Лейтенантская дочка

Монотонно жужжащий рой зеленых мух. Соня смотрит прямо перед собой не в силах пошевелиться — под ногами вырыт ров, заполненный до краев разлагающимися уже не одну неделю трупами рогатого скота — свиньи, овцы, коровы, всё смешалось в одну зловонную кучу. Соня видит в мельчайших подробностях, как гной сочится из струпьев, вытекая густой кашицей. Непомерно длинные языки вывалены наружу, сплетаются воедино, образуя подобие крысиного короля. Куда бежать? Соня едва не оскальзывается, когда при резком повороте назад натыкается на ржавый забор, сплошь утыканный насаженными на него головами белых коз. Глаза с горизонтальными зрачками уже давно вытекли, капают наземь. Из ноздрей нескончаемо лезут жирные белые опарыши, падая Соне на ботинки. Она заперта. Рыхлая земля под ногами обваливается в один миг, и вот Соня слишком медленно летит вниз, утопая в склизких тушах, чувствуя, как гной затекает под ногти, забивается в нос. Взгляд встречается с глазами огромного черного барана с обломанными рогами, и внезапно тот открывает смердящую пасть, зубы сыплются один за другим ей на грудь. Мне пришлось похоронить их заживо, они гноятся там, ты знаешь, каково мне?! Соня вскочила с кровати, сжимая в трясущихся руках одеяло. Холодный пот стекает по лбу ручьем, и она могла поклясться, что чувствует каждую капельку. Перед глазами застыли ужасные картины, пришедшие к ней во сне, и Соне оставалось только проводить холодными ладонями по онемевшему от ужаса лицу. Вот уже второй раз за неделю ей приходилось просыпаться посреди ночи и жадно ловить ртом воздух, стараясь отогнать прочь эти кошмарные видения. По спине пронесся табун мурашек, и в темноте Соне на секунду померещилось, что по ней ползет целое полчище сороконожек. Тысячи лап щекочут ступни, царапают ноги, щипают бока. — Уйди! — сорвалась на писк, сбрасывая с себя проклятие, а затем с нервным облегчением выдыхая. Просто одеяло, просто её старое детское одеяло в розовый горошек, под которым она засыпала ещё в глубоком детстве. У стены на неё уставилась пара горящих в темноте глаз, раздался жалобный скулеж. Ломбо непонимающе склонил голову, а затем поднялся и медленно подошел к Соне, уткнулся носом в колени. Девочка почесала его за ухом, чувствуя, как в присутствии пса медленно успокаивается. Размеренно тикающие часы показывали четыре часа утра, но за окном оставалось темно, несмотря на предрассветный час. Когда закончится ноябрь? О том, что после ноября наступит пробирающая насквозь зима, думать не хотелось. Ломбо заскулил снова и посмотрел на дверь, виляя хвостом. — Хочешь прогуляться? — отец спит, поэтому говорить приходится шепотом.

2

Соня медленно встала, не ощущая желания спать и близко. После таких снов не каждый обратно бухнется спать, как ни в чем не бывало. Быстро нашарив в темноте выключатель прикроватной лампы, Соня включила свет и быстро оделась в первый попавшийся свитер и джинсы, собрала волосы в хвост. Ломбо семенил рядом до входной двери. Что ж, им обоим не помешает небольшая прогулка. Тем более, что ей давно хотелось дойти к ручью. Ещё в детстве, когда ей было, кажется, лет пять или шесть, она часто летом ходила с мамой к ручейку в лесу. Это был небольшой ручей, впадающий в Ольшанку. Под кронами зеленых деревьев, где щебетали птицы, маленькой Сонечке очень нравилось ловить шустрых сверчков и завораживающе красивых стрекоз в банку, а затем торжественно выпускать их на волю. Нравилось вылавливать из кристально чистой воды камешки самых разных форм и размеров, сравнивать их между собой вместе с мамой, а потом выбирать самые красивые и складывать в шкатулку. Кажется, эта шкатулка все ещё пылится где-то в её комнате, а может, и на чердаке. Стоит поискать, когда выдастся свободное время. Учитывая, что в этой глуши ей совсем нечем заняться кроме уроков, то время у неё точно найдется. Холодный утренний ветер встретил колкой пощечиной, и Соня сильнее укуталась в шарф, поднимая его до самой переносицы. Засомневалась, правильным выбором ли было пренебречь колготами и остаться в одних старых спортивных штанах, хоть те и казались довольно теплыми. — Пойдем, мальчик, — Соня