Ради тебя, Антон

      Суббота, 16 марта 2002 г.       Просмотр фильма шёл весьма неплохо, правда перед началом Ромка с Бяшей едва не подрались за единственное кресло в гостиной. Пятифанов уступил: было видно, что перепалка эта выдалась ради перепалки и ничего за собой не несла, кроме выплеска эмоций со стороны Ромы. В итоге хулиган уселся на противоположную сторону дивана напротив Петрова, отобрав у того плед. Антон был не против: алкоголь в крови давал о себе знать. По телу разливалось приятное тепло.       У Петрова сложилось впечатление, что первый «Брат» делался методом тыка, наугад, на глазок, на голом огне. Показали эпоху гопников да приправили малиновыми пиджаками — ничего более. Но «Брат 2» — ювелирная работа трезвой, даже аналитической мысли. Данила образца первого фильма хочет стать звездой любой ценой, второго — превращается в солдата. Неизвестного никому. Мальчик-красавчик, губастенький такой.       Главным в фильме становились не перестрелки и убийства, которые так сильно нравились Роме и Бяше, а настрой патриотизма; его ребята тоже смогли оценить по достоинству. Главный герой сильно любил родину, не мог жить без неё, потому что был «за правду», а не «за деньги». Такие принципы ярко отозвались в душе Пятифанова — это было видно невооружённым глазом.       Но главное — главное, что заметил Антон — музыка. Музыка в фильме — один из главных компонентов. Музыка здесь настоящая. Часто, если в фильмах показывают, что идёт перестрелка, врагам вышибают мозги, и в это же время на фоне играет симфония, значит, фильм сам по себе бездумный. В «Брате», музыка идеально подходит к сценам. Причём присутствует здесь только Русский Рок. Никакой попсы, никакой массовости.       Злодеи выражают все людские пороки: алчность, бесчестие и прочие мерзости. Что сказать о самом Даниле? В Даниле собран истинный патриотизм и любовь к Родине. И никакая Америка не заманит его в свою жестокую чёрную жизнь. Именно такой образ западает в сердца не только молодых парней, но и состоявшихся мужчин.       Буряту особенно понравился водитель-бомбила на «Жигулях», в котором воплощался простой русский человек и всё, что он думал о стране, в которой живёт. Он недоволен всем, его всё бесит: все вокруг дебилы и придурки.       Под такой хороший фильм даже напиток, который явно был не по душе Антону, шёл достаточно легко, особенно учитывая, что послевкусие легко исправлялось сухариками. Во время одной из реклам ребята, а точнее Антон с Бяшей, — Рома в это время задумчиво смотрел на них, не встревая в рассуждения, — обсуждали водителя в Америке, который говорил интонацией Жириновского. Как решили Петров с Бяшей, возможно, под этой ролью и спрятано то, что простому зрителю было не понять, — представления политиков о своей стране. Под ярые обсуждения на столик принесли три новые бутылочки холодного пива. Хоть Антон еще не прикончил первую, Ромка с Бяшкой сразу приступили ко второй, как только рекламная пауза закончилась.       Фильм просто переполнял остроумный, искромётный юмор. Не тупой, как в современных фильмах, а очень актуальный и тонкий. Ребята частенько смеялись.       — Нет, Киркоров мне не нравится. Слащавый он какой-то, подкрашенный весь, подпудренный, как баба, весь такой… ссссс… Одно слово — РУМЫН.       — Так он болгарин…       — Да? Какая разница?       Эта шутка очень понравилась Петрову.

