Тю тю

Настоящее время

Деревня Шиптон, Англия

26.08.1999

Гермиона проснулась. И по-дурацки обрадовалась этому явлению. Правда, в остальном… с первой же секунды в голову стали лезть вопросы, и пробуждение лишилось спокойствия. Вчерашний вечер все еще с трудом укладывался в рамки понимания. Эти идиотские рамки, которые давно уже хотелось разгромить и выбросить! Гермиона усмехнулась, поймав себя на явном сходстве с Тео в минуты, когда его что-то слегка подбешивало. Ну, с кем поведешься… Вот только реальность совсем не слегка портила настроение: Гермиона все еще не понимала, как быть, где правда, а где — вполне вероятно — выдумка Тео! С него сталось бы устроить такой «розыгрыш»! Впрочем, он вчера был очень уж серьезным, и Гермиона точно знала, когда он врал, а когда — нет. И от этих выводов легче не становилось. Наверное, поэтому она лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в утренний (а утренний ли?) шум в доме. Была ни была, пришлось поддаться солнечным лучам, светившим прямо в лицо. Зажмурившись, Гермиона приподнялась на локтях и медленно осмотрелась: вчера из-за больной головы и тошноты она даже не смогла разглядеть комнату, в которую ее любезно поселили Тео и Тибо. Зато сейчас… Это была небольшая комната, расписанная от пола до потолка так, что в первые мгновения любой оказавшийся в ней, наверное, потерял бы ощущение пространства. Ведь все вокруг напоминало теплый летний сад. Но не такой, какие бывали в Англии, нет. В этом саду цвели олеандры и кипарисы, упираясь ветками в потолок. Оливковые деревья переплетались с миндальными, а под ними цвели розы — пышные, густые — подхватываемые кустами лаванды и жасмина. И толстые дубы обрамляли окно, раскидав желуди по старому паркету. А еще Гермиона не сразу заметила птиц, снующих по каменному потолку — розово-желтому, закатному. Все в этой комнате разительно отличалось от дома и от Англии — не требовалось много времени, чтобы догадаться, что эта спальня принадлежала самому Тео. Здесь буквально каждая мелочь кричала о своем хозяине. Старое трюмо, заваленное книгами и разноцветной пряжей. Цветы в тяжелых глиняных горшках, незаконченный свитер со спицами в пыльном гобеленовом кресле. Видавший виды чемодан, полный виниловых пластинок, а рядом — новомодный плеер на прикроватной тумбочке, соседствовавший со стаканом, на дне которого засыхала долька лимона. И пыльный платяной шкаф, из которого невероятно тянуло лавандой. И, конечно, вязаный плед, повисший на крошечном столике у окна. А ещё большой письменный стол, на котором вряд ли можно было отыскать хоть крошечное свободное пятнышко. На блестящей дубовой столешнице громоздились блокноты, пергаменты, перья и авторучки, калькулятор, часы, печатная машинка, книги и записки, пара пустых бутылок, невероятно похожих на вчерашний арманьяк, завядший букет полевых цветов, рассыпавшийся лепестками по исписанным листам, и еще неведомое количество разных мелочей, которые, если собрать воедино, наверняка превратились бы в самого Тео. Гермиона ощутила, какой теплой, греющей волной растекались перед глазами все эти маленькие детали. Они укутывали мягче, чем одеяло. И на какой-то миг даже показалось, что ни одна мысль не тяготила сознание. Если бы только Гермиона ощущала такое тепло в собственной спальне, быть может, все было бы иначе. Нет, всё. Нужно было подниматься с постели и искать ответы. Хотя для начала было бы неплохо найти Тео: судя по солнечным лучам, сейчас было раннее утро, а он всегда просыпался рано, сколько Гермиона помнила их прошлый год в Хогвартсе. Жаворонок: такой же шумный и буйный. Правда, Тео часто полуночничал, и, случалось, спал всего час или два, и приходил на занятия бодрее остальных. Ещё одно удивительное его умение, которому Гермиона искренне завидовала. Умей она так же, ей бы не пришлось отказываться от маховика времени после третьего курса! К слову, о времени… часы на стене не ходили, застыв рядом с резной римской четверкой. Стало быть, Тео попал в петлю в это время? Гермиона бессильно застонала, пытаясь найти любое другое объяснение произошедшему. Впрочем, на все вопросы мог ответить только Тео, поэтому нужно было его срочно отыскать. Гермиона, борясь с желанием вновь упасть на мягкую, теплую подушку, свесила с кровати ноги и нащупала свои кеды. Брезгливо принюхавшись к футболке, она расстроилась еще больше — начинать день в грязной одежде не входило в ее планы — хотелось принять душ, горячий, с паром, и почистить, черт возьми, зубы! И вымыть волосы дурацким шампунем из супермаркета, который вместо обещанного аромата яблока дарил запах химчистки. Но даже он не испортил бы ощущение чистоты, за которое в этот самый момент Гермиона готова была на все. Даже на то, чтобы без спроса залезть в платяной шкаф Тео и выудить оттуда свежее полотенце. От него, в отличие от дешевого химозного шампуня, долетал густой запах трав и цветов с полей — шалфея, лаванды, розмарина — обволакивающий, благородный, изящный. Точно так же, правда, с изрядной долей плесени и затхлости, пахло из шкафов на Гриммо. Гермиона усмехнулась, вспомнив, как безуспешно миссис Уизли пыталась избавиться от этой «вони» полезными чарами и всевозможными средствами из Косой Аллеи. Если бы у Гермионы тогда было право голоса, она бы запретила трогать пожелтевшие хлопковые рубашки и шелковые сорочки «благороднейшего и древнейшего». Но, увы, даже сам Сириус старался вывернуть наизнанку собственный дом, только бы избавиться от его наполнения. Легче ли ему стало после этого? Очень вряд ли. А ведь Гермиона тоже не так давно устроила в их с Роном квартирке уборку: но дальше холодильника и книжного стеллажа она не продвинулась, и, конечно, никакого облегчения не принесла. Зато какое облегчение Гермиона испытала, когда, выбравшись в мрачный коридор второго этажа, обитый многовековыми деревянными панелями и украшенный пустыми канделябрами, почувствовала запах овсянки и поджаренного хлеба. На секунду даже мысли о душе и свежей одежде отошли на второй план. Однако, из-за угла показался Тибо: он приветливо улыбнулся и помахал рукой. — Мадемуазель уже лучше? Я очень рад! Спускайтесь в столовую, как только будете готовы — скоро будет готов завтрак. — О… Благодарю, Тибо, — Гермиона улыбнулась и чуть помялась. — Я бы хотела только… ну, принять душ… — Конечно, прошу вас — последняя дверь налево, — эльф указал на дальний и самый темный угол коридора. — Вам отчистить одежду? — О, нет-нет, я сама, спасибо. В конечном счете работа руками всегда успокаивала и приводила в чувства голову и сердце. Гермиона не могла с уверенностью объяснить это, но оно было так. Поэтому, недолго думая, она шагнула из мрачного коридора в ванную. Внутри было значительно светлее, и старые панели из красного дерева уже не так угнетали, а из узкого окна виднелись поля Шиптона. Но даже они не обрадовали Гермиону так же сильно, как обычная вода. Стоило только подставить лицо под теплые струи, как усталость и тяжелые мысли смыло вместе с грязью и потом. Даже дышать с каждой секундой становилось как будто бы легче. Да, вот так намного лучше. И пахнуть французским мылом, и до скрипа отмыть волосы, и почистить зубы, сотворив щетку из жуткого вида сухоцвета, который Гермиона стянула из глиняной вазы на окне. Конечно, придется достать нормальную щетку, потому что эта поломалась почти сразу после использования. Но сперва завтрак… О, даже за старинную тяжелую дверь проникли ароматы с кухни, и с каждой секундой думать о чем-либо, кроме тостов, свежего кофе и бекона, становилось все труднее. Гермиона натянула еще слегка влажную, скверно постиранную одежду, палочкой подсушила и ее, и волосы, и спустилась на первый этаж. Вчерашняя гостиная выглядела куда менее приветливо, чем в тусклом свете люстры: дом этот был старым, и его стены украшали картины в резных багетах, и позеленевшие медные канделябры с подтаявшими свечами, и… целая куча приклеенных к стенам