Сквозь пепел

Мать постоянно говорила Луке, что они должны выжить. Каким бы жестоким ни был мир, нужно бороться и идти вперед. Она повторяла эти слова как молитву, но сама едва ли верила в нее. Да и непросто верить, когда все твое существование — лишь бегство от смерти. Из прошлой жизни Лука помнил всего один момент, въевшийся в память яркой картинкой. Маленькая кухня, теплый ветер из приоткрытого окна, кружевная скатерть с мелким узором, которую ему нравилось рассматривать. Она пузырилась под сквозняком, поднимаясь над столом и задевая бахромой нос Луки. Все вокруг тонуло в мягких тенях и золотом свете, от которого хотелось жмуриться. На полу, сгорбившись, рыдала мать. Рядом с ней сияли осколки вазы, которую она задела, не удержавшись на ногах. Пахло пылью, сухими цветами и затхлой водой. В тот день им сообщили, что отец погиб на задании, а его тело не смогли не то что доставить — просто собрать. Мать не оправилась от этой потери и не пыталась быть сильной. Ни ради себя, ни ради Луки, ни кого-то еще. Она не хотел мириться с тем, что отец больше не вернется. С тем, что вынуждена оставить теплый дом и перебраться во внешнее гетто, потому что на большее выплат за смерть отца не хватало. С тем, что не способна содержать себя. И с тем, что им суждено скитаться по мертвым землям до конца своих дней. Она не смирилась, но эти мысли не озлобили ее и не сделали упорней. Мать ломалась под тяжестью горя и отчаяния и повторяла, что они должны жить, хотя Лука в свои неполные шесть понимал — жить она уже не хотела. Правила их нового мира он принял быстро: бежать вперед, прятаться, ждать и цепляться за все, что поможет протянуть еще день. В разрушенных городах, на разбитых трассах и в пустошах нет своих, но нет и чужих. Если предлагают еду — бери. Если предлагают идти вместе — иди. Грейся, защищайся, спасайся. Оставляй позади любого и никогда не оглядывайся, потому что за спиной нет ничего, кроме чудовищ и смерти. Однажды Лука видел, как посреди руин, в которые они забились с кучкой таких же бродяг, родила женщина. Ее товарищи были весьма добры и даже угостили Луку консервами из настоящего мяса, а сама женщина постоянно извинялась, что доставляет всем неудобства. Но это было мелочью по сравнению с теплым смрадом крови, вставшим посреди руин, стоило ей разродиться. Лука не особо понимал, что делали вокруг нее другие, а вот то, что скоро на запах стянутся арагами — понимал прекрасно. И не только он. Когда ослабшую, побелевшую женщину подняли, она велела оставить младенца и ни разу не оглянулась на надрывающийся посреди руин комок. Лука считал это правильным — им ни к чему лишний шум, когда вокруг бродят существа с тонким слухом. Его мать, кажется, считала иначе и то и дело тихо всхлипывала, пока они бежали вперед, дальше от тонкого детского крика. Наверное, будь ее воля, она никуда бы не пошла. Не только сейчас — долгие полгода назад, когда стену вокруг их базы проломили арагами и уничтожили гетто. Если бы Лука не потянул ее к грузовику со спасательным отрядом, она умерла бы в лапах черного зверя, похожего на огромную кошку. Или осталась под обломками грузовика, когда его сбили на дороге. Мать сторонилась других людей. Ей были противны их грязные руки и засаленная одежда, изъяны и копоть на коже. Лука, должно быть, тоже становился ей противен, пусть она и не говорила об этом. Мать вообще редко говорила с тех пор, как начались их бесконечные скитания. Холодными ночами, когда они были не одни, люди сбивались вместе, а мать садилась подальше, кутаясь в потрепанный отцовский плащ. Луке ужасно хотелось тепла, но оставить ее он не мог, пусть и просыпался каждое утро с посиневшими от холода пальцами. Она даже ела не всегда, лишь когда удавалось раздобыть солдатские пайки с синтетической едой. Они стоили недешево, и ради одной порции приходилось стараться изо всех сил: забираться в руины, заброшенные дома и магазины — туда, где могло быть хоть что-то полезное. В гетто хорошо платили за инструменты, нерабочую электронику и даже железную посуду. Порой им везло задержаться при небольшой базе. Лука помогал разгружать машины с продовольствием или таскал детали при производственных цехах. Будь он старше, мог бы напроситься на постоянную работу, и им с матерью однажды хватило бы