Ленивая бабка и работящий дед

Солнце стояло в зените, пекло немилосердно, но в избе Петра было холодно, как в склепе. Он сидел за столом, неотрывно глядя на дверь. ИЖ-5 лежал перед ним, дуло направлено в сторону входа. Палец нервно постукивал по холодному металлу. Каждый звук с улицы – скрип телеги, детский смех, лай пса – заставлял его вздрагивать и хвататься за приклад. Они должны были прийти. Мирон не блефовал. Мысль о неглубокой яме в болотной низине грызла мозг, как ржавая пила. Дождь? Собаки? Любопытный грибник? Стук. Тяжелый, мерный, властный. Не в дверь. В оконницу. Петр вскочил, сердце колотясь о ребра. Запыленное стекло искажало фигуру, но форма была узнаваема сразу. Темно-зеленая гимнастерка. Фуражка. Ремень с тяжелой пряжкой. Участковый. – Хозяин! Открывай! – голос был негромкий, но насквозь пронизывающий, как сквозняк. – Семенов, участковый милиционер. По делу. Петр проглотил комок. Игра началась. Он сунул ружье за печь, в темный угол, где валялись дрова. Быстро сгреб со стола пустую водочную стопку, сунул ее под лавку. Сделал глубокий вдох, стараясь выдавить из себя вялого, сонного старика. Подошел к двери, с трудом отодвинув сундук. Участковый Семенов был молод, лет тридцати. Лицо худое, скуластое, глаза – узкие щелочки, ничего не выражающие, кроме привычной усталости и настороженности. Он вошел, не дожидаясь приглашения, окинул избу быстрым, цепким взглядом. Взгляд задержался на свежей царапине на косяке двери (след от лопаты Мирона?), на комьях неоттертой грязи у порога (лесная глина?). – Петр... как по батюшке? – спросил Семенов, снимая фуражку. Голос ровный, без эмоций. – Игнатьич, – прохрипел Петр, опуская глаза. – Чё... чё случилось, товарищ начальник? – По соседу твоему, Мирону Никифоровичу. Пропал. Вчера вечером видели, а с утра – нет. Жена бьет тревогу. Говорит, к тебе вроде собирался вчера вечером... по делу. Петр почувствовал, как ледяная игла вонзается ему в живот. "По делу" Мирон успел наябедничать?! – Ко мне? – сделал он удивленные глаза, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Нет, не заходил... Я вчера рано спать завалился. Устал... Земля – она, знаешь, не ждет. Семенов медленно прошелся по избе. Его сапоги гулко стучали по половицам. Остановился у печи. Понюхал воздух. Под печью еще слабо, но ощущался запах гари – не дровяной, а специфический, тяжелый. Мясной. Петр видел, как ноздри милиционера дрогнули. – Печка у тебя... дымит что-то, Петр Игнатьич? – спросил он, не глядя на старика, а разглядывая кирпичную кладку. – Или... мясо пригорело нечаянно? – Д...дымовая заслонка плохо закрыта, – быстро соврал Петр, чувствуя, как пот стекает по спине. – А мясо... да вчера суп варил, подгорел чуток. Пустяки. Семенов молча кивнул. Подошел к столу. На столешнице, у самого края, лежал маленький, тёмный предмет. Петр не заметил его раньше. Это был почерневший, обгорелый зуб. Выпал из челюсти Агафьи при дроблении? Отвалился в печи? Проклятье! Участковый наклонился, рассматривая зуб. Потом поднял глаза на Петра. В этих узких щелках впервые мелькнуло что-то острое. Подозрение? Уверенность? – Странный зуб, – произнес Семенов тихо. – Не коровий... Человеческий, поди? И старый, судя по разрушению... Где ж ты такое нашел, Петр Игнатьич? Петр онемел. Губы не слушались. Кровь стучала в висках. Он знает! Ложь рассыпалась как карточный домик. Рука сама потянулась за печь, к спрятанному ИЖ-5. Надо было стрелять. Сейчас! Пока он один! В это момент раздался резкий стук в дверь - не властный, как у участкового, а нервный, отрывистый. – Папа? Папа, это я! Открой! – женский голос, хриплый от волнения и дальней дороги. Петр замер, как громом пораженный. Этот голос. Он не слышал его лет пять, но забыть не мог. Наталья. Дочь. Его и Агафьи. Которая уехала в город и почти не писала. Семенов нахмурился, повернулся к двери. Петр воспользовался секундной неразберихой. Рывок – и холодный приклад ИЖ-5 снова в его руках. Он взвел курок. Щелк-чшшшк. Звук был как выстрел в тишине. – НЕ ШАГАТЬ! – проревел Петр, направляя дуло на Семенова. Глаза его налились кровью, лицо исказила гримаса животного ужаса и ярости. – Никуда не шагать! И ты! – крикнул он в сторону двери. – УБЕГАЙ! УБЕГАЙ ОТСЮДА, НАТАШКА! За дверью на секунду воцарилась тишина. Потом раздался испуганный вскрик. И... звон разбитого стекла. Наталья, видимо, в ужасе отпрянула и задела оконное стекло в сенях. Семенов не дрогнул. Его рука медленно, очень медленно потянулась к кобуре на поясе. Глаза не отрывались от Петра. – Брось ружье, Петр Игнатьич, – сказал он ледяным тоном. – Двух не убьешь. А дочь... она теперь свидетель. Ты ей жизнь испортишь навсегда. – МОЛЧИ! – завопил Петр, отступая к печи, чувствуя, как стены смыкаются. Дочь за дверью. Участковый с пистолетом. Труп Мирона в болоте. Зуб на столе. Все кончено. Но сдаваться? Нет! Лес принял Агафью. Болото – Мирона. Примет и их! Он рванул спусковой крючок. Бам! Выстрел грохнул в тесной избе. Семенов резко рванулся в сторону, за приоткрытую дверь в сени. Дробь с визгом впилась в бревна там, где он только что стоял, осыпав щепками. Петр, ослепленный яростью и отчаянием, бросился за ним, передергивая затвор для нового выстрела. Он выскочил в сени. Там было полутемно. Разбитое оконное стекло валялось на полу осколками. На пороге, прижавшись к стене, стояла Наталья. Бледная как смерть, с огромными, полными ужаса глазами. Она смотрела на отца, на его дикое лицо, на дымящееся ружье. На Семенова, который пригнулся у противоположной стены, уже держа наготове свой ТТ-пистолет. – Папа... что ты... – прошептала Наталья, и в ее голосе было столько боли и непонимания, что Петр на миг оцепенел. Этот миг стоил ему всего. Семенов не стрелял. Он бросился вперед, как пантера. Его плечо врезалось Петру в грудь. УХ! Воздух вырвался из легких. ИЖ-5 вылетел из рук, звякнул о пол. Петр, потеряв равновесие, рухнул навзничь, ударившись головой о порог. Мир поплыл, потемнел в глазах. Он видел, как Семенов навис над ним, пистолет направлен в лицо. Видел лицо дочери – искаженное страданием, с текущими по щекам слезами. Слышал хриплый голос участкового: – Наталья Петровна... вызывайте скорую. И милицейский УАЗИК... Срочно. Ваш отец... он убил не только вашу мать. Потом чернота накрыла Петра с головой. Последнее, что он ощутил – холодный металл наручников, сжимающих запястья, и далекий, безутешный плач дочери где-то над пропастью. Его "спокойная жизнь" кончилась. Ад только начинался.