похлопала по коленке, подзывая пса следовать за собой, и быстро вышла за калитку, осматривая дорогу к лесу. Чтобы добраться до чащи, ей нужно было пройтись вверх по улице, свернуть на соседний переулок, а затем подняться на высокий холм и пройти через широкую поляну. Летом, еще в детстве, все становилось зеленым-зеленым, росли полевые цветы, а в высокой траве было не сосчитать всей возможной живности. В последний раз Соня видела лето в посёлке ещё тогда, когда ходила к ручью. Мамы не стало зимой. С прищуром оглядываясь по сторонам, она сверялась со старыми воспоминаниями, пока Ломбо спокойно трусил следом. Соня все время думала, как бы он не угодил в лужу и не испачкался, потому что перспектива мыть ему лапы дольше обычного ей никак не улыбалась. Приходилось следить за ним, и при малейшей угрозе встречи мокрого носа с грязью подзывать его к себе. Как только они добрались до холма, стало ясно, что грязных лап не избежать, как и испачканных подошв ботинок. Хорошо, что сообразила надеть старые, в которых обычно люди выходят работать во дворе, не боясь испачкать, потому что пачкать уже и некуда. На поляне Соня остановилась. Поневоле, застыла как вкопанная, не в силах отвести взгляд от безжизненного серого пустыря. Осенью здесь совсем иначе. Некогда пышные кусты обратились в искореженные тени, царапающие при одном взгляде на них, остатки зеленой травы ссохлись и пожухли, а земля совсем холодная и какая-то чужая. В городе Соня не замечала, насколько осень влияет на природу, на воспоминания. Вдалеке виднеется хвойный лес, и если свернуть на первую же тропинку, а потом пройтись вдоль елей с обломанными сучьями, выйдешь к ручью, в котором плещется сама жизнь. Поляна закончилась, под ногой громко хрустнула сухая ветка, заставляя Ломбо навострить уши. По правде говоря, будь Соня тоже собакой, она бы также насторожилась — неожиданный звук напугал и её саму, на секунду заставляя сердце пропустить удар. Надломленный короткий звук, внезапно отдавшийся эхом, напомнил звук переключения предохранителя. Этот звук она слышала лишь раз, когда отец на кухне во время ссоры с кем-то из своих не то знакомых, не то просто коллег, решил достать табельное оружие. Мама тогда заботливо накрыла плечи Сонечки руками и увела на второй этаж, воркуя что-то про то, что сейчас они будут шить платье для плюшевого слоника, и больше Соня ничего не помнила. Замотала головой, пытаясь прогнать тревожное наваждение, и смело перешагнула черту, границу темного исхудалого леса. Ветер измывался над тощими ветвями, выворачивая их костлявые пальцы, заставляя царапать собой редкий туман. Соня подняла голову к верху, выискивая редкие не затянутые тучами клочки неба, вдыхая аромат сырого мха и опавшей хвои. Ручей уже недалеко, она хорошо это помнила. В детстве дорога до него занимала куда больше времени, это Соня помнила. Возможно, потому что по пути они с мамой останавливались нарвать луговых цветов, или потому что в детстве она была меньше, а все казалось больше. Может, и все вместе. А сейчас Соня завидела тот самый большой обломанный валун у величественных корней высокого дерева. Мама любила сидеть там, пока Сонечка резвилась, вылавливая стрекоз, похожих на само лето — ярких и мимолетных. Запах в лесу странный. И дело не в том, что осенью опавшая листва сыреет у корней деревьев, и что в лесу, готовящемуся к зимнему сну, далеко не благоухает. В воздухе стоял настоящий смрад, будто весь лес гниет изнутри, изрыгая наружу тонны едкой желчи. Соня брезгливо сморщилась, прикрывая нос ладошкой, но путь продолжила. До долгожданного ручейка, таящего в себе столько воспоминаний, оставалось сделать всего пару шагов, разбрасывая под собой ворох серых листьев. Она отодвинула мешающий обзору колючий кустарник и разочарованно посмотрела под ноги — туда, где должен был быть плавный ручеек, наполненный исцеляющей все больные мысли водой. Теперь же здесь была лишь мелкая лужица, темная и жалкая, доживающая свои последние дни. Соня огорченно выдохнула, присаживаясь на корточки, чтобы как следует рассмотреть иссохшие остатки былой радости. Зачерпнула рукой немного воды, пропустила