обычным скотчем пергаментов, схем, заметок и рисунков. Это было то, над чем трудился Тео: Гермиона сразу поняла, потому что весь прошедший год видела похожие заметки и рисунки в его книгах. Тео, кстати, в цветастом фартуке сервировал обеденный стол. — Доброе утро. — А! Ты, как всегда, к завтраку, — он удивительно легко принес к столу поднос с тостами, кофейником и сливочником. — Помочь? — Нет, все уже готово. Тибо сейчас принесет мелочи, и voilà! Тео вернулся в кухню, а Гермиона так и застыла на месте, пытаясь безуспешно оторвать взгляд от стола. Хлопковая скатерть из кремового кружева — как видно, очень старая и сплетенная вручную — поверх которой красовался тонкий сервиз в мелком, синем узоре. В самом центре — овсянка, тосты, заварочный чайник, кофейник, сахарница и сливочник, и даже крошечная ваза с пучком сухого клевера. — Ну, вот, почти, — Тео положил три белоснежных салфетки в почерневших серебряных кольцах к каждой из тарелок. — А вот теперь точно готово, патрон Теодор, — Тибо появился, как и всегда, бесшумно, с такой трогательной аккуратностью подставив к тарелкам крошечных серебряных голубей со странными плоскими спинками. Гермиона, недоуменно уставившись на собственного голубка, подняла взгляд на Тео: — Что это? — Порт-куто, — обыденно заметил он. — Нож класть на него. Мы с мамой ими редко пользовались, но Тибо они нравятся. Тео обернулся к старому домовику с улыбкой. — Je suis très sentimental, mon patron. — Certes, mon ami. Гермиона вдруг поняла, что ни Тео, ни Тибо, ни разу не воспользовались магией, собирая завтрак. Они все-все делали своими руками так, словно им это доставляло особое удовольствие. Гермиона ещё в Хогвартсе узнала, что Тео удивительным образом не любил колдовать — он даже сам говорил об этом. — А если отрезать от хлеба, то утром он будет целым? — Гермиона закусила губу, задумавшись. — Да, но я все равно таскаю продукты из деревенского магазина. Как будто свежие каждый день. Тибо укоризненно воззрился на Тео, который был крайне доволен собой. — Могла бы и не спрашивать, — пробубнила Гермиона. — Правильно, ты лучше ешь, пока все горячее, — Тео, уминая за обе щеки тосты, показал на пустую тарелку. — Вечно у тебя тяга меня накормить… — усмехнулась Гермиона, не без удовольствия стянув круассан к горячему кофе. — Да ты вспомни себя год назад: в чем душа держалась, mon cœur? Зато теперь намного лучше, ты за лето заметно округлилась — тебе идёт. Гермиона вмиг вспыхнула, и крошка от круассана попала не в то горло. Знатно прокашлявшись, она просипела: — Это я по-твоему толстая теперь?! — Ты чем слушаешь, а? — Тео подлил себе еще кофе. — Не толстая ты. Я же сказал: мне нравится. Гермиону такой ответ явно не порадовал, и захотелось в Тео чем-то запустить, но в руках был только круассан, и такой вкусный, что швыряться им тут же расхотелось. — А знаешь, магглы-психологи утверждают, что если в отношениях партнеры набирают вес, то это счастливые отношения. — Угу, — Тео фыркнул, деловито разделывая тост. — А еще магглы-психологи говорят, что если ты толстеешь, то заедаешь стресс. Гермиона закатила глаза: — Сколько раз уже пожалела, что подписала тебя на журналы. — А ты не жалей, ты ешь, ешь. Мы с тобой гулять пойдем по Шиптону. Тибо разлил по фарфоровым чашкам свежую порцию кофе: — Только возьмите с собой головной убор, мадемуазель. У нас каждый день жара. Гермиона сообразила, что погода день ото дня не менялась внутри петли. — Благодарю, — она отпила кофе, задумавшись в очередной раз, и не сразу попала чашкой на тонкое блюдце. — Тео, у меня еще столько вопросов об этом ручье… — Alors, vas-y, — ответил он, подмигнув. — Я даже не знаю, с чего начать. — Ну, начни с главного — ручьи издревле охранялись эльфами, — Тео рассуждал не сухо, как какой-нибудь сноб, а вдохновенно, и Гермиона даже отложила в сторону завтрак. — Эльфы, знаешь ли, вообще много чего знают и молчат. Потому что — что? Она покачала головой в растерянности. — Пра-а-авильно, — протянул с ухмылкой Тео, — Мы, волшебники, их знатно за-? Что? Ну, давай: «За…» Гермиона закатила глаза, сообразив, к чему тот клонил: — …долбали. Тео искренне разочаровался, не услышав ругательство: — Грейнджер, ты меня в могилу сведешь! Нет, я когда-нибудь дождусь, что ты выругаешься, как пьяная матросня, и вот тогда умру спокойно с чистой совестью. Гермиона только сморщилась, скрывая улыбку в чашке кофе. — Ну, давай хотя бы малюсенькое ругательство, а?! И я от тебя отстану! — Тео, раззадорившись, поднял руки. — Не хочу я! — Не хочешь, чтобы я отстал? Да с удовольствием! Почему-то именно в это мгновение она поняла, как сильно соскучилась по этим словесным дуэлям. По каждому бранному слову, которое сыпалось изо рта Тео, прямо как конфеты — из бутафорской головы в «Волшебных Вредилках». Тео иногда напоминал ей Джорджа: только, пожалуй, совсем уж безбашенного, безумного и напрочь лишенного чувства страха. В отличие от Гермионы, которую все еще накрывало липкими волнами осознания того, что они втроем сейчас были в беде. — И все-таки ты не объяснил, как и почему ты попал в петлю? Она заметила, как на секунду Тео сжал пальцы вокруг почерневших серебряных вилки и ножа. — Я тебе сформулировал суть и сэкономил твое время еще вчера, — сухо парировал он. — Как. Ты. Сюда. Попал? — Гермиона отчеканила каждое слово, глядя на Тео исподлобья. Он никогда не выдерживал этот ее «учительский» взгляд — сам признавался и говорил, будто ничего страшнее в мире не придумали. И даже умудрялся жалеть Гарри и Рона: «Не мудрено, что они оба не захотели учиться на восьмом курсе!» — Ну, как-то случайно попал, — наконец, сдавшись пытливому взгляду Гермионы, выдавил Тео и активно принялся за очередной тост. — Вот, опять врешь. Ты опять врешь, черт тебя подери! — она скрестила руки на груди, уставившись в окно. — Мадемуазель, патрон Теодор попал сюда, потому что… Но Тибо не успел договорить, поскольку его перебил Тео: — Грейнджер, ну, ты же знаешь, что время — это дело моей жизни. Вообрази себе, если бы я знал об этом феноменальном явлении и не рискнул! А?! C'est absurde ! Гермиона поймала себя на мысли, что Тео действительно ни за что не отказался бы от такой авантюры. Вот только она может стоить им такой цены, которую ни один из них не готов будет заплатить. Если, конечно, все это не глупый его розыгрыш. — Мадемуазель, вам сделать чай? — вкрадчиво спросил Тибо. — Нет-нет, благодарю. — Патрон? — он обратился к Тео, но тот только откинул со лба длинную вихрастую челку. — Merci, Thibault, ты сам хорошенько подкрепился на день грядущий? — Да, патрон Теодор, — эльф кивнул, с осторожностью слезая с высокого для него стула. Гермиона только сейчас поняла, как удивительно и непривычно было слышать полное имя Тео: какое оно было… длинное, нарядное и… как будто бы драгоценное. Словно тот, кто придумал это имя, вложил в него так много любви и восхищения, что произнося его вслух, солнце спускалось с небес и кланялось названному. Гермиона вздрогнула, когда услышала звон вилки, выскользнувшей у нее из руки. — А ты все в тяжких думах, mon cygne? — от Тео, как и всегда, ничто не укрылось. Он всегда все замечал. — Нет… Просто непривычно слышать твое полное имя. Тео странно улыбнулся: — «Дар божий» — это мама меня так назвала. Она была верующей, знаешь, ходила в церковь с магглами, — он вдруг выудил из-под мягкого ворота футболки тонкий серебряный крестик. — Я тоже ходил — там было спокойно, хорошо. Гермиона не сразу поняла, почему внутри все на мгновение сковало: Тео очень редко говорил о матери, которую потерял еще в детстве. Он хмыкнул каким-то своим мыслям: — Ты верующая? — М-м? Ах, да. То есть, нет. Нет. А ты? Тео пожал плечами: — Не знаю. Мы с ним там, — он ткнул пальцем воздух. — были друзьями когда-то. А потом он все испортил. Гермиона почувствовала, какой странной горечью, такой чуждой Тео, отдавали его последние слова. Но так и не нашлась, что на них ответить.

