В тихом омуте

      — Ты постоянно… перерабатываешь, — жалуется Фурина, пытаясь дышать поглубже, но выходит у неё из рук вон плохо. Настолько плохо, что она даже останавливается на пару секунд, чтобы вдохнуть — а затем её маленький острый кулачок врезается аккурат Невилетту под лопатку.       Он не скулит от боли лишь потому что драконам, да еще и столь древним, вроде него, не положено скулить — они же не собаки какие, в конце концов. У драконов в истинной форме и кости не ноют, и задумываться об осанке нет необходимости, и даже на еду им всё равно, пускай им принесут хоть самый лучший дымящийся лимонный тарт с шапочками белоснежной меренги по краям. Драконам легко живется, а человеческое тело такое… тесное. Тесное во всех отношениях. Невилетт в нем себя ощущает как в колбасной оболочке, вроде тех, которые набивают фаршем и долго коптят.       — Я знаю, ma chère… — бормочет он тоном человека, который одной ногой (или половиной хвоста?) уже оказался в могиле.       Он валяется поперек постели в одном полотенце, прикрывающем худощавые бедра, а Фокалорс седлает его, словно лошадку, и методично разминает онемевшие ноющие мышцы. Со стороны кажется, что она безбожно его колотит, как тренировочную куклу или так, как колотят беззащитных детишек на улицах нижнего города. В этот момент у него на кончике языка вертится множество ругательств, но даже их он не в состоянии произнести. Его госпожа, его Фурина, опустившая тяжелые бархатные шторы в покоях, потихоньку превращает его в одну огромную отбивную. Драконью отбивную. Драконий стейк. Хотя отбивать стейки — верный путь к тому, чтобы мясо потеряло всякую сочность.       — Если ты знаешь — зачем столько работать? — Фокалорс так впечатывает кулак в его поясницу, что он все-таки скулит. Она даже не стесняется своей оголенной груди, хотя чего там стесняться — её формы упругие, как у семнадцатилетней девицы. — Ты хочешь, чтобы я запретила тебе сидеть за бумажками? Хочешь, а?       — Оставь меня в покое… — обреченно мычит Невилетт. — Кто еще будет заниматься всем этим кроме меня?..       Ситуация отнюдь не возбуждающая, думает он. Боль и ругань, всё как в жизни за дверьми покоев. Только стыда от наготы никакого.       — Найдем кого-нибудь. Да перестань ты, наконец, дергаться — вдруг я тебе почки отобью?       — Ты уже…       — Молчи!       Он ведь действительно устал. Иногда он смотрит на воду и борется с нарастающим желанием плюхнуться в неё прямо так — напомаженным, в этом дурацком костюме. В этом дурацком теле.       Он — дракон. Пускай и нацепивший на себя человеческую кожу, но дракон. Очень разумный дракон, поразумнее многих. Чешуйчатое нечто. Однажды он отпустил эту мрачную шутку при Клоринде — у той явно чуть не случился шок. Вот кто не осмелится ему и слова дурного сказать. Впрочем, тот раз был весьма интересным, ведь, по крайней мере, он увидел какие-то эмоции на её всегда бесстрастном холеном лице.       — А так? — интересуется вдруг Фурина. Затем осторожно сосредотачивает мягкую прохладную силу Гидро в узкой ладони и накрывает ею правую лопатку.       Невилетт чуть в обморок не падает от нахлынувшего облегчения. Человеческая — колбасная, не забывай, — оболочка отзывается на лечение мурашками.       — С этого и надо было начинать… — выдыхает он, опуская веки. — Только сейчас дошло?       — Мне надоело, что ты всё время ноешь, пока я пытаюсь тебе помочь!       — Я хочу назад, в воду…       — Поздно пить… То есть, в общем, не ворчи. Я уже почти закончила.       — Чего поздно пить? — Невилетт лениво приоткрывает один глаз.       — Ничего, поговорку снежнийскую вспомнила.       — Ну?       — Поздно пить «Боржоми», если печень отвалилась, ясно тебе? — Фокалорс «нагидрованными» пальцами проводит хлесткую линию вдоль его позвонков. — Никаких «хочу назад».       Ему почти грустно. Еще грустнее становится, когда в ответ на его тихое «м-м» она отстраняется и тепло обнаженной груди перестаёт прижиматься к спине.       — Сегодня спать, — отрезает Фурина и дергает за шнур на торшере со своей стороны кровати.       — Кто я такой, чтобы спорить? — Невилетт обворачивает полотенце вокруг бедер по-новой и садится на краешке постели. Ему еще нужно каким-то чудом затолкать себя под одеяло. Он не уверен, что у него получится без посторонней помощи. Ноги тяжелые, словно русалочий хвост. А они не в воде.