В тихом омуте

      — Драгоценным и хрупким вещам необходимо особое обхождение. Взять хотя бы твои пальцы. Ты бы, конечно, не хотел, чтобы они сломались как щепки, верно? Ломал вообще пальцы когда-нибудь?       Лини улыбается уголками губ, откидываясь на спинку стула. Холодный беспощадный электрический свет бьёт ему по глазам, но он даже не щурится, моргает так, будто вышел на улицу в солнечный денёк, и покачивает закинутой на колено ногой, обтянутой в чулок. Сплошная провокация, слеза на щеке вот-вот оживёт, скатится медленно к линии подбородка и застынет где-то в самом низу. Прикушенный язык — видимо, самонаказание за излишнюю болтливость, прописанную как основная черта для одной из бесчисленного множества масок.       Лини мягко смеётся ему в лицо. Ризли улыбается в ответ с той лишь разницей, что обнажает клыки. По-другому улыбаться не выходит. Потому детишки вроде Сигвайн закрывают ладошками глазки, а еще менее искушенные в страшных явлениях заливаются плачем. Лини не плачет. То есть, не в прямом смысле.       — Что вы, господин надзиратель, — мурлычет он. — Пальцы — такой же инструмент для фокусника, как всё остальное. Как ящик для распиливания, например, или огромный аквариум… Если быть кратким — нет, не доводилось.       Ризли понимающе кивает. Он кивает как следователь, допрашивающий свидетеля и в сотый раз натыкающийся на мнимую стену из рыданий и оправданий, так, словно вот-вот скажет «безусловно, очень ценная информация» и откроет толстый блокнот, наполненный точно такими же зыбкими и ненадежными сведениями.       — И не хочется? — уточняет он, хмыкнув. — Так ведь?       Даже из простого интереса, мол, а как хрустят кости, если дробить их методично, снова и снова, разбивая на осколочки? А как кричит человек, у которого происходит разрыв суставов? Это ты хочешь узнать, мальчишка в шляпе? Мальчишка-фокусник, мальчишка из небезызвестного особняка «Буфф Д’Эте». Мальчишка, тесно связанный с некой Отцом.       А почему не с Матерью? Неужели Она настолько вжилась в роль творца всевозможных милостей — не за «спасибо», конечно? Приятель из службы безопасности предупреждал о чём-то таком. Напоминал о сравнительно недавнем эксцессе с одним исчезнувшим чиновником. Шумихи тогда было столько, что даже им на морском дне было слышно. Слышно и только — не ему, Герцогу Меропида, вмешиваться в надземные дела. А всё-таки вмешивается. Всё-таки слишком уж хорошо они с Лини знакомы, хотя знают по-настоящему друг о друге мало, вот парадокс. Типичное развитие отношений для того, кто ловит, и для того, кто убегает.       — Не пристало вам заниматься мной только одному, Ваша Светлость, — поёт, заливается Лини, игнорируя вопрос. Потом вдруг блестит глазами, наклоняясь вперёд. Цепи крепкие, они удержат. — Или что, хотите сломать пару пальчиков?       — Расскажи мне тогда, — шумный вдох, такой, когда язык держишь у верхних зубов, выводя шипящее «с-с-с», — какая она — эта Отец?       Вот так ерунда, звучит почти столь же плохо, сколь выглядит седло на корове.       — Добра и грациозна, щедра и амбициозна. Я боюсь, это всё, что можно сказать об Отце, Ваша Светлость. Вам, по крайней мере. По крайней мере, сейчас. А кто спрашивает?       — Хм, — он вдруг вновь склабится, слегка-слегка и тепло, опускает ресницы, отвечая низковатым урчанием: — Я.       — А говорят, что аристократы лучше всех лгут.       Ризли, если по правде, и впрямь сломал бы ему пару его фокуснических пальцев. Они тонкие, как веточки или молодые побеги, в них постоянно мелькают карты, манят и зазывают, туда-сюда, туда-сюда, и не сразу поймёшь, где бумага, а где очень тонкий металл, похожий на бумагу и разрезающий её так же хорошо, как человеческий волос.       Лини, похоже, читает его мысли. Или следит за направлением взгляда. Натягивает цепи, меняя положение ног — только очередность, Ризли всё еще может видеть его хрупкие изящные колени, за которые так приятно хвататься, очертив чашечки, которые приятно раздвигать, слыша, как он барахтается и ругается, но прекратить не упрашивает. Ему хватает ловкости уйти от любого нежелательного взаимодействия, от любого прикосновения, которое способно принести омерзительную дрожь, однако прикосновения Ризли к этой категории явно не относятся. Нет, они весьма желательны. Они раскрывают его, как редкий цветок, и если ноги можно считать мягчайшими шелковыми лепестками, черными как ночь, то всё остальное — это стебелёк, не менее хрупкий, не менее драгоценный. Не менее нуждающийся в особом обхождении.       — Ладно, — вздыхает он, сдувая со лба светлую прядь. — Вы меня поймали, Ваша Светлость. Теперь я здесь и теперь я — подлежащий наказанию грешник. Только в чем же мой грех?       Ризли скажет: в существовании. Грех в существовании, в молчаливой улыбке, в эпитетах, которые он использует в отношении некой Отца, которые и правда, и ложь. Грех таится в стенах особняка «Буфф Д’Эте», и ощущение такое, что пробраться туда так же сложно, как в Меропид (если только тебя самого не приведут в кандалах), его собственную подконтрольную территорию, его вотчину во всех смыслах.       Наказывать грешников. Лелеять невинных. Лини кажется ему невинным грешником. И как тут быть?       Позже Ризли снова задаст вопрос об Отце. Сумеречный Двор всегда получает нужные им сведения по актуальным делам. Он лишь время от времени возвращает должки по старой дружбе.       Он с легкостью вклинивается между ногами Лини. Останавливает пальцы на его бедрах, сжимает — так сжимают те, кто знает, как это делается, по-хозяйски, впрыскивая немного боли помимо наслаждения. Слышит шипение и удовлетворенно кивает, замечая едва уловимое движение щуплых по сравнению с его собственными плеч.       Уже освободился. В этот раз вышло чуть дольше, чем в предыдущий.       — О грехах потом.       — И об Отце? — уточняет Лини вкрадчиво.       — И об Отце.       Я так хочу хоть немного побыть грешником с тобой.