***

Спустя полчаса Гермиона уже завязывала попрочнее свои кеды, стоя в прохладном коридоре дома. Прямо у главных дверей Тео умудрился устроить стихийную библиотеку: впрочем, вспоминая прошедший год в Хогвартсе, книги, журналы и статьи валялись у него везде, где только можно. Пару выпусков научных журналов Тео оставил в коридоре второго этажа, за тяжелыми портретными рамами. Учебники по квантовой механике у него были на двенадцатом подоконнике Астрономической башни. А старый потрепанный томик Гюго Тео держал в дупле плакучей ивы на дальнем берегу Чёрного озера, просто потому что: «…иногда тянет почитать что-то, глядя на эту хренову лужу». Гермиона даже не сдержала усмешку. Впрочем, дом Тео ничем не отличался: у самой двери выстроились огромные стопки маггловской и магической литературы. Но первой все-таки было в разы больше. Гермиона, проведя пальцами по потрепанным корешкам, стала вчитываться в названия. Большинство из них было на французском, но и английские встречались тоже. Диккенс, Сартр, Достоевский, увесистый томик сказок Перро… — «Жюстина»…? — Гермиона хмыкнула, с осуждением качнув головой. — Ой, не ханженствуй — тебе не идет, — вдруг превесело заметил подоспевший Тео. — Ты не такая. Возьми и почитай — спать будешь лучше. Уж поверь. Под хитрым взглядом Тео Гермиона почувствовала прилившую к щекам кровь. — Да ладно тебе, — Тео расхохотался, глядя на ее смущение, и приобнял ее за плечи. — Ты так покраснела, ей Богу — уголек, хоть камин топи! Пойдем уже, покажу тебе местные красоты.