кредитов на комнату в общем бараке. На каждой базе производили что-то, и остаться на одной из них казалось не такой плохой идеей. Но Лука был слишком мал, а мать оставалась безразличной, так что едва для маленького бездомного оборванца заканчивалась работа, жизнь возвращалась на прежние рельсы. Новый день и новый утомительный переход, с каждым из которых мать справлялась хуже. Новые люди, от половины из которых оставались лишь кости и кровавые ошметки на пыльной земле. Новые ужасы, ведь арагами менялись и лучше слышали, высматривали, чуяли и без устали загоняли своих жертв, как тощих дрожащих крыс. Стены защищали на время; арагами приспосабливались и учились — и вот они уже могут сожрать новую броню на стенах и все, что они скрывают. Пожирателей богов не хватало, чтобы прийти на помощь каждому. В один из таких переходов их перехватили наемники. Они не пытались играть в учтивость, и их главный, свесившись из окна броневика, прямо сказал матери — если она переспит с ними, они подбросят ее и Луку до ближайшего поселения. Так уже случалось, когда она была похожа на себя прежнюю, а не превратилась в безмолвную истощенную тень с копной посеревших от грязи и свалявшихся в колтуны волос. Прежде ей хватало брезгливости отказываться, но теперь она не сказала ни слова, позволив усадить себя в броневик. Пожиратели при оружии и машине не худшая компания, но Лука не обманывался — дав забрать себя, мать не думала ни о чем подобном. Она просто до смерти устала бежать в никуда. Они на удивление хорошо обращались и с ней, и с Лукой. Скитаясь от базы к базе, он видел многое, но эти люди не обижали мать и не делали ей больно. Не рвали одежду, не насмехались, не заставляли кричать, даже пытались разговорить, хоть она и не отвечала. Когда они разбили лагерь на ночь в стороне от дороги, Луку потянул за собой мальчишка лет четырнадцати и предложил свои наушники и плеер, чтобы не слушать всякое с улицы. Он устроил Луку с собой в кузове, в окружении жуткого божественного оружия, но под таким теплым и мягким покрывалом, что Лука отключился, едва коснулся головой пола. Следующие четыре месяца они провели вместе. Мальчишку звали Отто. Он носил браслет пожирателя, умел настраивать божественное оружие и охотно опекал Луку, называя его братишкой. Еще Отто много рассказывал об оружии, но не позволял трогать, потому что человека оно убило бы за секунды. Иногда к ним присоединялся Паоло — самый молодой из оставшейся тройки. Он казался высокомерным и насмешливым, но с Лукой вел себя дружелюбно и мило: делился едой, ободряюще улыбался и даже научил считать. К тому же он единственный умел водить. Второй пожиратель, Бром, выглядел пугающе — так, что Лука невольно вжимал голову в плечи, слыша его резкий голос. Огромный, хмурый и грубый, но на дух не переносил Луку и обращался к нему не иначе как «крысеныш». А мать он, кажется, и вовсе ненавидел, особенно когда выяснилось, что она беременна. — Мы должны были высадить эту суку еще месяц назад, — проворчал Бром, когда они с Паоло стояли ночью на страже. — Не понимаю, чем думает Джей. Лука слушал их из кузова, выпутавшись из-под руки Отто и наушника. — С чего он вообще решил, что она залетела от него? Да и, черт, бабы что ли получше не было? Она ж поехавшая совсем. — А что, злишься, что не от тебя? — поддразнил его Паоло. — Да мне плевать! Но мы так не договаривались — что будем таскать с собой брюхатых баб и детей. — Отто, если подумать, тоже еще ребенок... — Завали или я тебе врежу. — Так давай, если легче станет, — усмехнулся Паоло. — А насчет них остынь, ладно? Это не то, из-за чего стоит сейчас выяснять отношения. — Да что ты. — Слушай, если она похожа на твою жену, это еще ничего не значит. — Завали, — снова прорычал Бром. — Оставь Джеймса в покое, ладно? Я тоже не думал, что ему вдруг захочется поиграть в заботливого отца, но ведь главное, что мы все еще живы и двигаемся вперед. Они замолчали. Лука снова начал отключаться и на грани сна услышал голос Брома — подавленный и тихий, каким не был прежде ни разу: — Она с Элис будто один человек, только волосы белые, и... Черт! Джеймс был хорошим человеком. Немного грубым и резким, но добродушным. К тому же в нем было то, из-за чего Лука неосознанно потянулся к нему — сильная, пламенная воля, способная