⭑⭑⭑

      Во время очередной рекламной паузы Рома отправился курить, Бяша отлучился в туалет, пообещав по пути захватить оставшиеся бутылки алкоголя, чтобы распить их к концу кино. Антон смотрел на едва тронутую вторую бутыль, которую через силу осилит до конца вечера, поэтому предложил ребятам выпить предназначавшееся ему пиво. Те с радостью согласились разделить бутылку.       Когда друзья разбрелись по разным сторонам, Петров решил размять затёкшие ноги и прогуляться по дому. Но стоило встать, как Антон мгновенно почувствовал, что мир поплыл куда-то вправо, — пришлось даже схватиться за спинку дивана, чтобы не рухнуть от столь неожиданного помутнения рассудка. Когда юноша сидел на диване, то ничего особо не ощущал, поэтому и думал, что алкоголь его не берёт. Как же он ошибался…       Как бы Антон ни старался сфокусироваться на мире, он все равно бежал в сторону. Смирившись с этим, парень постарался подчинить себе своё тело и доковылять хотя бы до коридора. Яркий свет тут же ослепил его, и у юноши заплясали точки в глазах. Петров обратил внимание на то, что куртка Пятифанова висела на крючке.       — А где Ромка? — не своим голосом поинтересовался Антон.       — Он же сказал, что курить пошёл, — отозвался Бяша с кухни. — Я, кстати, слышу пьяные нотки в твоём голосе, видимо, наконец-то ударило. Ты как, нормально там?       — Да… Голова только кругом.       Петров закрыл глаза, упёрся плечом в косяк двери и, приподнимая очки, потёр пальцами переносицу.       — Сходи на улицу, вдруг полегчает, — крикнул бурят. — Только куртку или плед накинь.       «Неплохая идея», — подумал про себя Антон. Он быстро схватил плед, укутался в него и вышел на крыльцо дома.       В тихой мартовской ночи, пока всё спало, Пятифанов сидел на крыльце. В руке у него покоилась сигарета. Пускай и не самая здоровая привычка, но в тот момент она была единственным спутником его задумчивых мыслей. Рома вдыхал тяжело и глубоко, позволяя табачному аромату проникать во все клеточки его лёгких. Он испытывал удовлетворение от каждой тяги. Тяжёлый дым поднимался вверх, смешиваясь с прохладным ночным воздухом. Им парень пытался заполнить пустоту в своей душе.       Он смотрел вдаль, видя лишь силуэты домов, деревьев и тёмные контуры призрачных фигур, которые, казалось, бездвижно смотрели на него под покровом ночи. Мысли были где-то далеко, за пределами дома, за пределами деревни, за пределами леса… Именно поэтому Рома не заметил, что за ним наблюдают. Вскоре нарушитель одиночества дал о себе знать.       — Замёрзнешь! Может, тебе принести куртку? — спросил Антон. От неожиданности Пятифанов слегка дрогнул.       — Нет, — уставшим голосом ответил Рома, не оборачиваясь и продолжая смотреть вдаль. — Мне не холодно. Иди в дом, я скоро вернусь.       — Не пойду. Я вышел, потому что мне жарко, — Петров спустился по ступенькам и присел рядом с другом, укутываясь в тёплый плед. — А ещё в глазах всё плывёт.       — Сильно? — поинтересовался хулиган, почувствовав исходящее от одноклассника тепло.       — Хах, мне не с чем сравнить, но когда сижу, меня не так сильно штормит. А если стою, то как будто мир вокруг меня куда-то в сторону уходит, — Антон стянул очки, массируя пальцами переносицу. — У вас уже, видимо, иммунитет на алкоголь, раз вы с Бяшей ведёте себя как обычно.       — Да нет, нас тоже берёт, просто не так быстро, как раньше. Это вполне нормальная реакция твоего организма на алкоголь, ты же его не пил, поэтому тебя так сильно вынесло с одной банки, — Пятифанов внимательно рассматривал профиль слегка покрасневшего Петрова. — Лично у меня только голова немного кружится. Скажем так, чувствую приятное расслабление.       — Тогда ладно, — Антон, почувствовав на себе чужое внимание, повернул голову и взглянул в светлые глаза хулигана. — А попробовать закурить дашь?       — Че? Нет, — не сумев выдержать на себе взгляд зелёных, как бархат мха, глаз, Рома выдохнул клуб белого дыма в лицо другу и отвернулся, разрывая долгий зрительный контакт.       — Почему? — Юноша склонил голову набок и с ухмылкой стал смотреть на хулигана. — До этого вечно мне предлагал угоститься, а сейчас что изменилось?       — Ты пьян, — пробубнил Пятифанов, стараясь игнорировать озорные нотки в чужом голосе.       — Серьёзно? Ты же сам меня заставил пить! — Не получив никакой реакции, Антон приблизился вплотную к хулигану, соприкасаясь плечами. Он забрал сигарету, как показалось, не самым ловким движением пальцев.       Пока Ромка не понял, что случилось, юноша аккуратно притянул белую тлеющую палочку ко рту и пустил немного дыма в лёгкие. Антон не рассчитывал на приятные ощущения, но не ожидал, что табачная отрава настолько ужасна. Стоило выпустить воздух наружу, как в горле появились першение и первый приступ кашля. Петров поднес руку, которая держала очки, ко рту и прокашлялся в сгиб локтя.       — Бля-я, какая же это дрянь. У меня голова теперь ещё сильнее кружится, — парень стал смеяться над непривычным состоянием.       — Кошмар, — Пятифанов думал, что смотрит с недоумением на озорное поведение друга, когда на самом деле он наслаждался другой стороной Петрова. — Твоя мать мне уши оторвёт, если узнает, что ты теперь пьёшь, куришь и ругаешься матом.       — Не оторвёт, если мы ей не скажем, — отсмеявшись, Антон положил свою голову на плечо Ромы; тот едва вздрогнул, но с места не двинулся. — Я не понимаю своё состояние, но мне определённо весело, — вновь сделав лёгкую затяжку, Петров вернул сигарету, которая была уже на исходе, обратно владельцу.       — Я рад, что тебе весело, — Рома втянул в себя последнюю затяжку и затолкал бычок в пепельницу из-под кофейной банки, что стояла по другую сторону от Антона.       Серые глаза устремились вдаль — рассматривать темные силуэты деревьев, мрачно выглядывающие из-за крыш домов. В голове беспорядочно роились мысли, которые несколько дней подряд не давали покоя, оставляя хозяина чувствовать себя уязвлённым. Рука хулигана по привычке потянулась к заднему карману. Парня успокаивал холод металла, обволакивающий руку. Но тут Пятифанова отвлекло легкое покалывание в области шеи, где открытым участком кожи он чувствовал прикосновение белесых волос. Парень корил себя за то, что в первые секунды, когда голова Петрова оказалась у него на плече, он не спихнул её. Наедине Бяша не раз подмечал его особенное отношение к Петрову. Ромка на это лишь крутил у виска, давая намёк, что для него все равны. А сейчас даже не сумел скинуть голову Антона, чтобы причинить дискомфорт другу. Дурак: он ведь знает, что бывает, если довериться человеку.       — Ты сегодня какой-то поникший. Что-то случилось? — Юноша поднял голову с плеча и со всей серьёзностью взглянул в чужие глаза.       Пятифанов, нервничая, закусил губу, но в этот раз не разрывал зрительный контакт, а завороженно смотрел в проницательные зеленые глаза, которые без очков едва фокусировались на собеседнике. Под действием алкоголя всё вокруг стало мягким и размытым. Воздух вокруг был пропитан слегка горьковатым запахом алкоголя, и Рома чувствовал, как он проникает в каждую клеточку тела, особенно в мозг, который плавился под бурлящим слабым градусом в крови. «Красивый», — пронеслось в голове темноволосого. Парень осознал, что находится на неведомой ему грани, и только этот мягкий, обезоруживающий взгляд казался единственным спасением от безразличия окружающего мира. Рука невольно потянулась к чужому лицу, а в голове притаилась мысль: «Если бы ты знал…» Но позади парней резко отворилась входная дверь. Из-за неё высунулся недовольный бурят.       — Вы че, охренели, на? Что вы тут расселись, там реклама уже закончилась, быстро внутрь, — после этих слов голова Бяши скрылась, оставив за собой приоткрытую дверь.       Рома резко одёрнул руку, ощущая, как внутри что-то резко захлопнулось. Петров с какой-то досадой натянул очки обратно на переносицу и попытался встать. Пятифанов, заметив неуклюжие попытки Антона подняться, не уронив плед с крыльца, посмеялся над другом, но все равно протянул руку, помогая обрести вертикальное положение.