***

Шиптон и вправду оказался удивительно живописным в свете утреннего солнца. Тео провел их по секретному пути: через клеверное поле позади Нотт-холла — оно вывело их в каштановую аллею, которая упиралась в старое церковное кладбище. Гермиона мысленно попеняла Рону за то, что вызнал тот злосчастный путь к дому Тео, пролегающий через ручей. Если бы только она не пошла через этот лес… — …то просрала бы все на свете, даю слово! — ворвался вихрем хохота Тео. Гермиона встрепенулась — стыдно было признаваться, что она абсолютно все прослушала. — Даже не пытайся сделать вид, что ты меня слушала. Вот знаешь, Грейнджер, другой бы обиделся на моем месте! Да, Гермиона знала. Обижались абсолютно все: Гарри, Рон, Джинни, миссис Уизли, даже Джордж и пару раз — Флер. А объяснить им, что мысли сами по себе утягивали куда-то в глубину, не давая всплыть и глотнуть воздуха, у Гермионы никак не получалось. — Я просто задумалась, почему Министерству известна только одна тропа к твоему дому — через ручей, — выдавила она еле слышно. Тео присвистнул: — Да министерству только дай знать — отымело бы этот дом во все задние ходы! — Значит, путь секретный? — Ну, не совсем, — почесав голову, Тео добавил. — Внутри семьи это никакой не секрет. Просто тропинка, которую не видят магглы. Мне больше любопытно, как ты-то умудрилась ко мне завалиться? — Рон помог. Гермиона знала, что Тео не оставит это без колкостей. — О-о-о, — протянул он ехидно. — Ну, тогда понятно. Это ведь ты, наверное, еще сейчас мучаешься, что именно он тебя случайностью сюда ко мне отправил. Все эти твои любимые «Что, если?» из тебя не лезут часом, м-м-м? Bon! Laisse moi l'inspecter pour être sur ! Тео в шутку взял Гермиону за щеки и покрутил ее голову, нахмурившись, точно врач. Так отец и мама осматривали детей, попутно развлекая болтовней и корча рожицы. — Отстань, — она отмахнулась, припустив чуть быстрее вдоль совершенно пустой главной улицы. — Грейнджер, ты еще невыносимее стала со школы… — усмехнулся Тео, догнав ее. — Вот и Рон так говорит, — она вздохнула. — Да рыжий твой вечно пиздит, когда не надо, а когда надо — слово из него не вытянешь. Гермиона за прошедший год убедилась в том, что Рон и Тео никогда бы не поладили. И после пары десятков не ласковых слов в адрес друг друга, она решила избегать упоминания их имен в разговорах с каждым из них. — Он от тебя тоже не в восторге, знаешь ли, — буркнула она, оглядывая уже знакомые ей паб, магазин и почту. Никто из местных жителей так и им и не встретился, и Шиптон пугал своей пустынной тишиной. Слегка поежившись, Гермиона достала палочку и едва слышно произнесла: «Гоменум Ревелио». Невидимая волна заклинания прошлась по округе, до куда только могла дотянуться, но никого, совсем никого живого не нашла. И от этого стало не по себе. — Я бы не смогла тут два месяца одна прожить… — Гермиона рассуждала вслух, попинывая камень по песчаной дорожке между почтой и продуктовой лавкой. Спустя пару мгновений Тео уже явно привычным движением отворил магазин и кивком пригласил Гермиону внутрь: — Ну, не один я тут был, я же с Тибо, — Тео, вошедший следом, перепрыгнул через прилавок. — Mais je dois dire que tu m'as manqué. Обернувшись, он улыбнулся Гермионе. — Что это значит? — спросила она, избегая его взгляда. Как будто ждал, чтобы она задала этот вопрос. Засранец! — Значит, что я по тебе скучал. — Ты меня учил этой фразе, она иначе звучит, — возразила Гермиона, засмотревшись на свежий пучок шпината. — Ну, да. Эта тоже значит «скучать», просто чуть по-другому, — Тео пожал плечами. — И как же она переводится? — Хм, ну, если дословно, то… «У меня не было тебя». Вот так, — Тео усмехнулся, а затем, прочистив горло, принялся набирать в рюкзак продукты. Гермиона отвела взгляд: почему-то не хотелось думать, к чему Тео опять выдал такое. Отвлечься помог магазин: на глаза очень кстати попалась зубная щетка, а затем и шампунь, и любимая паста с перечной мятой — такой всегда пользовались родители… — Тебе что-нибудь взять? Ну, там, круассанов, красных яблок, сладких-пресладких конфет с нугой? — подначивал Тео, сгребая в рюкзак все четко, как будто по списку в голове. Гермиона в очередной раз смутилась, когда в памяти всплыл их недавний с Роном разговор: «…ты всегда к конфетам относилась, как взрослая! Ты даже в «Сладком королевстве» не попробовала все виды помадки! Откуда мне было знать, что тебе вдруг захотелось именно такие?!» -…молчание — знак согласия.Ты все равно захочешь этих конфет, так что беру, и побольше, — бубнил себе под нос Тео. — Ты не испытываешь чувство стыда? — За что это? — Ну, за воровство. Тео, хохотнув чуть слышно, щелкнул рычажком кассы: — А кто сказал, что я ворую? — он выудил из кармана джинсов старенький потрепанный кошелек и сунул в кассу пару купюр и какую-то мелочь. — За все, кроме хлеба — он здесь дрянной, но без него совсем тоскливо. Тео, застегнув рюкзак, перемахнул через прилавок, встретившись взглядом с Гермионой, которая сминала в руках хилые пожитки. — Да не терзайся ты так, за твое барахло я тоже заплатил. Пойдем уже, — он прошагал к дверям. — Спасибо, — только и выдавила Гермиона, прежде чем поплелась за Тео вдоль уже знакомой улочки. Они обошли всю деревню, остановившись едва ли не у каждого дома и ворот. Тео то и дело вещал о местных, и Гермиона опять принялась сравнивать его с Уизли, Лавгудами и Диггори, которые вот так же точно жили бок-о-бок с магглами, но вряд ли знали, как зовут хотя бы одного соседа. А Тео в красках поведал о каждом: и о старике Сэлвине, который будто бы сбрендил на лотерейных билетах. И о чете Мюррей, которая каждую субботу приходила на почту и спрашивала, не пришла ли посылка из магазина на диване. И о миссис Янг, которой на следующий год исполнится сто лет, и будто весь Шиптон подал петицию в парламент, чтобы в честь нее назвали центральную улицу. Правда, парламент никак на петицию не отреагировал, и местный сутяга Патерсон пригрозил в письме премьеру страны, что заявится в здание парламента голым, чтобы все убедились, что у Шиптона смелости хватит и не на такое. — Откуда ты все про всех знаешь? — наконец, спросила Гермиона. — Я с ними много времени проводил, гуляя тут каждый день, — просто ответил Тео. — Я бы вздернулся сидеть в том доме безвылазно. А так все местные думали, будто я дурак, который любит ходить пешком из Брукхэмптона. Гермиона усмехнулась. — Грейнджер, ты так мало говоришь, что меня это пугает. — Меня тоже, — она улыбнулась, утерев со лба пот: жара стояла удивительная. — D'accord, vas-y, говори, что тебя больше всего напрягает вот прямо сейчас? Гермиона на секунду замедлилась, а потом все же спросила: — Скажи честно, как тебя в эту чертову петлю занесло? — Ого, да ты почти выругалась, — довольно присвистнул Тео. — Так и быть, тебе расскажу все, как на духу. — Давай-давай, я тебя знаю. Тео хохотнул, но все же продолжил: — Понимаешь, магия ручья позволяет домовикам раскрыть тайну и провести в петлю хозяина, который любил своего слугу всей душой. Как бы в награду за то, что эльфы столетиями оберегали ручьи от всего мира. Но тебе ли не знать, как хозяева относятся к домовикам! Иной раз домовик и любит своего хозяина, но тот — презирает эльфов. И ничего не поделаешь. Вот какой перевертыш. Гермиона в очередной раз задумалась над услышанным, однако один ее вопрос остался без ответа. — Ты мне все еще не ответил, зачем ты решился на это? Почему? — Скажем так, я уверен, что смогу совершить научный прорыв, — Тео просто пожал плечами, сворачивая в сторону церкви. — Разве это стоит такого риска?! Ты ведь даже не представляешь, как нам всем отсюда выбраться! — Гермиона впервые за прошедшие сутки ощутила, что к ней вернулся и голос, и способность злиться, и даже подступающая тревога. — Sans risque pas de récompense. Сейчас не совсем представляю, но я, вообрази себе, не ленюсь тут изо дня в день, а работаю! Тео ни разу за их недолгую, но по-странному крепкую дружбу не накричал на нее. И даже в этот раз он умудрился просто возмутиться, но не нагрубить. Гермиона частенько сравнивала его с Гарри и Роном, с тем, как они, бывало, чуть ли не дрались — прямо как братья и сестра, которым нужно было что-то делить. С Тео было иначе: с ним почему-то Гермиона ощущала себя, если не младшей, то очень избалованной. Да он даже смотрел иногда так, словно разрешал покапризничать вдоволь, покричать, поныть, пожаловаться! И Гермиона, к своему же стыду, этим пользовалась почти весь прошедший учебный год в Хогвартсе. — Да куда ж тебя несет-то?! — вдруг окликнул ее Тео и утянул с клумбы. — Миссис Гриффит — только встань на ее любимые примулы — заявится сюда и убьет любого, кто это сделает. — Вот и пусть бы пришла, — буркнула Гермиона. — Поверь, так лучше не рисковать. Что-нибудь сами придумаем. Да и Тибо, знаешь ли, в душе философ, так что у него голова варит прекрасно. Гермиона вдруг вспомнила о том, какая грустная ирония привела ее сюда. — Я ведь ради него пришла к тебе сюда. Хотела сделать доклад для старой карги Филдуэйк. Тео хмыкнул. — Большой начальник. — Я… тоже ждала, наверное, как по-волшебству: чтобы все мои идеи тут же воплотили в жизнь. А на деле придется пройти семь кругов бумагомарательного ада, прежде чем мне дадут хотя бы где-то поднять тему отношения к домовикам. С души как будто открошился небольшой кусочек, как будто кто-то поковырял тот камень, который давил на Гермиону уже неизвестно сколько времени. Тео шагал рядом очень задумчивый, пока не произнес тише обычного: — Все у тебя получится, просто нужно время. — Время. Да уж. Они оба переглянулись и впервые за прошедшее время улыбнулись так, как бывало в самые их веселые дни в Хогвартсе. — Ô ironie ! — Тео приобнял ее за плечи, и они пошли так по полю, за которым виднелся Нотт-Холл. — А Тибо француз? — Что? Нет, нет, конечно. Я ведь тебе уже рассказывал, что французы не держат слуг-домовиков. — Значит, он служил семье твоего отца? — Угу, — Тео вяло кивнул. — Ему уже сто тридцать девять лет, представляешь? — Серьезно?! — Гермиона ахнула. — А имя у него французское, и он языком владеет свободно. Тео улыбнулся чему-то своему. — Ну, по-настоящему зовут его Тибальт. Предки называли эльфов в честь шекспировских героев, думая, что это максимально унизительно. Фу-у, магглы, — Тео изобразил рвотный позыв и рассмеялся, повеселив Гермиону. — Потому он тебя с Офелией сравнил. А «Тибо» и французский — ну, это все мама. Гермиона вновь ощутила грусть в словах Тео. — Во время беременности она с Тибо провела много-много времени. Назвала его на родной манер, научила языку… она его очень любила, — Тео вздохнул, чуть крепче приобняв Гермиону. — Она была первой волшебницей, которая смогла показать эльфу, что свобода — это счастье.       