зажечь других. Он не видел прежде людей, с огнем в глазах переживающих любые невзгоды. Джеймс, должно быть, испытал многое; его тело покрывали глубокие, уродливые шрамы, а левая рука плохо сгибалась, и все же он оставался для товарищей воодушевляющим примером. Глядя него, Лука впервые задумался, что тоже хочет стать пожирателем. Услышав это, Джеймс долго смеялся, а потом потрепал его по волосам тяжелой ладонью и сказал: — Тогда нужно подыскать тебе хороший порт. — Только имей в виду, — жизнерадостно подхватил Паоло, склонившись над Лукой, — если помрешь на тесте, как мои братья, я буду на тебя очень зол. — Слушай, а какое оружие ты бы хотел? — влез вездесущий Отто. — Я слышал, сейчас внедряют новые виды — что-то вроде парных клинков или типа того. Круто, а? Матери здесь тоже стало лучше. Она обрезала свалявшиеся космы, иногда улыбалась и даже тихо напевала, обнимая округлившийся живот, к тому же с нормальной едой больше не походила на скелет. Эта странная идиллия нравилась Луке. Мир вокруг все еще кишел чудовищами и смертью, но теперь они с матерью были рядом с теми, кто мог их защитить. Не нужно прятаться. Не нужно убегать. Не нужно бояться. И надеяться, потому что еще через месяц их броневик разорвало то, что Джеймс назвал Калигулой. Отто пытался увести их подальше, пока старшие сражались, но эта жуткая тварь нагнала их. Он велел Луке не оборачиваться, крепче перехватывая свою божественную косу, и сказал, что обязательно вернется за ними, когда все закнчится, пусть они оба понимали — это неправда. Лука что есть сил тащил за собой враз онемевшую мать, а она все пялилась остекленевшими глазами на разломанный броневик и тянулась к нему, будто могла чем-то помочь. Ночь они провели в разрушенном магазине у старой заправки. Мать просидела до самого утра, раскачиваясь из стороны в сторону и закрывая руками живот. Она не спала, не говорила, не плакала и почти не моргала. Иногда у нее мелко тряслась нижняя челюсть, но не больше. Возвращаться назад Лука побоялся, там все еще могла быть эта жуткая рогатая тварь. И снова все, что оставалось — бежать, но в этот раз мать не захотела уходить. Как бы Лука ни тянул ее за собой, как бы ни просил и ни уговаривал, она упиралась босыми ногами в пол, точно собака на привязи. Даже когда она наконец поднялась, Луке пришлось вести ее как куклу, у которой на каждом шагу подламывались ноги. Как бы он ни сжимал ее ладонь, та безжизненно болталась в его руке. В следующем убежище мать покончила с собой. Они остановились на заброшенной стройке, и Лука хотел осмотреться, но когда вернулся, нашел ее уже холодной. Лучи заходящего солнца заливали все вокруг и нагревали бетон. От качающихся проводов и торчащей арматуры расползались тонкие мягкие тени, а на недостроенных этаж тихо завывал ветер. Мать завалилась на бок, пялясь в пустоту поблекшими глазами. Ее запястья почернели от крови, а рядом на земле сиял осколок, расцвеченный ярко-красным. Глядя на нее, Лука не чувствовал ни боли, ни отчаяния, ни страха — ничего. Когда он собрался уходить, до развалин добрался Бром. Без половины лица, с оторванной левой рукой, в окровавленном пальто, он смерил злым взглядом Луку и спросил: — Еда есть, крысеныш? У него не было ничего, даже воды. Бром зло сплюнул, подтянул тяжелый молот, что волок за собой, и наконец увидел тело рядом. Он долго смотрел на него, странно морщась, а после побрел вперед, оглянувшись на Луку целой половиной лица. — Ну? Чего застрял? Живых больше нет. Они в молчании вышли к разбитой трассе и тащились вдоль нее до самой ночи, пока сзади не зарычал двигатель грузовика. Обогнав их, он остановился. На кузове висел герб «Фенрира». В грузовике сидели трое: водитель, девушка-пожиратель с длинной винтовкой и молодой медик в белоснежном халате. Лука прежде не видел пожирателей так близко, вернее, пожирателей, состоящих на официальной службе. Мужчина тут же занялся Бромом, а девушка, красивая и аккуратная, в чистой одежде, с блестящими волосами, уложенными в безупречную прическу, без устали ворковала над Лукой. Она даже извинилась, что у них нет с собой еды. На груди у девушки висел изящный золотой кулон, и едва она заметила, куда смотрит Лука, тут же сняла украшение. — Придумала! — заулыбалась она, вкладывая кулон ему в