⭑⭑⭑

      С помощью незамысловатых действий и небольших усилий, спинка дивана со скрипящим звуком откинулась назад. Теперь был открыт доступ во внутреннее хранилище, где покорно ждали своего часа гостевые одеяла и подушки. Пока Антон откисал на кресле, откинув ноги и голову на подлокотники, Ромка разбирался с местом для сна, а Бяша искал постельное бельё. Часы показывали второй час ночи. Бодрствование Петрова закончилось около получаса назад, когда охмелевший организм решил, что ему требуется сон. Теперь он куском мяса валялся на кресле, дремля, и лишь изредка прислушиваясь к тому, что происходило в доме. Конечно, ему хотелось помочь, но от него в таком состоянии было бы больше проблем, нежели пользы.       — Да как, нахуй, этот пододеяльник надеть? — бесился Пятифанов, когда в очередной раз не мог понять, как ему расправиться с одеялом. — Зачем нам вообще постельное бельё? Упал, накрылся тем, что есть, и спи.       — Если мать узнает, что ты снова спал под пледом, то опять будет ор, что я негостеприимный, — бубнил шепелявый, натягивая на подушки ткань.       — Она давно обращала внимание на свой дом? — Рома агрессивно провел рукой по комоду и демонстративно показал свою пыльную ладонь. — Какая разница, буду я спать просто под одеялом или под одеялом в пододеяльнике?       — Бери плед и вали спать на пол. У тебя в распоряжении прихожая, кухня, да хоть само крыльцо дома, на. Хули ты от меня хочешь? — Бяша сдёрнул плед с Антона, который не сразу осоловело поднял голову, и кинул его в Пятифанова. — И вообще, я Антохе расстилаю. Да, Тох? Приятнее ведь спать с постельным, чем без него! Ты там как, кстати?       — Отлично, — Петров показал палец вверх. — Почему бы вам просто не надеть пододеяльник рулетиком?       — Каким нахрен рулетиком? Лежал бы и молчал, а если ты такой умный, то бери и сам застилай, — Пятифан яростно скомкал злосчастный кусок ткани и швырнул его в Антона.       Парень принял удар с пьяным спокойствием. Не долго думая, юноша замедленными действиями поднялся с кресла и, немного постояв на месте да пообвыкнув к головокружению, подошёл к дивану. Он, словно фокусник, стал показывать друзьям, как быстро справиться с постельным.       Найдя разрез снизу, Петров вывернул пододеяльник наизнанку, после чего разложил его на диване и накинул сверху одеяло так, чтобы углы точно совпадали. Парень начал скатывать одеяло и пододеяльник рулетиком, направляясь к стороне с вырезом. Теперь он вывернул лицевую сторону, просовывая руки в отверстие и оборачивая рулон тканью. Одеяло при этом осталось внутри. На финишной прямой, Антон аккуратно раскатал его до конца, потом встряхнул — готово.       — Ну дела, на. Тох, да ты волшебник. Я вообще не понял, как ты это сделал, — удивлялся Бяша, не веря своим глазам; Ромка на эти слова лишь хмыкнул.       — Рад был стараться, а теперь, если не возражаете…       Последняя капля трезвости ушла на злосчастное одеяло, голова вновь пошла кругом. Юноша, стянув с себя очки, оставил их рядом с телевизором. Немного неуклюже он подошел к дивану и с трудом забрался на него. Плохо координируя движения из-за слабых и дрожащих рук, парень потерял равновесие. Тело Антона поддавалось лишь гравитации, и он упал на мягкие подушки дивана с глухим стуком. Когда парень наконец принял горизонтальное положение, его лицо отразило состояние полного опьянения. Глаза запорошены красным и слегка приоткрыты, по всему телу ощущается физическая и эмоциональная дезориентации, сонное оцепенение и отсутствие ясности мыслей. Где-то вдалеке Петров слышит голоса друзей, но мозг так быстро падает в пропасть, что звуки растворяются в небытие.       