***

Хогвартс

31.10.1998

Спустя почти месяц настоящего знакомства с Грейнджер Тео начал понимать, почему Поттер и Уизли сдриснули подальше от Хогвартса и восьмого курса: она не пропускала ни единого урока, ни одного, даже самого крошечного свитка с домашней работой. Грейнджер проводила в библиотеке почти все свободное время и умудрялась занимать любимое место Тео — между стеллажами одиннадцать и двенадцать. Просто из окна рядом виднелись холмы и горы, уходящие на юг, куда-то туда, где в конце октября не шел снег и не замерзали лужи, а стояли одетые в гриффиндорские цвета каштаны, и можно было ходить по улице без шарфа, не застегивая пальто. А тут, в Шотландии, на Хэллоуин уши заворачивались и пальцы костенели от порывов ветра: прямо как сейчас, когда Тео шагал к Хагридовой хижине на морозный утренний Уход за магическими существами. Где-то позади плелись остатки восьмикурсников: кто-то скользил по заиндевелой траве, ругаясь вполголоса. Кто-то — например, Тео — ругался довольно громко и крайне изобретательно. Ну, вообще-то, обидно было вставать в такую рань и без завтрака куда-то топать. Мало того, шли они не совсем учиться: дело в том, что в округе завелась какая-то нечисть, которая примерилась таскать у жителей Хогсмида кур, гусей, ягнят, телят и прочую домашнюю живность. Когда у мадам Розмерты пропала корова, она устроила самый душераздирающий концерт, который было слышно, наверное, на Елисейских полях. И тогда Министерство прислало в Хогсмид мракоборцев и магозоолога Рольфа Скамандера, но на следующий же день старый Дамблдор не досчитался петуха. И вот тогда гениальная мысль появилась не в чьей-нибудь, а в Хагридовой голове: «…так это, а давайте всю живность ко мне, а? Ну, покуда не поймают этого кровопийцу-гада!» Хагрид тогда притопнул для пущей убедительности. А на вопрос «Кто же будет успевать за всеми животными ухаживать?» ответ нашелся у старого Аберфорта: «Пусть второгодники поработают, а то пригрелись в школе лишний год на всем готовеньком». Тео помнил, что возмущения продлились недолго: Хагрид гаркнул что-то в крайней степени философское, будто тот, кто не может отличить козленка от ягненка, не может себя считать колдуном, сведущим в магических тварях. А потом прибавил, что освободит каждого, кто ему поможет, от годового экзамена и ухода за лукотрусами и флоббер-червями. Долго уговаривать не пришлось: все, кого Тео знал, засучив рукава, принялись кормить кур, пасти гусей и выхаживать коз, овец и поросят, которых кровопийца не сожрал, а почти обескровил. Впрочем, мракоборцы утверждали, что это так разбуянились потомки оборотней, которых давным-давно выпустил в лес еще покойный профессор Дамблдор. А приятель старины Слизнорта — господин Сангвини — в самых оскорбленных чувствах заверил Скамандера, будто ни один вампир не станет пить кровь домашнего скота — понизко, да и на вкус она отдает навозом. Впрочем, мистическое расследование никому, как видно, не сдалось, а хозяева скота были только рады отправить его на содержание и уход в замок. Тео про себя усмехнулся, когда услышал разговор мадам Розмерты и старого Аберфорта в Хогсмиде: «…вот и славно, хоть вставать не нужно в такую рань!» От этих воспоминаний как назло захотелось зевать, и Тео даже слегка потянулся, подойдя, наконец, к хижине Хагрида, откуда вот уже с месяц раздавалось кудахтанье, гоготание, блеяние, мычание, хрюканье и вся та животная какофония, от которой нежные девицы с Пуффендуя и Когтеврана затыкали уши и морщили лица. Тео от этих звуков становилось странно на душе: как будто кто-то поил его медом, при этом ковыряя ножом в самом нутре. — Ай! Почему ты опять бодаешься?! — из раздумий и утреннего холода Тео вытянул досадный возглас Грейнджер, которая безуспешно пыталась совладать с козьими подростками. Она с самого первого занятия у Хагрида не знала, куда себя деть от смущения: как выяснилось, Грейнджер совершенно не представляла, что делать с домашними животными. И Тео хотел ей помочь, потому что смотреть на ее страдания было даже грустно. К тому же, они, что уж скрывать, неплохо поладили, сидя вместе на всех уроках. Грейнджер явно была рада избавиться от Уизли и ее подружек, а Тео пришел к выводу, что сидеть с Харпером он теперь точно не хотел. — Ну, что мне с тобой делать?! — Грейнджер всплеснула руками и едва не расплакалась — нервы у нее все еще были ни к черту, как и месяц назад. — Для начала перестань с ними нежничать, это ведь подростки — только дай слабину, тут же начнут вить веревки, — Тео, попутно вручив мешочек с зерном Дину Томасу, прошагал к загону, где бесились полугодовалые козлята. Грейнджер стояла посреди бебекающей мелюзги — невероятно бодливой, шумной и надоедливой. Черно-белый козлик пожевывал край ее мантии, а рыжая упитанная козочка топала копытцами так, что брызги раскисшей от первого снега и осенних дождей земли летели во все стороны. В то время как белобокие козлята скакали по загону с громогласными «Бе-е-е!», норовя сбить с ног любого, кто осмелится войти. Впрочем, Тео этими уловками было не купить. Он прекрасно помнил, как вели себя индюки, овцы, коровы и гуси — и точно знал, что и как делать, чтобы уйти с Хагридовой фермы с теплом на душе. — А ну, хватит носиться! — Тео, ловко перепрыгнув забор, прошагал к Грейнджер, которую все еще донимал пятнистый козленок. — Иди-ка сюда, petit diable. Он ловко зажал его брюшко между ног, и козлик от такой воспитательной меры даже бросил брыкаться. Вторую, рыжую и упитанную, Тео ухватил за едва наклюнувшиеся рога — она сперва уперлась, но через пару мгновений тоже сдалась и прекратила брызгать грязью всех вокруг. — Давай, пробуй, — Тео подмигнул Грейнджер, которая от восторга даже вспомнила, что умела улыбаться. Она только кивнула и почти бегом бросилась к белым козлятам, ухватив особенно разбаловавшегося за рожки точно так, как показал Тео. — Я держу! Держу! — ее голос был легким, звонким — таким, как когда-то на младших курсах, когда она с блестящей уверенностью отвечала на уроках. Тео не сдержал улыбки, глядя на то, как просияла Грейнджер, совладав с козьим безобразием. Впрочем, этой радости никто, кроме них, пожалуй, не разделял: позади Патил и Браун ныли, брезгливо морщились и визжали наперебой, окруженные голодными курами. Куры же прекрасно понимали, что их сородичи визжать, брезгливо морщиться и ныть не могут, поэтому то и дело с подозрением клевали их за щиколотки. А чуть поодаль Долгопупс, разумеется, со своей Мимблетонией наперевес, прикармливал гусей. Правда, дальше шипения ничего не зашло — видимо, жуткая зеленая тварь пугала даже серо-пестрого гусиного вожака. Дину Томасу повезло меньше остальных: ему Хагрид с большой честью вручил под поводья двух телят, которые принадлежали мадам Розмерте. Телята, как видно, с молоком впитали, что за свои права нужно бороться — ну, каков хозяин… И как будто в подтверждение этих мыслей Тео получил громкое «Му-у-у!» прямо в спину.              — Euh, tais-toi! Personne n'a demandé ton opinion, — Тео только отмахнулся, заметив, как Симус Финниган забрасывал цыплят зерном от щедрот душевных так, что те с жалобным писком сжались в желтую пушистую кучку, пугаясь очередной порции угощения. Тео даже много лет спустя не мог терпеть, чтобы кто-то обижал животных. Нет, конечно, никто из его нынешних однокурсников не обидел подопечных, просто многие из них не представляли, как с ними обращаться. И потому вот уже с месяц Тео не стоял в стороне, а ходил по загонам и помогал всем и каждому, просто чтобы скот дотянул до возвращения в родные пенаты. А то еще один скандал от мадам Розмерты Хогвартс точно не переживет. — Эй, Финниган? Дай-ка мне, — Тео присвистнул, окликнув Симуса, и забрал у него мешок зерна. — Вот так надо. Me beaux mignonnes. Ohh, Petits poussins. Voilà ! Voilà ! Venez ici ! Тео засвистел тихо-тихо, невысоко подкидывая маленькие горстки зерна. И тогда цыплята встрепенулись и один за другим стали подбегать к зернышкам. Тео улыбался, глядя на восторженный писк: — C’est bon? Ah ouais ! Cela est délicieux au déjeuner. Maintenant mangez, mangez, mes chéris ! — Нотт прямо Белоснежка, — усмехнулся Дин Томас, а вместе с ним прямо за спиной у Тео тихо засмеялась и Грейнджер. Когда только успела подкрасться?! — Петь я не буду. Не дождетесь, — Тео и самому стало весело от такого сравнения. Он обернулся, заметив ничего не понимающего Долгопупса и Патил. Как видно, чистокровные не догоняли, о какой такой «Белоснежке» шла речь. А вот Грейнджер и Томас явно оценили шутку Тео. — На, вот, — он взял Грейнджер за руку и ссыпал ей в ладонь чуть-чуть зерна. — Покорми. Она растерялась всего на мгновение, а потом присела рядом и стала повторять за ним. Цыплята доверились не сразу, но вскоре с писком побежали к Грейнджер. Наблюдать за ней в эти минуты было даже… приятно. Она улыбалась, брови не сходились на переносице, рот был чуть приоткрыт, с каждым вздохом выпуская белесый пар. Грейнджер, которая сидела с Тео на уроках, была совсем другая. Другая приходила в библиотеку, зарываясь в книгах по самую макушку. Другая застывала невидящим взглядом на окнах класса Макгонагалл и подолгу смотрела куда-то вдаль. Тео тоже смотрел туда. Там за горизонтом маячили кипарисы, иссохшаяся черепица родного дома, старый сад, смешная, похожая на НЛО, спутниковая тарелка мадам Лян, и горы цветной маминой пряжи. — Ой! Маленькие! Тео отвлекся на мягкий голос Грейнджер: она тянула руку к забору, за которым, водя мокрыми носами, с любопытством тянули головы ягнята. В отличие от козлят и поросят, черноголовая шотландская поросль была спокойнее и ласковей. Они любили, когда к ним приходили ученики. Мемекали совсем еще по-детски, но очень требовательно. А взгляд глаз-бусинок даже Тео не мог выдержать, и внутри что-то непременно начинало щипать. — Ты тоже хочешь угощения, малыш? — ворковала Грейнджер с самым маленьким ягненком. Он тянул мордочку к ее ладони и тыкался лбом, заставляя погладить. — Думаю, Шушу мне простит, — проговорил Тео, выудив из кармана брюк небольшое яблоко. Его сипуха была совершенно странной: ела она исключительно лягушек, мышиные хвосты и яблоки. Тео думал, что первое и второе еще хоть как-то объяснялось природой хищника, но страсть к яблокам он объяснить не мог, поэтому зачастую просто таскал с собой одно-два небольших, чтобы поделиться с любимицей. — Спасибо, — Грейнджер, заправив за ухо вьющиеся пряди, радостно скормила яблоко ягненку. Как на грех над головами раздалось знакомое уханье:       — Oh Dieu! Tu te fous de moi ?? — Тео заприметил два сверкающих янтарных глаза Шушу, которая опустилась ему на плечо, как будто крепче обычного царапнув когтистыми лапами. — Не жадничай! Но Шушу сделала вид, будто причмокивающий яблоком ягненок ее интересовал меньше всего. Она только потопталась: стало быть, принесла письмо, и отдаст его только в совятне, когда никто не сможет помешать. Умница.       — Bon! Rentre vers la volière. Tu as fait du très bon travail, — Тео подергал плечом, и Шушу взмыла в небо, затерявшись в утренней серости.              — Ты так часто говоришь на французском… это классно, — пробормотала вдруг Грейнджер. — Я вот его на каникулах пыталась учить, но дальше «Je suis une sorcière» не продвинулась.              Тео усмехнулся, услышав родную речь из чужого рта. Было непривычно. И вдвойне непривычно слышать, что Грейнджер произнесла эту ерунду почти без акцента. Чертова отличница…              — Я во Франции родился и до семи лет там жил с матерью, — он подбросил остатки зерна любопытной курице, не пойми откуда взявшейся.              — Мы с родителями тоже были в Париже, и вот там почти все, как ты — кудрявые, — Грейнджер хихикнула, а затем ее лицо снова сменилось на озабоченное и печальное.              Что-то было не так с ее предками. Это точно. И Тео твердо решил найти ответ на этот вопрос.              — Если хочешь, можем подучить пару фраз — поедешь снова в Париж со своим рыжим, — Тео осекся, опасаясь пощечины, как тогда в библиотеке. — Ну, с Уизли. Будешь ему читать каждую вывеску, а то он вряд ли сложит две буквы вместе.              Грейнджер закатила глаза, но опровергать слова не стала.              — Вообще… я не против. Все равно мы в библиотеке уже месяц сидим за одной партой и болтаем с риском для жизни.              Она была права. Чертовски права. Весь прошедший месяц Тео и Грейнджер странным образом общались на уроках и в библиотеке, даже за завтраком и ужином в Большом зале. И им обоим как будто нравилось: когда Грейнджер закатывала глаза, но через секунду не сдерживала смешок, а Тео не мог унять свой фонтан красноречия и шуток, и сам того не замечая, забывал о каждодневной рутине забот, которые привели его в Хогвартс на восьмой курс.              — Ты после этого урока в обитель Пинс? Она сегодня закончит раньше, все-таки Хэллоуин.              Грейнджер кивнула, не заметив, как к ней подкралась жадная курица и клюнула за рукав.              — Ай! Вот ведь! Да с Клювокрылом легче, чем с вами! — шикнула она от досады.              Клювокрылом Хагрид пугал всех на третьем курсе, и эта грандиозная скотина отпиздила придурка Малфоя одной левой. Тео фыркнул, вспомнив показные стенания про ампутированную руку.              — Погоди-ка, а он разве не сбежал?..              Грейнджер вспыхнула, явно осознав, что сболтнула лишнего! Тео от любопытства и осенившей его догадки даже подскочил:              — Так это ты к его побегу ручки приложила?! Я знал! Я всегда знал!              Тео, схватившись за голову, в полном восторге от своей догадки, даже не обратил внимание на смутившуюся в конец Грейнджер. Такими темпами она ему все-все секретики раскроет! Будет хоть чем шантажировать, чтобы не занимала его любимое место в библиотеке.              — Чего вылупились? У вас куры разбежались.              До ужаса оскорбленные Патил и Браун — чьи уши валялись под ногами — фыркнули и отвернулись.              — Как же меня бесят тупые люди…              Грейнджер вдруг расхохоталась:              — Прости, это так искренне прозвучало, я не могу…              — Ну, раз у тебя такое развеселое настроение, то пойдем уже в библиотеку — Пинс всех выгонит — глазом не успеем моргнуть.              Тео уже поднялся, отряхивая от сухой травы, подсохшей грязи и листьев мантию, когда позади раздался голос Долгопупса:              — Гермиона, ты идешь с нами в Хогсмид? Мы с Дином в «Зонко» собираемся перед праздником.              Тео встретился взглядом с Грейнджер, которая чуть помялась, а затем ответила:              — Нет. Нет, не иду. Вечером увидимся!              Не отрывая взгляда от тропинки, она бодрым шагом припустила в сторону замка, но потом застыла на мгновение и обернулась к Тео:              — Долго ты еще? В библиотеку опоздаем.              Тео готов был поклясться, что в тот момент у Грейнджер был самый хитрющий взгляд в мире — вот так ей шло намного лучше. Высший класс.              

