В тихом омуте

      Когда она с тихим стуком опускает на кофейный столик стопку карт, Невиллет будто бы инстинктивно скрещивает руки на груди — это его защита. Навия улыбается, но так, чтобы истинную эмоцию, прячущуюся за улыбкой, нельзя было разглядеть. А может, это и есть её искренняя эмоция, её заразительное веселье, её искрометный оптимизм. Или её торжество, радость тому, что удалось выжать из него кое-что еще помимо мнительного спокойствия. У карт пёстрая рубашка, на ней же рубашка полупрозрачная, одна из тех домашних рубашек, которые вообще-то непозволительно носить при гостях, только наедине с собой. Её золотые волосы водопадом рассыпаны по плечам, стекают мелкими завитками, путаясь между собой.       — Бридж или вист? — спрашивает она, скрещивая тонкие ноги в лодыжках. На бедре следы от вдавившихся в кожу чулок. Навия небрежно прячет их под подол рубашки, так и не услышав его немого протеста, мол, нет, не смей, оно ведь так красиво и так по-настоящему. Идеально в своей неидеальности.       Она даже смотрится слишком молодо для него, а дело ведь не во внешних чертах, не в молодости как таковой, в привычном её понимании. Вот такое, знаете, разительное, пусть и мимолетное, отличие в чертах лица имеется, по лицу ведь многое можно сказать, и у Невиллета лицо холёное, даже морщинок около глаз нет (у Навии есть, ха!), а всё равно он выглядит зрело. Очень зрело. У него и линия губ по-другому изгибается, и волоски бровей как-то так расположены интересно, словом, если поставить их друг рядом с другом, случайный зритель скажет: «Что-то не то». Однако это не значит, что оно и впрямь так. Может, у зрителя просто ограниченное представление об этом мире. Что ж, здесь лишь он сам себе помощник.       — Нас только двое, — напоминает Невиллет, прочистив горло.       — Мелус и Сильвер тебе не соперники?       — Не будем их беспокоить. Ты ведь сама пытаешься от них улизнуть какой раз.       — Они знают, что я здесь, — элегантно пожимает плечами Навия. — С тобой.       Такие женщины, вопреки расхожему мнению, стареют медленно. Каждый день едят по десятку макарунов на завтрак, запивая сладким какао, а затем порхают как бабочки тут и там, решая дела насущные, не успевают и на килограмм потяжелеть. Такие женщины любят вино и мягкие подушки, но притом весьма трудолюбивы, когда дело касается чего-то важного. Такие женщины не курят, потому что курить — значит, дешево выглядеть и портить сияющую кожу. Такие женщины учитывают всё, кроме степени давления резинки чулка на бедро, а потом ругаются как сапожники, лихорадочно растирая пальцем красную полосу на вытянутой ножке — зрелище, граничащее с непристойностью. Такие женщины вечером пляшут мазурку, а ночью скачут на бедрах того, кого выберут, а не того, кто выбрал их. Хотя о взаимности нельзя забывать, их, женщин, симпатия непременно должна вспыхивать первой. Вопрос чести или бесчестия, хотя сейчас половыми связями до брака никого не удивишь.       — Криббедж? — выдвигает встречное предложение он.       — Криббедж, — хихикает Навия. — Хорошо играешь?       — Сносно. Мне не хватает времени для практики.       — Как и с людьми.       — Что?       — Ничего. Тяни карту. Перо и бумага найдутся?       Перо и бумага нужны для подсчета очков, про специальную досочку никто и не вспоминает — не до того. Кажется, что если сейчас кто-то из них двоих поднимется с диванчика, чтобы начать бесполезные поиски, атмосфера будет беспощадно разрушена.       — Всегда удивлялся…       — Чему? — Навия рассматривает вынутую карту, затем ловко разворачивает в пальцах, показывая ему. Его карта меньше достоинством. Ему быть дилером и разыгрывать первым.       — Пики, бубны, трефы и… — Невиллет, проглядев мельком собственную руку, вынимает две карты, укладывая их на стол рубашками вверх. — Червы. Сердца. Мы играем сердцами?       — Иногда, — улыбается она. И в эту улыбку на мгновение закрадывается тень печали. — Но в криббедже это ведь неважно, верно? Важен только номинал и комбинации.       — Счёт, ты хочешь сказать.       — Да.       Как и в жестокой реальности. В реальности чаще всего никто не задумывается о том, чем играет. Все знают только то, что пики — это мечи солдат, трефы — орудия войны, бубнами мерят жизнь, а червы…       Уже не так важно. Тот разговор у могилы Калласа всё расставил на свои места — и возвращаться кажется самым жутким делом на свете, тем более сейчас, когда она столь уязвима.       — Мы забыли обсудить ставку, — вспоминает Навия вслух.       — Ты проиграешь и поцелуешь меня, что же тут еще может быть?       — Не корчи из себя самоуверенного ухажёра, я же знаю правду. И потом, я тебя уже сегодня целовала. Мне кажется, поцелуи — то же лекарство, от которого возможна передозировка.       — И что случится в случае передозировки?       Навия бросает на него красноречивый взгляд.       — Мысли дурные пойдут в голову. Тосковать больше начнёте, Верховный Судья, чахнуть как не политое растение. Вы знаете, что от тоски умереть можно? Бывает, умрёт человек, а потом выясняется, что у него просто сердце остановилось. Замерло как неисправные часы и ничего иного нет. Тоска.       Тоска. Ей не нужно объяснять ему, что это такое. Тоску вполне можно было бы использовать как оружие массового поражения, имей она хоть какой-то физический облик — настолько хорошо, накрепко она липнет к тебе и не отстаёт, ну просто патока, только не приторная, кисло-соленая какая-то, почти как слёзы. Люди болтают, мол, вот, соленая карамель, новинка сезона, ею начиняют капкейки, эклеры, что угодно, а Невиллет пробует и давится, пробует и давится, и так по кругу, пока не сдастся.       Навия сама как солёная карамель. Она говорит «я прощаю тебя», он говорит «я больше не буду извиняться». Но что-то мечется на дне её взгляда, когда он говорит «я люблю тебя», что-то для неё во всём этом не так, вслух она не объясняет, может быть, ей слышится в этих словах прежняя фальшь. А он не многолик, он не мерил чужих масок — у него есть лишь своя, и этим он, признаться, гордится больше всего и тише всего.       — Боишься за моё сердце? — спрашивает он, выкладывая комбинацию карт. Рука безупречна, 29 очков, дилер прыгает выше собственной головы, вот так чудо.       — Боюсь, — отвечает она, бросая карты на стол. Её глазки влажные, блестящие и горячие, вот-вот из них хлынут такие же горячие слёзы, прольются ему на запястье ненароком, когда она прильнёт ближе, или сразу на плечо, когда он обнимет её порывисто, потому что в эту секунду надо обнимать, не надо отталкивать и искать убежища в противоположном углу.       Но она не плачет. Она говорит о передозировке поцелуями, о тоске, после которой умирают — пугает его, если быть откровенным, а ему-то что, уж чего он только ни пережил, он усаживает её к себе на колени и целует, первым целует, раз она боится, и отчаянно старается не думать, что поцелуи у него неумелые, а руки холодные. Целует, потому что она проиграла, и потому что он к ней… Ну, словом, обойтись можно и без этих церемонных расшаркиваний, без томительного ожидания и без уточнений вслух, это просто переливание из пустого в порожнее. Еще в самом начале он вытащил валета, добавив себе два очка, он вкладывал в «криб» сильнейшие карты, чтобы разыграть их в конце, а ей отдать положенные три очка компенсации. Но даже они ей не помогли.              Придержать её за подбородок, сомкнуть губы поверх её губ, там, где остались крошки макарун, целовать, целовать опять и опять, стараясь не думать о том, что завтра придется снова просыпаться в боли. И непременно одному.