руки. — Возьми, а на базе обменяешься с кем-нибудь и поешь. Хорошо? Еще она подарила свою куртку, от которой пахло чем-то сладким. Пожиратели высадили Луку у ворот базы, забрав Брома и его оружие с собой. Внешнее гетто здесь казалось больше тех, что он видел прежде, жизнь в нем текла быстрее — и это стало для Луки ощутимой проблемой. Кругом ошивались такие же, как он — беженцы, оборванцы, бродяги, — и им тоже хотелось выжить, так что за два следующих дня Лука не смог найти никакой работы. Куда бы он ни сунулся, все успевали расхватать. Обменять кулон он тоже не смог. Увидев его, мужчина, продававший пайки из цитадели, назвал Луку вором и поднял крик. Пришлось бежать, чтобы не попасться страже. Подаренную куртку он отдавать и вовсе не хотел; она оказалась слишком удобной и теплой, учитывая, что спать Луке пришлось под открытым небом. На третий день он едва не потерял сознание от голода. Шевелиться стало труднее, да и чтобы выползти на главную улицу гетто, он потратил неоправданно много сил и там же наткнулся мальчишек. Те весело трепались, а один держал банку консервов, небрежно уперев руку с ней в бедро. Лука правда не собирался воровать, но едва увидел такую легкую добычу, у него будто отключились мозги. Он бросился к мальчишке и, выхватив драгоценную банку, из последних сил рванул прочь. Только то, что этот мальчишка бегает хуже, но отлично знает гетто, Лука совершенно не учел. Он загнал Луку в переулок, закончившийся глухой стеной, и вежливо потребовал свое назад. — Я горбатился с самого утра, — сказал мальчишка, вскинув брови и вытянув руку, — так что давай сюда, и обещаю, я тебе не всыплю. Лука упрямо помотрел на него из-под всклоченных отросших волос. Он привык убегать и прятаться, но не встречать опасность лицом к лицу. Во внешнем мире это равносильно смерти; с арагами невозможно сражаться, и если не можешь бежать, остается лишь смириться. Но здесь, среди людей, бессмертных чудовищ нет, потому Лука чувствовал, что может стоять на своем до последнего. Истощенный и измученный, с едва работающей от голода головой, он был готов убить этого мальчишку, сделай тот хоть шаг. Лука не умел драться, но много раз видел, как вели себя арагами, так что едва мальчишка приблизился, он пустил в ход зубы и отросшие изломанные ногти. Лука не желал оставлять на нем живого места и слышал лишь стук крови в ушах, скрип содранной кожи и чужой злобный рык. Вокруг собирались люди, но никто не торопился разнимать сцепившийся клубок. Они пялились, смеялись, издевались и советовали, как лучше оттрепать друг друга. А стоило кому-то мужчине потянуться к забытой на время банке, они разом бросились на него. Мальчишка разбил мужчине губу и нос, а Лука впился в ладонь зубами так крепко, что его не отцепили две звонкие пощечины. Так они и с Хьюго и познакомились. Он оказался весьма славным: разрешил Луке съесть большую часть честно заработанных консервов и обработал ему ссадины. О себе Хьюго рассказал немного, лишь то, что не знал своих родителей и путешествовал беженцами, пока не осел здесь. К нежеланию Луки говорить о себе он отнесся с пониманием, а потом и вовсе предложил держаться вместе. У него был хорошо подвешенный язык, так что даже на такой оживленной базе Хьюго находил, за что кормили или платили. Он постоянно улыбался, держался упрямо и беззаботно и подбадривал Луку. Рядом с ним становилось спокойно, и Лука ощущал, что чувствует в нем то же, что и в Джеймсе — сильную волю, за которой хотелось следовать. Как-то раз Хьюго рассказал ему, что мечтает увидеть мир — даже такой, разоренный и заполненный чудовищами. — Он все равно должен быть удивительным, — улыбнулся он, когда они забрались на крышу барака, чтобы посмотреть на закат. Лука лишь кивнул, решив, что совсем не против разделить с ним эту мечту. Но для этого нужно стараться — сначала выжить, а после поступить на службу, чтобы у них были средства и силы защитить себя. Через неделю в южном секторе проломили внешнюю стену. Пожиратели прибыли быстро, но по гетто еще долго ходили разговоры о Ваджаре, растерзавшей половину сектора. После ремонта стены поговаривали, что броню на ней не меняли, а значит база второй раз не устоит. — Я слышал, на западе выстроили новые порты, — сказал тем же вечером Хьюго, когда они устроились в