***

             Пинс сподобилась украсить стеллажи к Хэллоуину самым… «пинсовским» образом: с высоты над головами учеников свисали призраки почивших книг — они воняли плесенью, сыпали трухлявыми страницами и с легким подвыванием листали сами себя. Все это было в назидание студентам, решившим «дурно обойтись с библиотечными экземплярами!» Тео это все до крайности веселило, потому что он лично на паре книг оставил чванливый профиль Пинс с кляксой на месте носа, а еще одну и вовсе изувечил, в порыве чувств вырвав нужную страницу.              — …невозможно! Просто невозможно! — вдруг возмутилась Грейнджер, всплеснув руками, отчего с заваленной ими обоими парты с шелестом и шуршанием поехали разом все книги и свитки.              Тео, мысленно проклиная всех и вся, ринулся ловить громыхающую кучу, чуть не столкнувшись с Грейнджер лбами. Избежать ужаса наказания удалось, но их книги перепутались просто невообразимо. Тео выискал глазами последний научный журнал, который принесла Шушу на позапрошлой неделе. И, как оказалось, Грейнджер тоже жадно всматривалась в обложки и названия.              — «Квантовая механика и гравитационные аномалии: правда или миф?», — прочитала она, бегло пролистав страницы.              — Господи, сколько у тебя вопросов в глазах — даже страшно. Ну, валяй, задавай, — сдался Тео, наскоро отметив, что все книги Грейнджер были так или иначе связаны с зельями.              — Ты время изучаешь?              — Да.              — А-а-а…              Но Тео не дал ей договорить:              — Ты зачем сюда приходишь?              Грейнджер слегка опешила:              — Читать про зелья.              — Ну, вот и молодец, сиди и читай!              Меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы она начала задавать вопросы о том, почему ему так приспичило изучать время. И Грейнджер даже на какое-то время оставила в покое его стопку книг, пока Тео не поймал ее за любопытным разглядыванием корешков:              — Много будешь знать — скоро состаришься.              Он готов был поклясться, что Грейнджер, гордо вздернув нос, еще пару раз скосила взгляд на интригующие обложки.              

***

             Вечер Хэллоуина был совсем уж холодным и не осенним — правда, в Большом зале было тепло и уютно. Привидения устроили праздничное пение, которым впору было провожать в последний путь. Учителя украсили столы живыми летучими мышами, которых развелось в подземельях столько, что бедолага Филч без устали пенял этим директору МакГонагалл, пока, она, видимо, не взяла все в свои руки и не позвала Скамандера — тот ему только известными чарами и мелкой дудочкой заставил всех мышей вылететь из подземелий. Тео тогда позавидовал такому музыкальному таланту и вспомнил о флейте-пикколо, запрятанной на дне школьного чемодана. Не дай Бог Флитвик узнает, что Тео умеет петь и играть на разных инструментах — быть ему вечным Орфеем с наградой за особые заслуги перед школой.              Впрочем, сам праздничный ужин был очень даже сносным: домовики наготовили столько, что попробовать все не представлялось возможным. Тео не особенно любил застолья и шум, да и первокурсники галдели так, что начинала болеть голова. Правда, одно крошечное обстоятельство не могло его разочаровать: ну, что за Хэллоуин, если он обойдется без какого-нибудь розыгрыша? Тео об этом позаботился заблаговременно, и потому сидевший напротив Дин Томас протянул ему под столом крошечный пузырек.              — Одного хватит? — едва слышно спросил Тео, улучив момент, когда их никто не слушал.              Дин только заговорщически кивнул.              — Как быстро сработает?              — Мне сказали, пара минут.              — Сколько действует?              — Пару часов.              Отлично. Вот теперь-то вечер точно перестанет быть скучным…              — Кому ты задумал его подлить? — из искреннего любопытства спросил Дин.              И Тео, улыбнувшись, бросил быстрый взгляд на сидевшую по правую руку от Дина Грейнджер.              Тот сперва раскрыл рот от удивления, затем нахмурился, точно спрашивая, «А тебе не слабо?» А потом беззвучно рассмеялся, протянув: «Иди ты…»              Тео бы пошел — он уже, откровенно говоря, наметился в совятню, ведь Шушу до сих пор не отдала ему письмо. От кого бы это?..              — Отвлеки ее, — одними губами шепнул он Дину, и тот воспользовался случаем, чтобы заболтать Грейнджер.              — …так что там насчет каникул, Гермиона?              — Ах, да! Гарри придумал встретить Рождество на Гриммо, но Кикимер ему сказал, что ни за что не станет готовить для толпы оголтелых школьников.              Пока они смеялись, Тео незаметно подлил в тыквенный сок содержимое половины пузырька: оно не оставило никакого следа, и Тео на секунду даже усомнился в действии новинки из «Зонко». Впрочем, был только один способ проверить… Спустя мгновение Грейнджер, горячо споря с Уизли, щедро отхлебнула из своего кубка. И Тео, ровно как и Дин, в предвкушении ожидал, когда же подействует зелье…              Un…              Deux…              Trois…              Буйная шевелюра Грейнджер начала седеть…              Визг Уизли всполошил весь Большой зал. Дин застыл, от восторга потеряв дар речи. Долгопупс так и не донес до рта кекс, а учителя повскакивали со своих мест, всматриваясь в конец стола Когтеврана, где маячила пушистая, седая, ничего не понимающая макушка Грейнджер. Она, медленно оглядев свои сморщенные, тонкие руки, ощупала лицо, а затем, схватив со стола ложку, уставилась в свое кривое отражение…              Тео внимательно следил за тем, как менялось ее лицо: нет-нет, вовсе не от дурацкого зелья мгновенного старения из лавки «Зонко». Грейнджер, сперва в полном ужасе, а затем в таком же стремительном и всепоглощающем гневе подняла взгляд на Тео.              Сказать по правде, ему в жизни бывало страшно, и довольно часто! Но вот сейчас, в этот самый момент… было страшно не на шутку. Грейнджер, тяжело дыша, сверлила его взглядом. Как только так быстро догадалась?! Наверное, не надо было так откровенно ржать, наблюдая за ее превращением. Тео, захватив со стола пару яблок для Шушу и стараясь избегать направленных на него взглядов, поднялся со скамьи:              — Я же говорил, это потому что ты слишком много знаешь, — он готов был сам себя придушить, но не пошутить над пышущей гневом Грейнджер было бы самой большой ошибкой.              Тео, послав ей звонкий воздушный поцелуй, почти вприпрыжку понесся к дверям. Тишина Большого зала сменилась гулом, а затем смехом. Тео даже показалось, что громче всех ржала Уизли, выкрикивая что-то вроде: «Он тебя уделал!» А директор МакГонагалл с трудом прятала улыбку, когда старая-старая мисс Грейнджер выползла из-за стола и, потрясая хилыми старческими ручками, угрожающе потопала вслед за Тео.              

***

             Путь до совятни у Тео занял не больше десяти минут. Правда, вечер Хэллоуина знатно подморозил сырые тропы, и Тео пару раз ругнулся так неприлично, что удивил сам себя. Но страдания его были вознаграждены ласково ухнувшей Шушу, которая уже вовсю клевала праздничные яблоки, обменяв их на таинственное письмо. Стоило только взять его в руки, как запах знакомого пергамента и красного сургуча вихрем вырвался из памяти. Нет. Нет-нет-нет. Не может быть… Он трясущимися руками перевернул до боли знакомый конверт, обнаружив на нем две размашистые «R» и марку родной коммуны. Не помня себя, Тео разорвал конверт и принялся с жадностью и тревогой вчитываться в строки на французском:              «Дорогой, славный, любимый мой мальчик…              Только Богу известно, сколько раз я переписывал эти строки. И сколько дней и ночей я провел, ища в себе силы запечатать конверт и отправить тебе письмо.              Я знаю, что рассчитывать на твое согласие глупо. Но дуракам везет! Я хотел бы увидеться с тобой в Хогсмиде на твой день рождения.              Я не смогу написать в письме и толики того, что хочу сказать.              P.S. Если письмо будет в непотребном виде — вини во всем британскую международную совиную почту. Надеюсь, у тебя есть своя сова, и она перехватит его по пути».              Тео осел на холодный пол совятника. Он не понимал, почему накатила тошнота, почему так невыносимо трещала голова, и с чего в горле встал такой ком, что стало трудно дышать…              Он очнулся от этого безумия спустя какое-то время из-за громкого кряхтящего «Мяу!» Рыжая плоская морда тыкалась ему в ладонь, щекоча усами.              — Глотик? Глотик? Ты его нашел?!              Голос Грейнджер, даже состарившийся на десять десятилетий, Тео узнал бы без труда. Он быстро поднялся на ноги, спрятав письмо в карман брюк.              — Вот ты где!              — Так эта рыжая скотина твоя?! — Тео, заметив в ногах кота, ничего не успел больше добавить.              Он даже не успел выхватить палочку, в то время как Грейнджер манящими чарами вытянула из его кармана пузырек с зельем и с угрожающим видом протянула его Тео:              — Пей!              — Что?!              — Пей! Пей зелье, Нотт!              Тео все еще чувствовал душащий стук сердца и шум в ушах, но выражение лица Грейнджер не могло не веселить:              — Ну, ты прям старуха-кошатница… — он слабо усмехнулся, чувствуя, как рыжее чудище принялось тереть свою каменную башку об его ноги.              — Я сказала: пей! Я не собираюсь стареть в одиночестве! — Грейнджер наставила на Тео палочку для пущей убедительности, а ее голос был лишен не то, что сочувствия — он внушал трепет и ужас даже совам, которые разом прекратили ухать.              — Это ты так изящно намекаешь на то, чтобы я состарился с тобой? — наконец, пришел в себя Тео.              — Именно! Ой… — Грейнджер вдруг разрумянилась, осознав, как прозвучали ее слова. — Пей, или я тебя транфигурирую в черного кудрявого барана и за рога отведу в загон к Хагриду!              Тео, услышав эту жуткую угрозу, не смог сдержать смех:              — Пью, пью!              Он взял пузырек с зельем и опустошил его одним глотком. Внутри разлилось приятное сладковато-соленое тепло, и вскоре Тео ощутил, как потяжелели его руки и ноги. Как согнулась спина, и как странно испортилось зрение… Грейнджер стояла напротив, не понимая, как реагировать на превращение. Казалось, ее месть удалась, но не принесла удовлетворения.              — Ну, вот, теперь справедливость восторжествовала, — прошамкала она, а затем замолчала на мгновение… И вдруг стала смеяться: сухо и по-стариковски. — Ну, какой же ты идиот, боже мой! А я думала, что на такое способен только Джордж!              Тео, с удивлением примеряя новые ощущения, сделал пару шагов — дались они совсем нелегко — и в голове красочно так нарисовался путь к замку по заиндевелым скользим тропкам в кромешной тьме. Грейнджер, похоже, думала о том же, и она явно струсила спускаться по скользкой лестнице одна.              — Ну, что, уважаемая мисс Грейнджер? Возможно, возвращение в замок аукнется нам переломанными шеями, но старость, встреченная с вами, определенно того стоила, — Тео чуть слышно усмехнулся, протянув ей руку.              Та не сразу взялась за нее, но стоило Грейнджер пару раз поскользнуться, как хватка заметно окрепла, и Тео не выдержал:              — Да держись ты уже! Не хватало и вправду шею сломать.              Он подумал, что со стороны они выглядели сейчас, как в кино: старые, скрюченные, медлительные и смешные. Они крепко вцепились друг в друга, выверяя каждый шаг. Рыжий хвост, похожий на ершик, вился где-то впереди, словно маяк. И Тео, цепляясь взглядом то за него, то за седую макушку Грейнджер под боком, думал о письме за пазухой.              Он решится. Он не струсит.                     

