его домой, — пробормотал я. — Он может быть заразным, — заверил он меня. — Мне всё равно. Он одинокий. — Откуда ты знаешь? У кошек нет чувств. — Я чувствую. Я чувствую, что он одинок. — Ну, это твои проблемы, — пожал он плечами. У меня болела мочка уха. Я чувствовал себя совершенно несчастным. — Да, верно, пошли домой, — сказал я. Я был удивлен, когда кот устроился у меня на руках. Он вцепился мне в плечо, его вызывающее мурлыканье слушалось почти у моего уха, когти вцепились в ткань костюма. Он произвел на меня впечатление тем, как приспособился к обстоятельствам. Какой подлый маленький оппортунист! Элджи поймал нам кэб и посмеялся надо мной за болтовню с котом. — Кто это поедет в коляске? Кто посмотрит на мир? Кто поедет в Кенсингтон? — ворковал я, обнимая кота. — Я назову его Траммер, — добавил я. — Оу? — произнёс Элджи, изогнув изящные брови. — Это слово означает три пенса. Это уличное слово. — Джекки, послушай… случившееся не имеет никакого значения. Знаешь ли, ты не должен занимать такую агрессивную позицию. — Что? — Ну эту: «я из простого народа». Ты можете говорить и вести себя совершенно цивилизованно, когда хочешь. Я знаю, это было неприятно, тот глупый полицейский, но это просто глупый инцидент, и теперь всё кончено. Больше туда не поедем. — Элджи! — взвыл я. — Это единственное место, где нам обоим было комфортно. Нам там понравилось. Мы не должны пугаться. — Мы не можем идти на такой риск только ради того, чтобы посмотреть спектакль. — Какой риск? Меня не арестовали. Нам просто нужно бежать, если мы увидим полицейского, вот и всё. Жалко, если мы позволим «крашерам» помешать нам наслаждаться вечером в театре, а нам это действительно понравилось, нам обоим. — Я знаю. Но мне было неприятно видеть тебя в объятиях полицейского, это было так унизительно. А ещё, — добавил он приглушенным тоном, — кто-то, кого я знаю, может выйти из театра и увидеть, что происходит. Я не могу так рисковать. Траммер обладал всей грацией и обаянием бездомного кота, и соответствующими обходительными манерами. Он мочился на кафель в холле и часами изобретательно подстерегал золотых восточных рыбок в мраморном фонтане. Все его возненавидели. Он даже не был средневековым. Он не подходил никакому образу. Ловил птиц в саду и катался по рассаде; выковыривал траву и копал ямки под мятой. Он приносил свою полудохлую добычу в дом и оставлял её на индийских коврах. Чарльз включил несколько образцов в свои картины распада и мрака в качестве символов. Я втайне радовался каждому новому его преступлению. Я начал находить художников претенциозными и аморальными. Траммер делал то, что хотелось делать мне самому. Ну, может быть, не приносить покалеченные трупы, но я был бы не против небрежно опрокинуть пару ваз или поймать золотую рыбку. Даже помочиться на плитку, теперь я задумался и об этом… Через пару дней объявился Элджи, раскаявшийся и любящий. Он вручил мне маленькую коробочку, подарок. Внутри было кольцо с аметистом в золотой оправе. Я был в восторге. Конечно, оно подошло, Элджи воспользовался своими пальцами в качестве образца. — Ты останешься сегодня вечером? — спросил я. — Да. И у меня есть идея, которую я хочу предложить себе. Ты должен сказать мне, что думаешь. Когда я размышляю об этом сейчас, идея Элджи о том, что мы должны вместе поехать в Париж, кажется мне самой безумной идеей, которую я когда-либо слышал. Парень из Олдгейта, чей опыт путешествий был самым мрачным в Хартфордшире и чьё знание французского языка могло уместиться на почтовой марке, собрался жить в Париже — идея довольно странная. И всё же, да поможет мне бог, я позволил ему убедить меня, ибо верил, что это возможно. Это даже казалось логичным. Англия, то есть Лондон, сказал он, не место для двух влюбленных, двух мужчин из разных сословий. Мы не могли вписаться в мир друг друга, и поэтому нам придётся поехать туда, где мы сможем создать свой собственный мир. Среди английских Урнингов было обычной практикой отправляться на континент. Там всё по-другому. В Париже мы бы гуляли по улицам, позволяя нашей любви нежно расцветать. Художники заявили, что это очаровательная идея, и как это похоже на Элджи — придумать такое красивое решение. Если у меня и были опасения, то они потонули в реке наслаждений, которые, казалось, находились