В тихом омуте

      — Ты был невнимателен, — негромко замечает Невиллет, промакивая его разбитую губу платком еще раз. — И за это получил, победитель.       Ризли платок неиронично жалко, и неважно, что это — необходимая жертва для «первой помощи». Мягкая белая ткань, вышитый золотом инициал на краю — и вдруг мареновые пятна, густые и не очень, в центре и у кромки, в воздухе острый металлический запах, а он оседает на руках Невиллета и будто всюду, докуда способен достать, становится жидкостью, обволакивающей душную комнату. Кровь почему-то останавливается крайне неохотно. Единственный пропущенный им удар — ничто, лишь досадная ерунда. Теперь придется ходить и полизывать ранку инстинктивно, как полагается потрепанным в драке псам.       А еще платок надушен. Так надушен, что кружится и побаливает голова — привычная реакция на присутствие юдекса рядом, реакция на долгие разговоры и не менее долгие обмены взглядами, наконец, реакция на соприкосновение мощного кулака с мягкой кожей. Для схватки — обычное дело. Он сглатывает — во рту снова кровь. Кровь брызжет на пальцы Невиллету, как сок из раздавленной помидорки, платок вновь прижимается к обнаженной мякоти с трещинками, задевая краешек белоснежных клыков. На кончике языка цветочная маслянистая горечь.       В этом весь он.       — Зато было красиво, — отвечает Ризли — с собачьим хрипом, на последнем издыхании, как выразился бы кое-кто, но с живо блестящими глазами, устремленными в сторону мигающих лампочек. Ринг где-то позади, толпа еще скандирует что-то, это наверняка, а вкус победы — металл и соль, вот ирония, примерно это же сочетание является символом скорой возможной гибели, если вовремя не заменят стальные листы и балки, если не будут конопатить щели, откуда капает вода и сводит с ума новоявленных грешников.       — Красиво и безрассудно, — говорит Невиллет, укоризненно похлопывая по его плечу. — Безрассудство стоит включать только тогда, когда оно того стоит: ради жизни — своей или чужой. Или ради того, что лично тебе дорого, пускай это и самая малость.       — У людей болтать научился? Так и скажи, что не достоин моего безрассудства, я не обижусь, — ничтожно огрызается он. Не кусает, покусывает настолько, чтобы хватило сил стащить с его аккуратных ручек перчатки, обнажив белоснежную кожу. — Бой окончен. Я выиграл его для тебя. Ради услады твоих прелестных драконьих глазёнок и ради твоего кошелька.       — Ты выиграл бой ради своего тщеславия, — Невиллет со вздохом протягивает ему белый в карминовую крапинку платок. — А я просто сделал ставку из любопытства.       Двадцать тысяч моры за разбитую губу и испорченный шелк. Честная ли сделка?       И чего я тогда пропустил этот маневр, на кого только пялился? Эх, неважно.       А что важно-то? Долг? Долг у него один — хранить и охранять, нос держать по ветру, ловить запах беглецов и тут же набрасываться, смыкая зубы на их хрупких недостойных шеях. Любовь? Да ну её, ему, существу почтенного возраста, любовь как пятая нога, как досадная оплошность, как кровь во рту и на воротнике. От любви хочется открещиваться до последнего, потому что любовь как вода, любовь — это капелька из новообразовавшейся щели, шлепающаяся ему аккурат в темечко. Кап, кап, кап. Любовь — Невиллет, приходящий и уходящий, любовь заключена в мешочке с морой. Двадцать тысяч, шутка ли? Шутка, конечно, эта ставка слишком мала, чтобы можно было сказать, будто она была сделана из любви — вот что твердили бы богачи, тратящие на услужливых смазливых мамзелек баснословные суммы и драгоценное время. А для Невиллета эта ставка — первая и чуть ли не единственная, та ставка словно отчаянный немой крик «заметь меня!».       И Ризли замечает.       — Какое там любопытство, ты же относительно таких вещей любопытствовал по минимуму — неправильно, мол, не этично, бла-бла-бла, — он стучит себе по груди — и морщится вдруг, спешно расстегивает жилет и пару пуговиц рубашки, обнажая ребра, сердце, душу, что угодно. Исполосованное шрамами тело всё же на первом месте, смотри, судьишка, это тело для тебя, и душа для тебя, и слова все — для тебя. — Скотина, бодался как бешеный мул…       Невиллет и впрямь смотрит. Исподтишка так, точно ребёнок, из-за угла наблюдающий, где мамочка прячет конфеты. Эй, сыщик, за конфеткой сюда!       Не там смотри, дурень, а в глаза — глядишь, на дне мелькнет что-то и пропадёт без следа. Остальное-то никуда не денется, оно это… физическое, что ли. Осязаемое. А я дам тебе конфетку для размышлений, жвачку для мозгов, тебе же нравится, когда голова пухнет от дум? Мне, вот, не очень.       — Больно? — глупо спрашивает он.       Ризли иронично косится на него.       — Нет, — с убийственной серьезностью, — приятно так, что коленки до сих пор подгибаются. Принеси мне лёд. Пожалуйста. Ну, сам знаешь, где взять. Я ж тебе показывал.       Твёрдым кубиком поиграешь здесь и там, обведёшь соски, как водится, слушая почти звонкое постукивание о металлические бусинки — стекло, а не лёд, неправда ли, но только до момента, пока в пальцах не останется одна вода. Да и заниматься таким принято, когда иных проблем нет, игра же, типичная игра на возбуждение, а ему сейчас даже дышать трудно, если давление подскочит — каюк, кранты, конец, как еще описать-то?       А Ризли всё равно играет. Изучает кубик льда на свет, прижимает к груди, вздыхая с облегчением.       — Меня эти схватки возбуждают безумно, уж извини, — между делом сообщает он. — До сих пор не отойду.       — Что? — дергает бровью Невиллет.       — Мозгам худо, говорю, — смеётся Ризли, укладывая на бедра подушку. И снова с хрипом: — Надо же было так опростоволоситься. Ладно, хоть деньжат тебе подкинул, м? Ну-ка, подержи лёд вот здесь, пока я губой занимаюсь. Не боись только, ладно? Эта псина тебя не укусит, если ты ей пузико малость пощекочешь. Она благодарна будет. Неви-Неви-Невиллет… Какая рифма подойдёт лучше? Омлет? Хадрамавет? Не так далеко от нас, кстати…       Невиллет тактично не обращает внимания на его ласковые издевки, прячет в узкой ладони горстку ледяных кубиков, жемчужинами-каплями украшая ему торс по первости, и прижимает аккурат к солнечному сплетению. Ризли удовлетворенно мычит, запрокидывая голову.       Ризли — это джаз с потрескиванием из граммофона, это движение теней в густом дыму, он еще крепкий такой, табачный, знаете? Чай или кофе, буше или тосты, утро или ночь, не день и не вечер, без промежутков. Ризли утирает кровь с подбородка, обсасывает пальцы — ему вкусно, ему с Невиллетом хорошо и как надо, а Невиллету с ним?       — Раздевайся.       — Что?       — Не стесняйся, говорю, — с лукавой ухмылкой, — выше подниматься-то. Ну или ниже, это уж как больше нравится. Холод — он, понимаешь, не только Глаз Бога, он и в венах, мне приятен. Не даром же есть такое слово «хладнокровный», да? А ящерицы — они кто? Правильно, холоднокровные. А ты? Ты ведь тоже ящерица. Лёд любишь?       Угораздило ящерицу влюбиться в сторожевого пса. Из этого вышла бы отличная басня на века.       — Болтовня у тебя, — беспомощно вздыхает Невиллет, обводя «ледяной» рукой хрупкое пространство между рёбрами, — как причудливые головоломки из Ли Юэ. Не знаешь, то ли запретить их, то ли оставить. Оставляешь в итоге — ради смысла.       — Да я, вот, подозреваю, что не смыслом единым, Неви-Неви-Невиллет.       Рифма нужна, а в голову лезут глупости всякие, вроде «ладно уж, в честь победы насади своё горлышко на мой…»       Он молча и силой пристраивает обжигающую холодом ладонь там, где бьётся сердце, едва нервно комкает пальцами расшитую подушку. Невиллет с понимающим, почти нежным кивком поглаживает и там, а потом достаёт еще платок — потому что снова обильно кровоточит губа.       Эрекция у Ризли под подушкой слабеть не собирается ни в коем разе.