переулке между ящиками с железной стружкой. — Говорят, они подземные. — Хочешь туда? — спросил Лука. Хьюго кивнул. — Я больше не хочу никого терять. Он рассказал Луке, как несколько лет скитался вместе с детьми, у которых не осталось ни дома, ни родителей, ни надежды. Одни были слишком малы, другие искалечены, чтобы справиться самим. Хьюго хотел помочь им и рвался изо всех сил, но не смог никого защитить. Кто-то умер от истощения и болезни, кого-то сожрали арагами, кого-то убили люди. Хьюго не хотел верить, что отчаяние и голод могут подтолкнуть к чему-то настолько жуткому, но пришлось. До базы он добрался уже один. А потом появился Лука. Он отличался от других детей, должно быть поэтому Хьюго и захотел ему помочь, а теперь снова боялся. Если с Лукой что-нибудь случится, он себя не простит. Лука понимал его; он ведь сам наконец обрел того, кто хотел бороться за жизнь вместе с ним. И отдавать Хьюго ни судьбе, ни арагами он не намеревался. Когда тот закончил говорить, Лука вытащил из-под кофты кулон на цепочке, подаренный красивой пожирательницей, и сказал — если Хьюго сможет обменять его на еду, то они уйдут сразу, как решат, в какую сторону двигаться. Хьюго улыбнулся и горячо закивал. На подготовку ушло не так много времени. Еды, вымененной на кулон, хватало на три дня или шесть, если съедать порции за день. За относительно подробную карту пришлось отдать все скромные запасы кредитов Хьюго и куртку Луки. Впрочем, это уже не имело значения — впереди ждал Пенниуорт, до которого они, вопреки всем планам, добрались на последнем издыхании. Но оно того стоило. Огромная, утопленная в землю цитадель с наземными ангарами для техники, приняла их по-особенному. На базах всегда можно было просто остаться — прибиться куда-нибудь и коротать время в укромном месте. Не без позволения охраны, конечно, но Лука еще ни разу не видел, чтобы бродяг прогоняли от ворот. Здесь их отправили в огромное помещение на первом от поверхности этаже, к другим таким же беженцам. Их всех осмотрели медики и взяли анализы крови. Их накормили и разрешили помыться, а после зарегистрировали, выдав металлический жетон на цепочке с персональным номером. Луку и Хьюго определили в сиротский приют, куда сразу же и отвели. И, несмотря ни на что, это время стало поистине чудесным. С ними хорошо обращались. Кормили не только синтезированной, но и настоящей едой, опекали и даже учили читать и писать. Иногда приходилось работать, помогая с уборкой подземных переходов, но они больше не покидали базу. За ними следила Мия, пожирательница в отставке по состоянию здоровья. Она всегда хвалила Луку и Хьюго за самостоятельность и мило смеялась, когда младшие пугали Луку, зазывая его поиграть с ними. Мия как-то сказала, что это нормально, если ему непонятна и непривычна обычная жизнь. Но и учиться быть ребенком восьми лет — тоже нормально. Каким бы взрослым Луку ни сделала жизнь, его психика все еще формируется и еще долго будет формироваться, пока он растет. Мия казалась очаровательной. Мягкой, теплой и очень доброй. Она терпеливо объясняла Луке — да и не только ему, — как нужно общаться с другими детьми и вести себя. Он хорошо запомнил, как она радовалась, когда он наконец перестал есть руками. Еще он стал больше разговаривать с Хьюго. Они облюбовали верхнее место на двухэтажной кровати, одно на двоих, и каждый вечер тихо делились друг с другом событиями прошедшего дня. Тогда же Лука наконец рассказал Хьюго о себе. О матери, об их скитаниях, о Джеймсе и других наемниках и о том, как остался один. Хьюго внимательно слушал, а после пообещал, что никогда не потеряет волю к жизни и будет рядом, что бы ни случилось. Лука улыбнулся ему, чувствуя себя по-настоящему счастливым. Иногда приходили известия о нападениях арагами, но из-за вида базы они не могли так просто добраться до людей, ведь, как оказалось, под тяжелую технику отвели не только поверхность, но и первые этажи. Это вселяло в Луку надежду — в этом месте все может стать иначе. К тому же скоро он узнал, что его кровь подходит для ввода в нее селективного фактора, а значит он точно станет пожирателем богов. Хьюго тоже оказался совместим, так что и планы на будущее они строили вместе. А потом пришло Бедствие. Почти все системы на базе дали сбой. Вентиляция