Спустя два часа, когда мир снова обернулся своими реалиями, Антон почувствовал, что что-то не так. Его веки медленно поднимались, а сонные глаза беспокойно оглядывали комнату. Ощущение лёгкого головокружения, неуловимый запах алкоголя и сушняк в горле напомнили ему о предыдущих событиях. Петрову было до безумия жарко, весь взмокший, парень заметил, что улиткой укутался в одеяло. Антон быстро освободил себя от жаркого плена и заметил, что на столике предусмотрительно покоился стакан с водой. Недолго думая, парень потянулся за ним, почти полностью осушив ёмкость и утолив жажду.       — Я вообще-то себе налил, — тихо, но четко произнес Пятифанов.       — Черт, — вскрикнул Петров, едва не выронив стакан. — Ты меня напугал.       Никакой реакции от хулигана не последовало. Юноша поставил стакан, на дне которого еще плескалось немного жидкости, на место. Рома, оказывается, все это время находился рядом. Укутав нижнюю часть тела пледом, парень сидел в позе лотоса и рассматривал что-то в руках. Даже сквозь ночную темноту был виден отблеск металла, и не трудно было догадаться, что это — бабочка. Петров сразу отправился на своё место, приняв вертикальное положение. На этот раз он нормально укрылся одеялом и постарался уснуть.       Спустя несколько попыток провалиться в сон, Петров бросил даже стараться и бесцельно стал смотреть в потолок. По крайней мере он пытался туда смотреть, ведь взгляд все время устремлялся к другому объекту — к спине Пятифанова. Тот неподвижно, в собственных мыслях, изредка крутил нож, создавая едва слышимый скрежет металла. Полностью погруженный в себя, хулиган не обращал внимание на то, что его одноклассник не спит.       — Знаешь, я заметил, что ты притрагиваешься к ножу только в двух случаях, — тихо произнёс Антон.       — Поделишься своими наблюдениями? — спустя время спросил Пятифанов.       — Когда нет сигарет под рукой, и когда тебя что-то беспокоит, — немного подумав, Петров добавил, — за исключением случаев, когда ты просто хочешь повыеживаться.       Предположение было оставлено без ответа. Рома сложил бабочку, скрыв острое лезвие от собственных глаз, и спрятал ее под подушкой. Он тут же откинулся назад, переводя взгляд на потолок.       — Я прав? — поинтересовался Петров.       — Тох, спи давай, — коротко отрезал Ромка.       — Сигареты есть, никто не мешает тебе выйти на крыльцо и закурить, а это значит, что ты чем-то обеспокоен. Расскажешь? — парень поднялся на локти и внимательно стал смотреть на друга.       — Тебе заняться нечем, что ты ко мне привязался? Ничего у меня не случилось! — Пятифанов злостно дёрнул на себя плед, укутавшись по шею, и отвернулся к спинке дивана.       — Серьёзно? Вот всегда ты так делаешь. Стоит тебя начать спрашивать в подобном ключе, как ты тут же закрываешься. Необязательно, знаешь ли, пытаться справляться в одиночку, — Антон ждал хоть какой-то реакции от друга, но тот, не шевелясь, продолжал лежать к нему спиной. — Молчишь, значит. Может, тогда расскажешь мне, что тебя связывает с Полиной?       На этих словах даже в темноте было видно, как напрягся Пятифанов. Петров окончательно принял сидячее положение, продолжив сверлить спину одноклассника.       — Ты при одном её упоминании в лице меняешься. За дурака меня держишь или думаешь, я этого не вижу? Такое чувство, что все всё знают, и только я в неведении. Даже Смирнова надо мной смеётся из-за этого. Мол, вы же друзья, а ты не зна…       Пятифанов резко вскочил, принимая то же самое положение, что и Петров. Антон на секунду усомнился в том, что вообще начал весь этот диалог, ведь неизвестно, что мог выкинуть Рома.       — Если не говорят, значит, так надо. Мне сейчас вообще не до твоей Полины! Чёрт, удавил бы тебя, — хулиган сжал кулаки до побеления костяшек; с большим усилием ему удалось подавить гнев. — Ладно… хорошо, гришь, хочешь узнать, что у меня на душе? Пожалуйста.       Рука Ромы потянулась к подушке, из-под нее он достал кусок метала и кинул на колени напряжённого друга, который теперь с опаской глядел на хулигана. Пятифанов тут же включил рядом стоящую лампу. Слабый желтый свет осветил пространство.       — Ответь, что я тебе дал? — Рома указал на колени одноклассника.       — Н-нож, — неуверенно произнес Петров, — нож-бабочку, если быть точнее.       — Хорошо. Ты знаешь, откуда эта хрень у меня?       — Купил? — Рома отрицательно покачал головой на предположение. — Подарили?       — Кто?       — Я не знаю, Ром, что за игры в угадайку? Причем тут твой нож, когда я спросил не про это?       — Заткнись и отвечай на вопросы, — резко перебил Пятифанов.       — Да не знаю я, кто тебе подарил этот нож! — собеседника такой ответ явно не устраивал, поэтому Антон осторожно взял предмет в руки, ведь раньше не доводилось прикасаться к столь опасной вещи. — Да блин, какие-то дебильные шарады у тебя. Явно не мать и не Бяша. Скорее всего отец, да?       — В точку.       Хозяин холодного оружия забрал вещь обратно, внимательно вглядевшись в нее, словно она могла приоткрыть завесы тайн.       — Почему все делают вид, будто в ближайшее время ничего серьёзного не произойдёт? До выпуска осталось два с половиной месяца, а все одноклассники живут с мыслью, будто ничего после этого не изменится. Даже в наших разговорах вы вскользь упоминаете эти сраные экзамены, словно вам вообще на них насрать. Ты останешься в десятый, мы с Бяшей вынуждены будем идти в шарагу…       — Погоди, то есть ты беспокоишься о дружбе между нами, что ли? Мы же это обсуждали. Есть телефоны, да и до города не так далеко, чтобы не видеться, например, по выходным, — Петров по-доброму усмехнулся и ткнул кулаком в колено друга.       — Ты не понимаешь. У меня, блять, отец из тюрьмы выходит, — бесцветным голосом сообщил Рома.       — Что? Когда? — непонимающе спросил Петров, ведь отношение Пятифанова к главе семьи было неясным, парень всегда упоминал об отце вскользь и никогда не позволял говорить о нем что-то плохое.       — Где-то через три-четыре месяца. Выпускают за хорошее поведение досрочно.       Возникла неловкая пауза, охватившая Петрова. Он неожиданно застыл, словно парализованный неудобством этой тишины, и не знал, как ее разрешить. Глаза Антона и Ромы встретились на долю секунды, но быстро отвлеклись, не зная, куда смотреть дальше. Лица превратились в выражение неловкости и неуверенности. Петров ощущал тяжёлое давление, которое нарастало с каждой секундой паузы из-за молчания Пятифанова.       — Я думал, он досидит свой годик и только потом выйдет на волю, — Рома устало выдохнул, словно в нем закончились силы. — Единожды, но я упоминал, что мой батя воевал в горячих точках. В моих глазах он казался крутым мужиком, который повидал всякого. Когда он с войны вернулся домой, я еще вообще мелочью был, страх как любил слушать его рассказы с поля боя. Только вот я тогда ещё не знал, что на нём война оставит свой след. Ты не думай, я-то его до сих пор страх как уважаю, но… Вот только не говори, что не слышал, наверняка где-нибудь да слышал, какие слухи распускает Катя, мол, мой батька, после того, как вернулся, стал частенько сына избивать, тобишь меня.       Лицо Пятифанова исказилось страхом: только ему было ведомо, какие сцены проигрывались в голове.       — Порой Катюха грит правдивые вещи: он действительно страшно меня избивал. Я его уважаю, правда уважаю, но блять, я не хочу, чтобы он выходил из тюрьмы, — Рома накрыл лицо ладонями, стараясь прийти в себя и вернуть голосу прежнюю уверенность. — Последние дни я размышляю о том, чтобы сбежать из деревни, как только получу результаты экзаменов. Мать он не тронет — я это знаю, поэтому за нее могу не волноваться, если батя вернётся.       — Подожди, как сбежать? Куда? — Антон ошарашенно глядел на друга и не мог поверить в сказанное.       — Неважно, куда, просто теперь ты знаешь, что мои планы кардинально изменились и я не буду поступать в город. И… не говори об этом Бяше, ладно? Не хочу его в это впутывать.       — Блять, Ром, ты нормальный? Я просто в шоке, — Петров схватился за голову, стараясь переварить мысли, — неужто ты действительно просто бежишь… Так просто? Подожди, а ты вообще нам с Бяшей планировал ничего не говорить, просто исчезнуть в один прекрасный день?       — Мне об этом сообщили на днях, думаешь у меня было так много времени, чтобы понять как мне жить дальше?       — Ром, я не понимаю, твой отец настолько ужасный человек, что ты хочешь бежать от него?       — Мой отец монстр…

