В тихом омуте

      Он знает, что ему не нужно стучаться, как всем, для того чтобы войти. Достаточно и того, что мелюзины на входе приветствуют его оживлённым радостным галдежом, окружают, как дети, упрашивающие взрослого сыграть с ними в прятки. Они всегда весёлые, несмотря на то, что это место давно не видело настоящего счастья. Не потому что что-то случилось (хотя, разумеется, и в этом есть доля правды), но потому что как таковое оно для этого не предназначено. Изначально комната с большим балконом и широкими окнами служит для другого. В этой комнате стоит острый, невыносимый для здорового существа запах лекарств.       Сиджвин, покрытая милым, почти пряничным загаром от долгого пребывания на солнце, предлагает ему чаю. Невиллет, как всегда, ограничивается только стаканом воды. У Гидро-дракона никогда не должно пересыхать в горле, но тем не менее пересыхает, когда он замечает на тахте заботливо укрытый одеялом живой холм. Плечо приподнимается и опускается в такт умиротворенному дыханию — это всё то же плечо, что и раньше, широкое, крепкое, немного иссушенное, с натянутой бледной кожей. Жаль, что жара, проникающего сюда, недостаточно для того, чтобы пряничный загар покрыл и его.       — Всё в порядке? — спрашивает он, усаживаясь в кресло.       Под этим вопросом подразумевается очень многое. Например, позавтракал ли живой холм, выпил ли предназначенные ему медикаменты, не капризничал ли во время очередного выхода на улицу. Долгие прогулки — редкость теперь, но Невиллет ещё помнит, как он любил бродить по Пассажу Вазари, рассуждая о товарах и намеченных покупках, ворча на поблескивающую в чужих карманах мору. Купоны — единственная частично существующая для живого холма валюта. До сих пор, несмотря на такой долгий срок, несмотря на почётную отставку и гриву седых волос, которые, впрочем, всё так же непослушны и густы. Вот удивительно. Может быть, он и не стареет вовсе? Может быть, это всего лишь новый цвет, новая прихоть? Как же они это называют? Смена имиджа? В конце концов, седина облагораживает.       — Потихоньку, — рапортует Сиджвин, зажмурившись. — Сегодня к нам залетела бабочка. Села ему прямо на нос, пока спал. Он похож на щенка.       — Нет, — качает головой Невиллет. — Он теперь умудрённый жизнью пёс.       Более чем спокойный — и более чем тихий. Правда ведь, комната с трудом помнит, как и её обитатели, когда он в последний раз говорил внятно, с ясным умом. Проблески ещё бывают, как маленькие забрезжившие лучи надежды, но их так мало. Так не хватает.       Так больно.       — Леди Клоринда бы замучила его рассказами о Сумеречном Дворе, — вспоминает он. — Говорят, полезно почаще слушать, как кто-то что-то тебе рассказывает.       — Верно, — подхватывает Сиджвин, расставляя баночки и склянки в шкафу. — Это стимулирует воспоминания, может помочь. Ненадолго, конечно, но…       — Теперь уже неважно. Я всё ещё жалею, что она так рано ушла от нас.       Болезни. От болезней не застрахован никто, хоть ты питайся всю жизнь отборными овощами и фруктами, нежирным мясом или зеленью. Болезни иногда могут переходить по наследству — самые разные, одна другой хуже. Некурящий человек, испытывающий отвращение к алкоголю, может умереть раньше, чем тот, кто дымит вовсю и пристрастился к вину. Это несправедливо, но это жизнь, и неизвестно, по какому принципу она расставляет приоритеты. Может быть, приоритетов не существует вовсе. Сплошной хаос.       — Есть улучшения?       — Он вспомнил крепость, — мелюзина жестом лапки указывает на одинокий купон. — Сказал, что мне следует помочь бедолагам, которые пострадали в руднике. Подумать только, обвал случился так давно, а у него ещё бывают вспышки. Может быть, это очень по нему ударило. Хотя я и не помню, чтобы он сильно переживал. Внешне, по крайней мере, не было заметно.       — Ты помнишь, каким он был в тот день?       — Я всё помню, — виновато улыбается она. — Его Светлость тогда как можно быстрее организовал бригады для разбора камней. Многих удалось спасти, но кто-то всё-таки погиб. Каждый раз, когда кто-то погибал, он очень… расстраивался.       — Я боюсь, это не совсем подходящее слово.       — Это самое близкое, что я могу предположить.       — Ещё что-нибудь?       — Хм-м…       Погода сегодня хорошая, думает Невиллет. Такое нежное тепло, типичное для летней поры, море нагревается, на пляжах видно пускающих «блинчики» детишек. В толще вод плывут скаты, осьминоги вытягивают щупальца, танцуют водоросли, планктон облепляет остовы затонувших кораблей. Блестят в глубине забытые сокровища, которые некому выловить.       — Я предложила Его Светлости выехать, подышать свежим воздухом. Но он сказал, что ему лучше поспать. Он много спит.       — Должно быть, во сне ему лучше, чем здесь.       — Не говорите так, мсье. Это очень…       — Очень грустно.       — Да, — Сиджвин опускает голову.       Интересно, вспомнит ли Ризли его сегодня? Не будет ли на дне его глаз того самого пустого выражения, для которого нет разницы, что перед ним — стена или люди? Назовёт ли он его по имени?       Было бы замечательно. День стал бы ещё лучше, а не хуже. И напитанные влагой тучи, готовые излиться, никогда бы не закрыли собой синее небо.       — Ему нравится смотреть на море, — слышит Невиллет. — Он сидит на балконе, пригревшись, как ящерица, и наблюдает, как волны обгладывают берег.       — Говорит что-нибудь?       — Мало. Я много не понимаю.       Он похож на беспомощного, слишком рано постаревшего ребёнка. На человека, с которым случилась великая по своим масштабам несправедливость, одна из тех, которые так любит подкидывать жизнь.       — Иногда он кладёт вилку и ложку к себе на колени. Считает, что им там самое место. Если его не направить, он на найдёт дороги в уборную — всегда пытается добраться до выхода. Мсье Невиллет…       — Слушаю, — слово слетает с его губ, тяжело оседая вниз.       — Ведь не все люди, когда стареют, теряют память?       — Не все, Сиджвин, разумеется.       — Но почему Его Светлость тогда потерял? Чем он это заслужил?       — Ничем, — просто отвечает он, сжимая пальцы на рукояти трости.       На самом деле есть кое-что.       — Просто…       Спящий на тахте шевелится под одеялом. Судорожно так, как потревоженное существо. Должно быть, разбудили его беседой. Лучше бы они этого не делали.       Сиджвин соскальзывает с высокого кресла, вприпрыжку направившись к пациенту.       — Как вам спалось, Ваша Светлость?       Какое-то время царит тишина. Тишина, в которой мнётся одеяло, затем раздаётся сиплый протяжный зевок. И старческий голос, хрупкий, ломкий, с хрипотцой, с отдалёнными прежними нотками деловитости спрашивает:       — Кто вы?       Невиллет сам себе не в силах объяснить, откуда у него столько терпения. Откуда столько отчаянной решимости дойти до конца, не отдаляться, приходить сюда ежедневно, подобно бесчисленным колбочкам и пилюлям в плотно запечатанных упаковках. Он сам — как одно большое лекарство. Но лекарство это — пустышка. Не каждый день, но большую их часть. Его мощь бесполезна, его шёпот не всегда проходит сквозь слой ничего не значащей темноты в мозгу, и любимые им льдистые глаза взирают на него из-под одеяла совсем иначе, чем прежде. Ризли глядит на него так же, как отъявленные преступники — на приближающуюся к ним с мечом Клоринду.       Ты меня боишься?       — Меня зовут Сиджвин, — мелюзина осторожно стаскивает одеяло вниз. — Я — ваша медсестра. А это — мсье Невиллет, ваш…       — Друг, — еле уловимо произносит он, сжимая челюсти до боли.       Ризли медленно усаживается на тахте, так неловко, кажется, что вот-вот рассыплется. И вроде хочется ему помочь, а вроде из уважения надо бы остаться в стороне. Даже если сам он уже не придаёт этому значения. Он как чистый холст, капризный, обновляющийся всякий раз, когда проводишь на нём всё новые и новые линии, пытаясь повторить ту идеальную картину, которая некогда была изображена. Ты знаешь, что можно изменить форму этих линий или их направление, но и рисунок получится другой — совсем не тот, что был тебе дорог. Не тот человек. Не та личность.       — Вы — мой друг?       — А вы меня не помните?       Вопрос, набивший оскомину. Пресловутое «вы», словно они чужие, словно не лежали в одной постели, не любили друг друга, не посылали цветов с записками, не делали завтраков по утрам.       — Я не помню, — растерянно хмыкнул Ризли. — Вы — мой друг? Правда-правда?       — Да, Ваша Светлость, — Невиллет опускает веки — и почти слышит в отдалении гром.       — А почему вы так меня называете? Вы такой молодой. Вы, наверное, шутите.       — Прошу прощения, — Сиджвин, вернувшаяся в комнату так некстати, ставит на столике у тахты нагруженный поднос. — Ваша Светлость, вам бы пообедать. Вы с утра почти ничего не съели.       — Что это?       — А вы попробуйте и скажите.       Варёные яйца, тушёное мясо, крем-суп. Невиллет невольно откидывается на спинку кресла, сцепив пальцы в замок.       