***

Коммуна Вьё-Мулен, Франция

25.12.1985

      Тео проснулся очень рано. И вовсе не потому, что сегодня Сочельник! Просто вчера мама сказала, что к ним приедет папа… Тео так долго его ждал! Они ни разу еще не виделись, но он много о нем знал: у него было красивое имя — Дариус, и он, конечно же, тоже был волшебником, только жил в Англии, потому что у него там очень важные дела. А ещё папа совсем не говорил по-французски, поэтому сегодня вечером придется говорить на английском. И еще хорошо себя вести, не озорничать и даже есть с красивых нарядных тарелок и класть нож на порт-куто — они с мамой доставали их только на праздники. По взмаху ее волшебной палочки серебряные голуби принимались ворковать и порхать над кружевной скатертью и салфетками. А ведь однажды Рафи принес им живых голубей — белых, пушистых, с узорчатыми крыльями и хохолками — Тео тогда показалось, что они очень похожи на облака. Вот только голуби оказались волшебными, а мама, увидев их, расплакалась. И тогда белоснежные птицы, напоследок распушив крылья, растаяли в воздухе, разлетевшись белыми лепестками. Рафи с тех самых пор никогда не называл маму «своей голубкой». И Тео очень грустил из-за того дня, даже сам не понимая, почему.       Но сегодня грустить было некогда: за завтраком мама его причесала костяным гребнем, одела в мягкую белую рубашку и в коричневый на лямках комбинезон. Тео взглянул в старое зеркало и удивился тому, какое не похожее на него отражение в нем стояло. Мама сказала, что папа придет, когда часы пробьют четыре раза — и Тео с нетерпением и чуть-чуть со страхом слушал, как двигались старые стрелки, а часы гулко били каждые полчаса. Тео всегда думал, что первая встреча с папой будет очень волшебной, и он даже представлял его удивительно похожим на Рафи — таким же веселым, добрым, высоким и черноволосым, всегда улыбающимся. Папа непременно должен был уметь рассказывать сказки: про принцессу Розетт, про петуха и лиса, про ослиную шкуру — все его самые любимые, которые ему рассказывали мадам Лян, Рафи и мама. Тео верил, что папа будет с ним играть в догонялки и рассказывать про заклинания, про школу, про Англию! В предвкушении встречи Тео не заметил, как часы пробили четыре раза, и только когда скрипнула тяжелая дверь, опомнился и бросился в коридор.       Тео наконец увидел его… и тут же схватился за мамину ладонь. Папа оказался совсем не таким, как он представлял. В коридоре в свете свечной люстры перед ним предстал почти что старик. У него были длинные серые волосы, тонкий крючковатый нос, множество морщин и почти бесцветные глаза. Но больше всего Тео напугал горб, прямо как у Красного Карлика, о котором рассказывала когда-то мама. Из-под расшитой черной мантии папы торчала трость — блестящая, в виде когтистой птичьей лапы на конце. Тео вдруг подумал, что папа был даже похож на старого, скрюченного стервятника, который изредка кружил над полями деревни. И в тот же миг, опираясь на свою трость, папа шагнул навстречу, проговорив скрипучим голосом:       — Вот ты какой.       Тео не мог вымолвить ни слова в ответ.       — Mon lutin, ты, верно, от волнения все слова забыл? Подойти к papa, ну же, — мама подтолкнула Тео, и он неуверенно сделал первый шаг.       — Что это с ним, Леа? Ты на него Оцепенение навела? Иди же сюда, Теодор, у меня для тебя есть подарок.       Но Тео он вовсе не прельщал.       — Весь в меня — такой же молчаливый, себе на уме. Далеко пойдет! Ну, что ж, вдвойне заслужил, — папа протянул ему большой сверток, перевязанный черной бархатной лентой.       Сверток был тяжелый и длинный, как будто кто-то отломил от их с мамой любимого дуба ветку и завернул в бумагу. Тео аккуратно, точно с недоверием, избавился от обертки и обнаружил внутри… метлу! Она была разноцветная, со сверкающим древком и пышным пучком прутьев. Тео знал, что волшебники часто летают на метлах, но мама и Рафи их не любили.       — Дариус, знаешь, он как-то не особенно привык к волшебным игрушкам…       — Пусть привыкает. В этой глуши ты из него воспитаешь не чистокровного колдуна, а конюха-простеца! — Тео не услышал слов папы, потому что был слишком занят метлой.       — Нет ничего плохого ни в конюхах, ни в простецах, ни в нашей «глуши».       — Мне не нравятся твои мысли. И мне не нравится, что ты их прививаешь моему сыну.       — Это мой сын, Дариус. И я буду воспитывать его так, чтобы мне не было за него страшно и больно. Он должен вырасти человеком, в первую очередь, а уже после — волшебником.       — Моя дорогая, не хочу повторяться, но мне все это категорически не нравится. Давай оставим это глупый спор — у меня слишком мало времени, чтобы побыть с Теодором.       Тео взобрался на метлу — она парила в воздухе аккурат на уровне рук — и слегка оттолкнулся от пола. Как же было здорово! Он вмиг вообразил себя белоснежным голубем, совсем еще маленьким, который только учился летать! Метла посверкивала всеми цветами радуги, с тихим шелестом парила по дому, а Тео изо всех сил старался не врезаться в Паскаля, который следовал за ним и его подарком по пятам. Но после третьего круга веселье вдруг стало сдуваться, как будто лопнувший мячик. И тогда Тео вспомнил, как здорово его кружил Рафи, как он непременно катал его на шее, когда они ходили гулять — было так высоко, аж дух захватывало! А от сверкающей метлы успел устать даже Паскаль.       — Ну, что, как тебе нравится мой подарок, дорогой сын? — папа вошел в гостиную и, поморщившись, потер колено и опустился в кресло.       — Она красиво блестит, merci papa.       Папа повернулся к маме:       — У Люциуса Малфоя сын с такой разве что спать не ложится. В Косом Переулке меня уверяли, что это последняя модель — еще бы, сорок галлеонов! — он вновь взглянул на Тео. — Что-то ты заскучал?       — Мне больше нравится, когда меня Рафи катает.       — Рафи? Кто это?       — Это наш с мамой лучший друг! Рафи такой классный, он мне читает сказки, рассказывает про волшебников, про другие страны! Мы с ним учимся писать и считать, он все-все умеет! — выпалил Тео, сделав маленький круг на метле по гостиной.       — Про другие страны, говоришь… — папа вдруг нахмурился, и Тео даже затормозил — ему стало немножко страшно. — А ты хотел бы пожить со мной в Англии летом?       Тео посмотрел на маму — она не была веселой и ласковой, какой всегда бывала (если не считать те дни, когда Тео слишком шалил).       — Дариус, я не…       — А мама и Рафи будут с нами?       — Нет. Ты будешь жить со мной в нашем доме в Шиптоне — я буду учить тебя всему, что знаю и умею сам, Теодор.       Тео аккуратно слез с метлы, которая ему окончательно разонравилась. Внутри вдруг стало жечь — как будто он проглотил маленький уголек из камина — захотелось раскричаться, топнуть ногой и умчаться прочь! Но Тео не мог расстроить маму в Сочельник.       — Не хочу.       — Мой дорогой Теодор, тебе придется в определенный момент навсегда перебраться в Англию. Конечно, твоя мама тоже поедет, если захочет. Но я должен заняться твоим воспитанием как можно скорее, поэтому следующее лето ты обязательно проведешь в Шиптоне, — папа махнул рукой, когда мама захотела что-то ему сказать. — Леа, тебе лучше помолчать, мне хватило увиденного и услышанного.       