в пределах моей досягаемости. Внезапно все заговорили об октябре в Париже, о высоких красивых домах, зеленых ставнях, кадках с цветами на улице, оконных ящиках с розовыми геранями, уличных кафе, где можно сидеть и потягивать напиток грёз. Мне даже не было нужды знать французский, так мне сказали. Все культурные интеллигентные люди говорили на английском; кроме того, Элджи бегло говорил на нём. — Но что мы будем делать? — спросил я. — Мы будем, — ответил он. Всем вокруг было очевидно, что моя полезность для художников почти исчерпала себя. Студия была полна парней с каштановыми волосами во всех мыслимых позах и легендах. Они корчились у колонн, лежали в экзотической наготе, подносили Зевсу чаши; они лежали израненными возле фонтанов, касаясь бледными руками роз и шиповника; они держали мечи, лезвия которых целовали в искренности святых намерений. Картине Парсифаля и Галахада требовались лишь последние штрихи к плющу. Именно на этом этапе Траммер, наконец, достиг своей цели и опрокинул клетку, в которой держали ворону. Дверца распахнулась, но несчастное существо оказалось в ловушке и, несомненно, оглушенным. Результат оказался настолько ужасен, что я не стану его описывать, но отныне к присутствию Траммера относились с леденящим душу негодованием, и, как следствие, я тоже оказался под ударом. Говорят, всему своё время, и лето подходило к концу. И вот мы составили наши планы на Париж. Клара, самая практичная из нас, сидела со мной на кухне и помогала учить французские фразы по книжке. — Мсье, я не хочу этого вина. Пожалуйста, уберите его. Где станция? Я потерялся. Вот мой багаж. Это мой отель. Я англичанин. Элджи был доволен, но настроен скептически, бессовестно дразня меня. Он обнял меня и захихикал Кларе: — Где моя гостиница? Я заблудился, но, — и он указал на меня, — вот мой багаж! Мы решили, что, путешествуя, я буду носить его бледно-коричневый костюм. Кроме моих личных вещей, я ничего не возьму. В Париже он купит мне всю одежду, в которой я буду нуждаться, в модном там стиле. Сначала мы остановимся в гостинице, в отдельных номерах, а потом станем искать квартиру. Он покажет мне прелести Парижа, и мы посвятим занятиям любовью часы. Эта часть нашей жизни никогда не надоедала. Если у меня когда-либо были сомнения в разумности нашего предприятия, то я потерял их, когда мы лежали в объятиях друг друга. — Парсифаль, — сказал Элджи, — ты научил меня любить, до тебя у меня никогда не было этого дара. Элджи ничего не хотел слышать о том, чтобы я пожертвовал на это предприятие из своих сбережений, и поэтому, охваченный торжеством жертвенности, я взял то, что осталось от моих соверенов, и передал их все в руки квакера с севера, собирающего средства для спасения бедных мальчиков от падения в яму. Это доставило мне настоящее удовольствие от того, что я был таким щедрым. К тому времени мы все воспринимали Париж как должное. Но Элджи снились плохие сны. Я слышал, как он хныкал во сне словно маленький мальчик. Я вспомнил, что он рассказывал мне о своем детстве: «Я всего боялся», — и я обнимал его и крепко прижимал к себе. — Мне что-то приснилось? — Да, милый, но теперь все кончено. Я рядом. — Меня знобит. — Ложись рядом со мной, я согрею тебя. — Я так испугался. — Я позабочусь о тебе, теперь у тебя есть я. Нет ничего, с чем мы не сможем справиться. — …так угрожает… приближается… — он вздрогнул. — Раньше мне тоже снились плохие сны. — Тебе, Парсифаль? Ты выглядишь таким сильным. — Нет. Я просыпался, дрожа. Половина полиции и тюремной службы гонялись за мной с руками больше, чем кочан капусты. Меня с криками прижимали к стене. Я знаю о плохих снах. — Прости, что я так слаб. — Я буду сильным ради тебя, — пообещал я, — Я буду отбиваться от них. — Как прекратились твои плохие сны? — Мои прекратились, когда я стал спать в объятиях того, кого люблю. — Почему у меня не так? — он вздрогнул, слезы выступили на его щеках. — Почему у меня не получается? Я просто крепко обнял его и ещё сильнее поцеловал. Теперь я вижу то, чего не мог видеть тогда. Его плохие сны были вызваны мной. Они не прекращались потому, что он был рядом со мной и лежал в моих руках. Он продолжил планировать нашу поездку в Париж, забронировал места на поезд, корабль, номера в гостинице, и всё это время пребывал в паническом