Ризли надкусывает яйцо, пережевывая неторопливо и сосредоточенно. Лицо у него морщинистое, кожа как изюм, сухая, шероховатая. Только глаза выглядят молодо. И абсолютно дико.       — Не могу понять, — скрипуче бормочет он. — Булочка?       — Нет, — смех Сиджвин звучит как воспоминание из далёкого прошлого, как то, чего здесь не должно быть вовсе. — Яйцо, Ваша Светлость. Варёное куриное яйцо.       Гидро-дракон, не плачь.       Но не плакать так трудно.       — Что с вами? — спрашивает Ризли, медленно стискивая в кулаке упругий белок.       — Ничего, — Невиллет улыбается через силу. — Может быть, прогуляемся после обеда? Разомнём ваши ноги.       Ему нравится смотреть на море. Может быть, если он увидит его вблизи, если пройдётся босыми ступнями по песку — это возродит в нём что-то прежнее? Но возрождать ничего не нужно, оно и так есть. Просто оно… словно скрыто за плотной неподвижной ширмой. И в голове у него какой-то шаловливый сопляк то включает свет, то выключает.       — Вам ведь нравится море?       — Море… — Ризли трясущейся рукой опускает недоеденное яйцо к себе на колени. Впрочем, оно тут же исчезает в ладошке всегда внимательной медсестры-мелюзины. — Море!       — Он разволновался, — Сиджвин поспешно отодвигает поднос от края стола.       — Море! Не хочу я к твоему чёртовому морю, сволочь, оставь меня в покое! Уходи! Ты не мой друг! Уходи!       Море. То море, что чуть не поглотило его и весь Фонтейн. Первозданное Море. Сейчас об этом толкуют только историки да учёные, а всё новые и новые поколения живут, насыщаясь страшилками и невнятными сплетнями. Но в ком-то ещё дремлет тень кошмара. И когда сопляк выключает свет в мозгу — тень оживает. Хотя, казалось бы, тени не могут обходиться без света.       — Убирайся прочь!       Кусок залитого соусом мяса оставляет смазанный отпечаток на его юдексовской мантии.       — Подождите снаружи, мсье Невиллет, прошу вас, — Сиджвин, пытавшаяся удержать дергающиеся запястья, бросает на него умоляющий взгляд. И до того он болезненный, до того уставший, что возражений не находится.       В коридоре собравшиеся мелюзины заваливают его ворохом платков, снуют тут и там, пытаются почистить его одежды. А он стоит, точно вкопанный столб, и не может произнести ни слова. Он не слышит, как по стеклу начинает барабанить дождь. И он даже не хочет думать, по его вине это происходит или нет.       — Пожалуйста, перестаньте, — голос Невиллету не принадлежит, это чужой голос, мёртвый голос, голос отчаявшегося, загнанного в угол скитальца.       Можно смириться с тем, что исцеления нет. Можно смириться с постоянными провалами в памяти. Можно смириться даже с приливами ярости и зловредности, когда он специально заляпывает кашей дорогой ковёр или суёт пятерню в собственный ночной горшок. Можно набраться терпения — и они все терпеливы, все до одного. Даже покойная Клоринда, ушедшая несколько месяцев назад, будто потеряла сноровку, всю свою суровость и непоколебимость. И стала незнакомой пожилой женщиной, сохранившей железную осанку и способность носить туфли на каблуке, которая навещала герцога каждую неделю, чтобы прочесть ему статьи из «Паровой птицы» или рассказать о делах в Меропид. Будто он мог тем самым вернуться в свой настоящий дом. Не во снах и не наяву.       Но как смириться с потерей любви? И как смириться с бессмертием, бессмысленным и беспощадным?       Ответ один: никак.       Он вернётся во Дворец Мермония, откроет старый потёртый альбом, в котором незаполненными остались всего несколько страниц. Он будет смотреть на фотографии, сделанные целую вечность назад. Когда один и второй были молоды, когда вместе удили рыбу на причале, когда целовались и ругались, когда каждый помнил всё и не было нужды в том, чтобы играть в ассоциации. Гроза будет идти всю ночь. А потом уляжется, как эта внутренняя буря. Наступит штиль — и даже его нельзя будет назвать благоприятным. И он снова совершит ошибку, явившись в назначенное время и снова задав всё те же вопросы. Говорил ли он что-нибудь? Вспомнил ли что-нибудь? Не доставил ли он хлопот? Не накричал ли он на кого-нибудь, доведя до слёз?       Ему нравится смотреть на море. Но вслух о море упоминать нельзя.       — Как он?       — Лежит со вчерашнего дня, мсье. Пришлось долго его успокаивать. Час назад он выпил чаю с цветком-сахарком и опять уснул. Старики много спят. Может быть, не будить его?       Невиллет касается худого, побелевшего плеча, присаживаясь на край диванчика. Молчит. И вдруг роняет единственное, то ли наполненное облегчением, то ли вконец разбитое:       — Он умер, Сиджвин.