***

      — Как тебя угораздило?! — мама ругалась, намыливая вербеновым мылом макушку Тео — в глазах жутко щипало, Тео плевался и брыкался, но мама держала его очень крепко, не позволяя выскользнуть из узорчатой ванны.       — Оно само! — он захныкал, когда мама принялась распутывать его волосы гребнем.       — Конечно, само! Просто так улететь в дымоход! Правда, ты его славно прочистил… собственным носом, мой дьяволенок, — Тео заметил, как мама улыбнулась впервые за весь прошедший день.       Она ни разу не улыбнулась при папе… Она грустила и злилась — Тео это знал. Папа пробыл с ними много времени, во всяком случае, так показалось — он ушел, когда часы пробили пять раз. Тео смотрел на него, пытаясь запомнить, но почему-то ничего не получалось, и сейчас лицо папы сделалось в воображении туманным и рассерженным. Наверное, потому что Тео никак не хотел уезжать куда-то, и уж тем более без мамы и Рафи. Может быть, поэтому он вдруг весь стал горячим, как зажженный каштановый прутик, и по-волшебству вылетел из каминной трубы, приземлившись прямо на крыльцо их с мамой дома? Мама очень испугалась, но Тео было вовсе не больно. Правда, он весь стал черный от золы, а в носу нестерпимо чесалось, и хотелось чихать.       — Щиплет! Почему ты не заколдовала меня, чтобы я стал чистый?!       — Ах, вот оно что! — мама ещё сильнее принялась намыливать ему руки и щипать за щеки. — Ты что же, думаешь, что все в этом мире можно заколдовать, а самому ничего не делать? Мой милый, пойми и запомни: магия — твой друг. Но ведь не будешь же ты просить друга обо всем на свете? А мадам Лян? Как думаешь, справедливо ли, что у неё такого «друга» нет вовсе? Ей все приходится делать самой, своими руками и своей головой, и это замечательно! И мы будем жить так же! — мама окатила его теплой водой из медного ковша, отчего Тео закашлялся. — А этот дом, между прочим, строили без всякой магии — и мы его очень любим, правда?       — Правда, — Тео уже совсем не думал о том, как щиплет глаза от мыла. — А Аннабель и Мадлен? Они ведь такие умницы, дают молоко без всякого волшебства. А Паскаль по утрам умывается языком! Они рассмеялись, ведь в тот самый момент в ванной скрипнула дверь, а за ней показались два янтарных глаза. — Мамочка, а ты… не рассердишься, если я тебе кое-что скажу? — Я ведь не знаю, что ты мне скажешь, мой ангел, — мама улыбнулась. — Но так и быть, не рассержусь, обещаю. — Я не хочу… не поеду к папе. Даже с тобой. Мама ничего не ответила, только закутала Тео в пушистое полотенце и прижала к себе.

***

Поздним вечером Тео с мамой пришли к Рафи — в этом году Рождество они решили встречать в его доме. Обещалась присоединиться и мадам Лян — ей в подарок был приготовлен хрустальный кувшин, который так замечательно подходил к ее любимым бокалам с фиалками, и лучшее шампанское, какое только можно было найти в Уазе. Для Рафи Тео сам выбрал шахматы, которые старичок в лавке сохранил от самих королей Валуа. А мама решила подарить Рафи виниловую пластинку — он любил их слушать, когда к нему приходили гости. Тео знал, что Пер-Ноэль не приходит ко взрослым, поэтому выбрать для них подарки было совершенно особенным делом — делом справедливости. Ведь очень обидно, когда ты вырастаешь, и отец Рождества больше ничего тебе не приносит. Может быть, из того самого чувства справедливости, или просто потому что Тео всем сердцем обожал Рождество, он провел очень много времени, наряжая елку. Хотя он все-таки надеялся, что, если как следует украсить дом Рафи, то к нему и к мадам Лян обязательно заглянет Пер-Ноэль. Тео, от усердия высунув язык, подвешивал на ветки красные стеклянные яблоки и белоснежных ангелочков, завязывал вокруг шишек и пряников пестрые ленты и бумажные цветы эльзасского олеандра. А когда Рафи взял Тео на руки, он смог водрузить на макушку сверкающую вифлеемскую звезду, и зажечь все крошечные свечки от своей — длинной и тающей. Наконец, когда пришел черед его самой любимой елочной игрушки — белоснежных фарфоровых голубков — Рафи позвал маму, чтобы именно она повесила их в самое сердце сверкающей елки. И тогда Тео даже забыл о том, что терзало его весь вечер — о встрече с папой, которая почему-то не принесла радостей. Зато впереди их было очень много. Сразу после наряженной елки, Тео поручили завязать кончики скатерти, чтобы дьявол не залез под стол в разгар Ревейона! А после — сервировать приборы и украшать салфетки фундуком и красными бантами. Тео раскладывал порт-куто в виде серебряных голубей, звенел бокалами для шампанского, в которые лично ему всегда наливали Шампоми. И, конечно, не забыл напоследок стянуть с себя ботиночки и поставить их у камина, чтобы наутро обнаружить в них сладости. Рафи сказал, что Тео в этом году вел себя лучше всех, и Пер-Ноэль обязательно ему принесет самые чудесные подарки — важно только верить и ждать. Тео верил и любил Рафи так же, как маму. Может быть, поэтому Тео весь остаток вечера бегал хвостиком за ним по всему его огромному дому. А когда пришла мадам Лян — очень нарядная, в прекрасной вязаной жилетке и в персиковом боа — мама пригласила всех к столу. В самом его центре в окружении подсвечников красовался запеченный гусь, а вокруг него — фуагра, эскарго, устрицы, жареный картофель и зеленая фасоль, и, конечно, присыпанное пудрой и украшенное сладким кремом рождественское полено, сверкающее шампанское и вино — от всей этой красоты глаза разбегались. И Тео ощутил, как дух Рождества присел в свободное у камина кресло, и радовался вместе с ними, распевая гимны в ожидании Полуночной Мессы. А сразу после этого волшебства наступало самое любимое время Тео: когда он мог баловаться и играть, любопытствовать везде и всюду — ведь Рафи все ему позволял, а если что-то и запрещал, то непременно рассказывал, почему. Мама, наконец, стала веселой и улыбчивой, и над чем-то смеялась вместе с мадам Лян. А когда та начала зевать и клевать носом, уютно провалившись в подушки софы, Рафи предложил ей остаться ночевать в его доме — вместе с Тео и мамой. — И правда, Дениз, останься! У нас же новые пластинки! — Нет-нет, Леа, дорогая, я привыкла засыпать в своей постели в компании легкого романчика, ты же знаешь, — мадам Лян, аккуратно прижимая к груди подарки, прошла в фойе, а за ней — мама и Рафи. Тео проскакал вслед за всеми, на ходу пытаясь жонглировать конфетами и разроняв половину. — Разреши хотя бы тебя проводить, — Рафи накидывал пальто на плечи мадам Лян. — Но-но! Какой ты! — она в шутку ткнула его в грудь. — Мы с тобой, конечно, снова перешли на «ты», но это еще ничего не значит. — Что ж, даст Бог, и ты меня помилуешь к Пасхе, — усмехнувшись, Рафи подошел к маме и приобнял ее. — Приходи завтра на ужин, у меня есть твой любимый божоле. Мадам Лян озорно хмыкнула и склонилась к Тео, звонко чмокнув его макушку. — С Рождеством, мой дорогой. Не засиживайся, а то Пер-Ноэль не заглянет, если спать не будешь! — С Рождеством, мадам! Уже стоя в дверях, она повернулась к маме и сквозь смех добавила: — Второй пусть на тебя будет похож, а то и с тобой разговаривать не буду. Тео тогда совсем не понял, про какого такого «второго» говорила мадам Лян, равно как и то, почему мама и Рафи вмиг застеснялись. Правда, Тео это мало волновало, ведь у него ещё оставались силы на то, чтобы поразглядывать шахматы и утащить пару конфет со стола. В то время как Рафи пригласил маму на танец под песню с новой пластинки. Почему-то от этой музыки все вокруг стало волшебнее, чем в сказках. Чем даже магия из палочек. Тео сквозь полуопущенные веки разглядывал игрушки на ёлке: они плясали огоньками, отражая камин и пламя свечей с рождественского стола. А Рафи и мама кружились в медленном танце, как будто так и должно было быть всегда. Тео плохо помнил, как он оказался посреди огромной мягкой кровати, как холодила голову взбитая свежая подушка, как грело одеяло, от которого пахло лавандой. Зато Тео очень хорошо запомнил, как по бокам от него легли спать мама и Рафи, и как стало уютно, тепло и спокойно. Рафи тогда поцеловал Тео в висок и ласково погладил сухой, горячей ладонью по щеке. А мама прижалась так, чтобы Тео не боялся во сне случайно скатиться с огромной кровати — мама всегда смеялась над этим его страхом. Усыпая, Тео, конечно же, еще не знал, что наутро обнаружит в ботиночках у камина самые вкусные сладости, а под елкой — целую гору подарков. И блестящие коньки, на которых его будет учить кататься Рафи. И забавную троп кики, которую постоянно показывали по телевизору у мадам Лян. И вязаную овечку, так удивительно похожую на Мадлен. И уж точно Тео не ожидал, что проведет неделю с мамой и Рафи в Париже, где будет кататься на всех-всех аттракционах в саду «Аклиматасьон»! А еще он впервые окажется в волшебном «Пляс Каше»: там будет много-премного колдунов и колдуний, а в кафе «Абраже» им подадут летающие эклеры, а в «Волшебной кондитерской К. Рамель» будет фейерверк из леденцов, а в «Таинственном Вороне» — целый волшебный зоопарк. Правда, Тео не восхитит ни одна волшебная тварь, и он так и будет мечтать о щенке. Но Тео в те рождественские праздники будет самым счастливым мальчиком на свете.