ужасе и страхе. Мои плохие сны были вызваны страхами, которые миновали, и поэтому любовь смогла их успокоить. Но мечты Элджи были о будущем — нашем будущем, обязательствах, которые он боялся брать на себя. Я почти не видел Элджи в течение недели перед нашим отъездом. Ему нужно было сделать свои собственные приготовления, повидаться с людьми. Что касается меня, то я собрал все свои дорогие вещи и отнес их к Кэролайн: картины, украшения, одежду и книги, а также различные мои портреты, написанные художниками; мое маленькое качающееся зеркальце, зимние ботинки и, конечно же, Траммера в закрытой корзинке. Франклин подарил мне фарфоровую чашку, что было очень благородно с его стороны, учитывая, каким я был мещанином. Клара подарила мне несколько керамических тарелок, а Чарльз — копию портрета Суинберна (Algernon Charles Swinburne / Алджернон Чарлз Суинберн, 1837-1909, английский поэт). Я также захватил павлинье перо, которым Элджи выполнил свое чудесное эротическое обещание защекотать меня всего, и множество засушенных ромашек из сада — по сентиментальным причинам. — Не беспокойся ни о чем, — весело сказала Кэролайн. — Я сохраню твои вещи, и ты сможешь послать за ними, когда будешь готов. Дай мне знать, как у тебя пойдут дела. Ой! Я так завидую тебе, Джекки. Это твой шанс в жизни! И она подробно рассказала, что я могу привезти ей из Парижа. Мне понадобилась бы пара сундуков! Художники устроили хорошее проводы, угостив меня превосходным ужином накануне вечером с большим количеством вина. Стоял конец сентября — время, которое мы выбрали для нашего полета в новую жизнь, и я должен был встретить Элджи на вокзале Виктория, где нам требовалось сесть на поезд до парома. Ненавижу этот вокзал больше, чем любое другое место в Лондоне, кроме исправительного учреждения. Это очень людное место, в котором можно потеряться. Я пробыл там несколько часов. Отправилось несколько поездов. Я понял, что все детали вокзала запечатлелись в моем видении — ряды вагонов у большого арочного фасада, столовая и буфет, табличка с надписью: «Поезда главной линии», железные конструкции крыши, запах сажи. Пар вздымался облаками, полностью скрывая поезда, заставлял кашлять. Каждый раз, когда прояснялось, мой романтический разум ожидал, что Элджи будет стоять там, как ангел, несущий мне освобождение и паспорт на небеса. Я, должно быть, выпил дюжину чашек чая из передвижного киоска Общества трезвости, и дама дала мне буклет, чтобы я прочитал его для успокоения души. Сначала я искренне верил, что той ночью буду спать в Париже в объятиях своего златовласого возлюбленного, что мы будем гулять вдоль Сены и встречать октябрь на склонах Монмартра. Я не позволял истине открыться мне, пока долгие мрачные часы не сделали это неизбежным. Пока был другой поезд, я ещё надеялся. Никому не пожелаю такого дня, какой провел на вокзале Виктория. Уже стемнело, когда меня нашел разносчик телеграмм и вручил записку. В ней просто говорилось: «Я не могу пройти через это. Ради нас обоих. Прости меня». И самое безумное, что моей первой реакцией стала безмерная жалость к нему, потому что у него снова не выдержали нервы, и потому что он по-прежнему был испуганным мальчиком, лежащим и дрожащим в темноте. Я знал, что он страдал, когда писал эту записку, что он провел день так же мучительно, как и я. Я не забыл дать мальчику чаевые, он вообще был хорош собой. Я испытал огромное облегчение, когда у меня появилась причина покинуть эту станцию. Я взял кэб до моста Блэкфрайерс, и по мере того, как продолжалось поездка, я начинал чувствовать боль во всем теле, от груди до внутренностей, и очень острую в области сердца. Когда извозчик высадил меня, я прошёл половину моста и с размаху бросил в черные воды реки «Полезные слова и фразы для путешественника во Франции». Боль усилилась, и я подумал, не голоден ли я. Мысль о том, чтобы самому запихивать в себя еду, вызывала у меня тошноту. Более того, мне негде было спать, а наступала ночь. К тому же у меня не было денег, но я бы скорее умер, чем вернулся в Кенсингтон. На мгновение задумался о Кэролайн, но мой разум просто оцепенел. Отвержение, которое я пережил, настолько подкосило меня, что я ощутил себя по другую сторону пропасти от всех человеческих контактов. Я прошел Ладгейт и направился к Холборну.