её сквозь пальцы. Затем ещё, и еще, как заколдованная. Эта вода не несла в себе больше ничего из того, чем была наполнена прежде. От мыслей отвлёк озлобленный рык Ломбо. Соня обернулась, с непонимающим прищуром уставившись на собаку. Пёс весь собрался, прижал к голове уши и обнажил ряд уже пожелтевших, кое-где раскрошенных, но все еще острых клыков. — Мальчик, эй, ты чего? — медленно прошептала Соня, насторожившись. Перевела взгляд туда, куда смотрел пёс, и онемела от ужаса и омерзения, подступающего все ближе и ближе к горлу. Под её ногами, там, где только что была вода, роились сотни и тысячи трупных червей. Взбирались друг на друга, переплетали свои скользкие тела, заполоняя собой все пространство былого ручья. Не в силах пошевелиться, Соня только посмотрела на свои руки. Вверх, к рукавам куртки взбирались десятки жирных опарышов, исследуя каждый миллиметр её бледной кожи рук, казалось, пробуя на вкус. Немой крик застыл в горле, перехватывая дыхание, заставляя задыхаться в попытках испустить весь ужас. Соня отшатнулась назад, повалилась на землю, в панике пытаясь стряхнуть с себя мерзких тварей. С каждым тщетным движением их как будто становилось вдвое больше, и сколько бы Соня не старалась избавиться от тошнотворной живности, её никак не убавлялось. Черви ползли по куртке, забирались за воротник, щекотали шею. Пёс не переставал рычать и скалиться, щелкая пастью прямо у неё над ухом. В голове застыл оглушающий звон, ворох голосов — незнакомых, чужих, страшных. Голоса пищали, двоясь и троясь, царапали подкорку сознания. Жа-адина, жа-адина! Не будь жадиной, Со-неч-ка! Симфония хора ужасов прервалась другим голосом — низким и хрипящим, перекрикивающим тысячи остальных, разом затыкая их все. Беги. И это было равносильно нажатию на курок. Она моргнула, и наваждение спало. С несвойственной ей резвостью Соня подскочила, едва не поскальзываясь на склизкой листве, и побежала прочь из леса. Прочь, прочь, прочь. Под ногами разлеталась бесчисленная листва, плавно оседая обратно на родную проклятую землю, злорадно хохочущие ветки царапали щеки и грозились выколоть глаза, острый ветер трепал волосы, как будто намереваясь вырвать их все разом вместе со скальпом. На секунду привиделось, что её так и найдут здесь — с окровавленным подобием лица, оторванным скальпом, а тело её будет поедать полчище опарышов. Сколько она уже бежала? Соня прекрасно помнила, что ручеек совсем рядом с полем, так почему такое ощущение, что она убегает от уродливого проклятия уже вечность? За спиной слышался глухой топот, но она знала, что это Ломбо несся следом за ней, охраняя, прикрывая спину. Над головой пролетела огромная птица, отбрасывая на землю черную тень. Такая огромная, что, казалось, сейчас подхватит Соню под руки своими когтищами, утащит за собой и склюет заживо. Соня зажмурилась, не переставая бежать, уже не разбирая дороги. Но птица лишь оглушительно крикнула что-то на своем, и скрылась за кронами кедров. Тьма перед глазами расступилась, и девочка вывалилась из глухой чащи леса, падая лицом вниз на пустынную поляну. В груди все жгло огнем, и Соне казалось, что она сейчас вот-вот выплюнет собственные горящие легкие, устраивая настоящий пожар. Солнце стояло уже высоко. Она же заходила в лес, когда оно только-только появлялось за горизонтом, так почему оно светит так ярко? Соня неверяще подняла взгляд карих глаз к просторному небу, гипнотизируя его, пытаясь рассекретить, докопаться до истины. Снять поволоку, словно вуаль. Над головой пролетел вороний грай, унося вслед за собой безразличное карканье. Соня упала на спину, стараясь осознать все произошедшее с ней, и устало прикрыла глаза. — Я же не сумасшедшая, — это был скорее шепотливый вопрос, чем утверждение. Ломбо обошел её по кругу, обнюхал, лизнул щеку — мол, вставай. Соня послушалась, встала на ноги и ещё раз посмотрела на лес перед собой. Верхушки высоких деревьев тянутся к безразлично плывущим облакам, стараясь проткнуть небесный свод. Отсюда лес не кажется таким, каким казался изнутри. Лес как лес, голые деревья, облезлые кусты, ворох листьев на сырой земле. Домой Соня не шла, а бежала.