⭑⭑⭑

      Пятница, 22 декабря 2000 г. Дверь с грохотом закрылась, и в коридоре послышалась мерзкая возня. Звук толстой ткани, упавшей на комод, затем — грохот двух тяжёлых армейских сапог, неразборчивая речь и пьяный бред. Лестница издала жалобный скрип, сопровождаемая легким стуком мягкой обуви. Это мать Пятифанова бежала на помощь мужу, который был не в состоянии самостоятельно справиться с небольшим коридором, разделявшим его от дубового старого дивана в гостиной.       Пятифанов покинул свою комнату и неспеша спустился по лестнице; его взору предстала картина, которая ныне повторялась не один раз. Женщина в одиночку, перекинув руку мужа через плечо, волокла его до дивана, чтобы тот смог отлежаться. Сын лишь недовольно подпёр плечом дверной косяк гостиной и, не встревая, наблюдал за происходящим.       Сегодня глава семейства был более агрессивен, чем обычно, что-то злобно бубнил себе под нос и не позволял жене уложить его спать, грубо отталкивал ее, хоть она и старалась бережно всучить ему подушку и плед. Заметив неподалеку стоящего сына, мужчина с усмешкой на губах подозвал того к себе. Реакции со стороны Ромы не последовало: парень продолжал недовольно сверлить отца, не выказывая особого желания приближаться.       — Р-рома, я сказал, подойди ко мне! — в едва понятной пьяной речи с вкраплением подступающей агрессии чувствовалась непоколебимая власть.       Злить отца себе дороже — парень прекрасно знает, чем это всё может закончиться. Пятифанов подошёл и остановился в паре шагов — на расстоянии вытянутой руки. Мужчина даже не посмотрел на сына, а начал, словно в бреду, шарить по карманам, выискивая что-то. В нос ударил запах дешёвого спирта, пота и перегара. Не подавая вида, парниша продолжил с отвращением наблюдать за происходящим.       — А ну, баба, принеси мне пальто, не могу найти свой подарок, — мужчина икнул и откинулся на спинку дивана, переводя взгляд на сына. — Ща я тебе кое-че покажу, погодь.       Рома кивнул и уставился в спину матери, которая побежала в коридор за верхней одеждой. Вернувшись через пару секунд, женщина протянула мужу пальто — тот со злостью его выдернул. Мать отошла в сторону. Руки у отца сильно тряслись. Несколько раз он пытался добраться до внутреннего кармана, но безуспешно. Сцена была, как в немом кино, и начинала злить Пятифанова, но ему приходилось просто стоять и наблюдать за неудачными попытками что-то достать.       — О, вот! Ты только посмотри на это, сынуля, — мужчина наконец одолел тремор рук и достал что-то железное, прямоугольной формы и длинное. — В картишки сёдня выиграл… Ай, да какова красота. Ну, ты глянь.       Рома безучастно смотрел на предмет восхищения отца, пока железный прямоугольник не превратился в нож. Парень насторожился.       — Да че ты, малой, не дрейфь, смотри, как могу, — икнув в очередной раз, мужчина попытался крутануть лезвие, но оно не поддалось. Было предпринято несколько попыток — все закончились тем, что холодное орудие упало на пол, между ног Пятифанова, уткнувшись остриём в доски. Парень вздрогнул. — А у Васильева так хорошо получалось, вот гусь хитрый: развёл меня. Толку теперь от этой железки, если не крутится… Эх, Ромка, хошь, тебе подарю?       На лице отца расцвел фирменный оскал. Вопрос с подвохом: ответишь не так — получишь по лицу. Пятифанов взвесил, что если согласиться на подарок, то отец сразу же начнёт свою привычную шарманку в духе «еще щегол, молоко на губах не обсохло, не заслужил», после этого прилетит оплеуха. Парень ответил коротко: «Нет, не надо». Ответ был неверным. Физиономия лица тут же побагровела, а на виске проступила пульсирующая вена.       — Не надо ему… малой, ты не охренел? Зенки свои разлупи, батька твой вообще-то старался, подарочек тебе принёс, — мужчина вскочил на ноги, едва не повалившись назад, но чудом устоял, размахивая руками; нож так и оставался в руке. Он сразу посмотрел в сторону жены. — Кого ты воспитала, женщина, пока меня не было? А? Что за неблагодарная бестолочь?!       Последнее предложение прозвучало как утверждение, а не как вопрос. Мать, стоя в углу, понурила голову, но так и не ответила. Лишь, как делала обычно, выжидала момент, когда муж успокоится. Глава семьи схватил сына за волосы и потянул на себя, выдыхая на паренька пары спирта.       — Ну, чё ты молчишь, а? Язык проглотил? Совсем никакого уважения ко мне! — пьяный крик раздался на весь дом.       — Да за что тебя уважать? — вырвалось у Ромы. Парень мысленно пожалел о том, что посмел открыть рот, — он пытался заставить себя замолчать, как делал это множество раз до, но голос не слушался. — Ты только и можешь, что бухать и бить меня, может в Чечне такое и работает, но не в семье!       Комната наполнилась тягостной тишиной, когда отец, глядя на сына, отчаянно сжимал кулаки, будто пытаясь сдержать внутреннюю ярость. Непроглядная пелена злости медленно окутывала его глаза, затуманивала разум. Он стоял перед собственным сыном. На лице у него застыл холодный и бесстрастный взгляд. Как у безжизненных марионеток, их судьбы зависли в ожидании неизбежного. Пролетел звук, напоминающий быстрый разрез кожи. Глухой и скользкий.       Крики матери пронзали воздух, проникали в самые глубины дома, распространялись в истерической волне. Мать, обезумев от страха, бросилась на помощь к единственному ребёнку, отталкивая мужа. Мужчина с бесстрастным лицом поднял тулуп — символ бесконечной зимней ночи, которая окутала его сердце, надел его и покинул дом.       Рома, как в бреду, смотрел то на истерящую мать, то на торчащий из-под ребра кусок железа. Произошедшее не укладывалось в голове. Только спустя время парень ощутил разрывающую боль, от которой упал на колени. На футболке проступили первые капли крови.

⭑⭑⭑

      Она — футболка — была демонстративно снята, и теперь в тусклом свете Петров мог разглядеть рубец на правом боку.       — О-он… он, — Антон сглотнул, чтобы дрожь в голосе хоть немного сошла на нет. — Он поэтому сидит в тюрьме?       — Хах, — истеричный смешок Ромы полоснул слух; снаружи парень держался хорошо, но голос выдавал чувства, что скрывались у него на душе. — Нет, приехала скорая, и мать состряпала какую-то историю, мол, я на нож случайно наткнулся. Батька мой спустя неделю вообще сел за кражу, деньги кончились, и они с дружками кассу вынесли из магазина.       В комнате вновь воцарилась тишина: Антон не знал, что сказать, а Пятифанов погрузился в свои мысли, разглядывая металлическое напоминание о том дне.       — Знаешь, что я понял? Что монстр, живший внутри отца, живет и внутри меня…       — Что ты имеешь в виду? — обеспокоено спросил Антон, но вопрос остался без ответа.       — И зачем я тебе рассказал? — хулиган отбросил нож на подушку и закрыл лицо руками.       — Потому что мы друзья, — выпалил Антон, не раздумывая; он тут же схватил друга за запястье, отрывая ладони от чужого лица, чтобы взглянуть в светлые глаза. — Слышишь меня? Я твой друг! Спасибо, что поделился этим со мной, поверь, я не стану об этом вспоминать, если ты не захочешь заговорить сам, и всегда буду на твоей стороне. Если ты что-то для себя решил, то я могу лишь поддержать.       В груди хулигана проснулось чувство, название которого он давно забыл. Парень отчаянно пытался вспомнить, как оно называется, но у него так и не вышло. Он лишь стыдливо опустил взгляд.       — Пообещай мне, что об этом больше никто не узнает, даже Бяша.       — Обещаю.