В тихом омуте

      — Всё еще не понимаешь? — спрашивает он с улыбкой.       Одна улыбка, а ощущений уже целый ворох — от скручивающего низ живота удовольствия видеть его до легкого покалывания раздражения где-то на задворках сознания, потому что пальцы не гнутся как положено, нет гибкости в суставах, всё ломано-переломано не единожды, закалено в бесконечных схватках на спор и просто так, веселья ради. А такого, как у Лини — нет.       Хочется сказать что-то вроде «силы уже не те», но силёнок у Ризли предостаточно, этого не отнять. Не то занятие, не то призвание. Некоторым вещам, навроде балета и всего подобного, надо учиться с ранних лет, чуть ли не с секунды, когда соску изо рта вытаскивают. Некоторые связки до предела можно растянуть только в юности. Некоторые секреты раскрываются пытливому глазу только пока быстра реакция. И хотя его реакция ничуть не хуже, чему-то в этом списке, который, к слову, может и продолжиться, Ризли проигрывает.       — Давай покажу еще раз, — милостиво соглашается Лини, перетасовывая карты в руке.       Ну же, да, да, показывай, показывай скорее всё, что у тебя есть. Показывай голубей из шляпы, цветы вместо лент, загаданную карту, одну из великого множества, и цветок, что лежал в ладони, а потом удивительным образом очутился в волосах, на груди, в меховом воротнике форменного мундира или на выгнутом вовнутрь столе, залитом тусклым светом.       Лини лежит на столе, перебирает колоду немного лениво, болтая в воздухе ногами. Ризли шутки ради пристраивает его изукрашенный цилиндр поверх ягодиц, обтянутых шортами. Ноль сопротивления.       — Я чуть не попал к тебе в застенки, знаешь, — продолжает Лини, демонстрируя ему пикового валета. — Не самая худшая участь, учитывая твою доброту ко мне, но свобода вещь такая — она для меня как свеча, что мерцает в кромешном мраке этого мира, словно солнце.       — Значит, я не могу быть твоим солнцем здесь? — спрашивает он, внимательно наблюдает за ловкими руками, за тем, как карта гуляет туда-сюда между пальцами, исчезает, снова появляется, прячется в колоду, прячется между ладонями, ну как же, как же ты это делаешь, просто уму непостижимо, дорогой иллюзионист…       — Мне надо подумать, — нарочито серьезно, с налетом ехидства. Под покровом тайны, черной, как его одежда.       — Ну-ну, — отвечает Ризли полузадумчиво. Усаживается на мягком диванчике в сторонке, поближе к сервизу, который приглашающе дымится, но из которого еще никто не отпил то ли в порыве осторожности, то ли потому что изводить друг друга куда интереснее, чем набивать животы мелкими закусками. Ему придется съесть их практически все одному, он знает.       — Можешь, конечно. Я бы сказал, что ты — моё солнце не только здесь, но и выше.       — Наверх я не дотягиваюсь, льстец. Будешь кофе?       — Буду. А ты?       — Я не пью кофе, предпочитаю чай. И мне нравятся тосты, поджаренные с одной стороны.       Ризли подмигивает двумя глазами одновременно, потому что по-другому и не учился, потому что это один из лучших инструментов в арсенале того, кто умеет очаровывать и отнимать надежды. Потому что Лини в ответ сначала удивляется, а потом смеётся, очень ласково и всепринимающе.       Снисходительно, идиот ты влюбленный.       — Мне тоже. Как ты это делаешь?       — Что?       — Это движение глазами?       — Показать?       — Покажи… Вот! Видишь? И у тебя есть фокус, которому я не обучен.       — Это не фокус, — с ложной скромностью. — Скорее… Хм, как называются все эти вещи? Ну, навроде свиста с помощью пальцев или умения доставать языком до носа? Это умеешь, кстати?       Лини с гордостью демонстрирует длинную розовую «змейку», блестящую от влаги, без труда дотягивается до вздернутого кончика, мол, ну вот, а ты сомневался.       — Это называется, — он берёт паузу, — бесполезные в своей полезности примочки. Хотя про свист я бы поспорил. Мало ли, вдруг от сигнала будет зависеть жизнь.       — Сигнал, по которому ты мог бы улизнуть от бравых жандармов, если что?       — Да. Чего ты смеёшься?       А действительно, что смешного? Он предпочитает не объяснять.       — Жандармы ведь не дураки, сам знаешь. Звук даст понять, что что-то точно не так. И потом, настоящий джентльмен всегда уходит неспеша и гордо, а не бежит.       — Называешь меня джентльменом. Как мило.       — Потому что это правда.       — А герцоги — джентльмены? — хитро щурится Лини.       — Конечно, — со всей серьезностью кивает Ризли. А сам смотрит, насмотреться вдоволь не в состоянии. У него до сих пор перед глазами влажный язык, касающийся кончика носа. Настолько соблазняюще, насколько это вообще возможно. Но не в соблазнении дело, дело не в светлых волосах, блестящих и шелковистых, и дело не в глазах, которые порой подозрительно стекленеют, стоит упомянуть о том или ином — он даже тогда обворожителен, хотя многие называют такие глаза самым жутким зрелищем на свете. Неправда. Никто из них попросту не понимает. Никто.       — И ты тоже никогда не бежишь?       — Только если пытаюсь кого-нибудь поймать, — улыбается одними глазами он.       Лини снова отвечает улыбкой на улыбку. Почти искренне.       — Меня поймал. Не буквально, только в каком-то смысле. Я сам еще не понимаю, в каком. Мне кажется, что ты чего-то безумно хочешь от меня, а не говоришь, чего. Как в том романе, где похититель держал девушку взаперти, но не делал ей дурного. Приходил и смотрел. Говорил с ней, приносил ей лучшую еду, платья, всё что она могла захотеть. И пальцем не прикоснулся, не отпускал. А все-таки были у него какие-то желания, правда ведь?       — Чтобы она его полюбила? — предполагает Ризли.       — Наверное. Только у них не было ничего общего. Небо и земля.       Как у них самих? И оба это понимают, одному всё равно, а другой еще за что-то цепляется. За эти глупые маленькие иллюзии, за пикового валета, за покоящийся на ягодицах цилиндр, за желания тела. На это Лини согласен, мол, что ты, дорогуша, конечно, я пересплю с тобой, и не раз, и не два, и нам будет здорово. Здорово на час, на два, на три, смотря на сколько тебя хватит. А о большем и думать забудь. Так, ничего не значащая забава, утоление любопытства строго по расписанию. Хотя никто еще не выносил Лини обвинительного приговора, Ризли близок к тому, чтобы оставить его за этими массивными дверьми, тут, то бишь, навсегда.       — Твой кофе, — говорит Ризли, кивая на отставленную в сторону чашку.       — Вижу, — отвечает Лини, однако не поднимается, и взглядом не удостаивает столб дымка, как будто ему обожгло язык и теперь он обижен на эту чашку до смерти. — Я пойду? Сестра наверняка уже спрашивала обо мне.       — Пойдёшь гордо и неспеша, как джентльмен?       Герцоги — тоже джентльмены, он сам так сказал. Но не факт, что он говорил и о себе в том числе. Не факт, что он не решит сыграть по-крупному, не ударит со спины. В боксе так не принято, впрочем, они сейчас и не на ринге, толку-то правила вспоминать и на них же опираться?       И будет, наверное, как в том романе, уже после похищения. Вроде как, Ризли согласится отпустить его через определенный срок, неделю или больше, и, может, Лини будет считать дни до знаменательного «прощального» вечера, во время которого ему скажут, что свобода как понятие умерло во всех смыслах, когда они впервые переспали. И вот, мол, он, Ризли, до этого просто игрался, как коты с мышкой играют — то ловят, то дают убежать, пока не переломят хребет. А сейчас всё почти серьезно. Просто серьезнее некуда.       — Точно, — кивает Лини, сползая со стола. Поправляет одежду едва небрежным жестом, заправляет волосы за ухо. Ризли впитывает эти мелкие, малозначимые жесты так же, как студенты Академии Сумеру впитывают каждую крупинку знаний на своих занятиях. И даже там есть вещи, которых им знать не положено. Для него Лини — то самое запретное знание. И есть замочек на обложке этой книги, который не вскрыть, не сломать, а ключа, как назло, никто не одолжил.              Еще ни один природный запах чьего бы то ни было тела не мучил его так сладко, как запах Лини, остающийся в душном воздухе подземелья, на его ладонях, на подушках дивана, на столе. Всюду, где его приходилось держать. Лини не задерживается надолго, Лини не так серьезен с ним, как серьезен сам Ризли. У Лини нет планов остаться в его жизни.       — Проводишь меня? — спрашивает он, останавливаясь у дверей. Губы припухшие от жадных поцелуев. Походка неровная.       Моих рук дело.       — Да.       Проводит, конечно. Но не уверен, что до самого конца, не уверен, что позволит ему уловить и краем ноздрей воздух свободы в этот раз.       Игры кончились.