3

Школьный звонок оглушает. Коридоры, как по щелчку пальцев, наполняются усталыми после сорока минут взаперти детьми. Валят в разные стороны — кто в столовую за оставшимися булочками, кто в туалет, кто во двор. Соня устало облокотилась на подоконник, складывая руки на груди. Ужасно хотелось спать. Когда она пришла домой — растрепанная, вся в пыли и грязи, отца дома уже не было, а настенные часы показывали почти полдень. Ей пришлось оставить записку «прости, пошла утром гулять и увлеклась.» и прикрепить её старым магнитиком на холодильник, надеясь, что отец заскочит домой, прочитает и не будет переживать. А ещё, что заберет её после школы. Добираться до дома пешком ей совсем не хотелось, когда повсюду мерещатся тошнотворные воспоминания. — Ты че, я думала ты и не придешь, — ущипнула Соню за бок Анька, голос её был раздосадованный, — ты специально контрольную пропустила по химии? Я пришла такая к третьему уроку, думая, что химия вторым, а тут бац! И перенесли расписание, математичка заболела… Взгляд у Ани был выпытывающий, густые брови сведены к переносице, а губы поджаты. Соня тяжело выдохнула и откинула назад голову, закатывая глаза к потолку. Пришлось повторять избитую историю, которую она уже рассказала Виктории Олеговне и школьной медсестре, к которой поневоле пришлось зайти. — Голова утром болела, — ложь, дающаяся Соне с трудом, тут же поспешила выбраться наружу предательским румянцем, — мне медсестра таблетку какую-то дала белую, все прошло уже, — про то, что прогуливать контрольную по химии ей вовсе и не нужно было, ведь она даже если захочет, в списке отстающих не окажется, Соня говорить не стала. Анька недоверчиво уставилась на Соню, долго высматривала в её глазах что-то, что может выдать ложь с потрохами, но в конце концов просто кивнула. В конце концов, прилежной ученицей её назвать было сложно. — Явилась не запылилась, я уж думала папе твоему в участок звонить, — уставший голос классной руководительницы за недавним разговором всплыл в памяти, — мало ли, в посёлке заблудиться могла, или чего хуже… Соне не хотелось знать, что это еще за «чего хуже», после утренней круговерти ей совсем не хотелось думать ни о каких плохих исходах. Честно, рада была, что жива осталась. В голове все еще всплывали кошмарные картинки — сначала изуродованные существа, отдаленно напоминающие людей из снов, а потом и то, что было наяву. А наяву ли? Соня провела ладонью по лицу, оставляя красные полосы царапин на щеке. Больно — значит, не спит. А не спала ли? Звонок на следующее занятие прозвенел слишком быстро. На этот раз звучал как-то чересчур приглушенно, будто слишком далеко, и Соня слишком поздно поняла, что это звон в ушах оглушает её со всех сторон, давит, мучит. Ужасно хотелось спать — забиться под теплое одеяло в спальне бабушки, уткнуться ей под бок и постепенно проваливаться в дремоту под размеренный цокот спиц. Но прямо сейчас она была не прочь и просто опустить голову на парту и проспать целый урок, совершенно не волнуясь о том, что учитель поставит «неуд». Этот день длился чертовски долго, и она вечером потратит целую вечность, чтобы очистить куртку от налипшей грязи.