на верхних этажах поломалась, пропуская ядовитый воздух, разъедающий на своем пути все живое. Генераторы выходили из строя один за другим, погружая базу в кромешную тьму. Системы оповещения хрипели, срывались на пронзительный писк, не выдавая ни одного понятного слова, и замолкали. Пенниуорт медленно погружался в жуткую тишину, разбавленную звуком тяжело вращающихся заводских турбин где-то внизу, грозящих вот-вот остановиться. Все вокруг затаило дыхание в ожидании чего-то ужасного и неотвратимого. Приют оцепили, чтобы не создавать лишней паники. Мия то и дело дергала стражей, но они не могли сказать ей ничего внятного, кроме того, что на поверхности творится что-то смертельно опасное. К концу второго стало ясно — и без того разрушенный мир треснул еще сильнее. Едва починили систему оповещения, по всему порту объявили — на поверхности, начиная с территорий нескольких европейских филиалов «Фенрира», поднялись столпы неизвестного вещества, напоминающего пепел. Он быстро распространился по континенту, а связь с дальневосточными и северными филиалами потеряна. Руководство также объявило, что ведутся активные переговоры с уцелевшими портами, ситуация скоро будет взята под контроль, и они приложат все усилия, чтобы база продолжала работать в штатном режиме. Люди рассказывали куда больше. Поднявшийся «пепел» разрушал все: технику, арагами, пожирателей и божественное оружие. В вместе с ним были замечены новые — «пепельные» — твари, способные выживать в окружении яда, и это значило лишь одно — если хоть одна из них доберется до Пенниуорта, базу ничего не спасет. Их клетки помогли бы усовершенствовать и оружие, и броню на внешних постройках, но достать образцы невозможно. Нынешнее оружие не способно ранить пепельных арагами, не говоря уже о том, чтобы извлекать из них ядра. Человечество снова вернулось в точку, с которой начинало долгих тридцать лет назад. Еще ходили слухи о трех Мудрецах Бедствия, ученых, из-за экспериментов которых и без того хрупкий мир погрузился в сущий хаос. Пенниуорт медленно возвращался к жизни, но как прежде не стало уже ничего. Среди взрослых повисло тяжелое напряжение, а через неделю в приют явились сотрудники научного отдела и снова взяли у каждого кровь. Вечером пришли стражи, перечислив номера детей, что пойдут с ними. Мия не останавливала их. Лука впервые видел, чтобы она, не чаявшая души в своих воспитанниках, просто отвернулась, закрыв лицо руками. Они с Хьюго тоже оказались в списке. Их отвели на верхние этажи, ближе к поверхности, туда, где располагались тюремные камеры, и объявили, что все они совместимы с новым селективным фактором. В ближайшие дни его введут им в кровь, и выжившие станут адаптивными пожирателями богов, новым видом, способным переносить пепельный яд. На этом вводная закончилась, и единственное, в чем повезло Луке и Хьюго — это оказать в одной камере с двумя взрослыми пожирателями. От них они узнали много интересного. «Фенрира» больше не существовало; вместо него руководство над портами взяла на себя организация «Глейпнир», и за неделю, с поддержкой других портов, вывела новый селективный фактор. Едва ли он был устойчивым, но ни одна выжившая база не отказалась получить новое оружие. Именно оружие; если прежние пожиратели по своему строению лишь походили на арагами, то адаптивных пожирателей можно было считать полукровками, а потому все они с момента введения селективного фактора становились собственностью порта. Они теперь такое же оружие, как их мечи, копья и дробовики, вещи, за которыми должен быть установлен строгий надзор. — Это незаконно, — возразил какой-то мужчина. — Пусть мы остались без дома и прибыли сюда, нас защищают те же законы, что и других людей. — А ты где-то видел закон, что совместимый человек может отказаться от вербовки? — осклабился ему в ответ пожиратель. — Или правда думаешь, что до тебя есть кому-то дело? Тебя ж не существует ни в одной базе данных, кроме базы Пенниуорта. Второй пожиратель тяжело вздохнул, взглянув на мужчину. — К тому же после теста они заставят тебя расписаться в контракте на службу — все по закону. А если попробуешь бежать, тебя по тому же закону вернут назад, как только найдут. — Так что лучше надейся сдохнуть на тесте, — с неприятной усмешкой отрезал первый. Лука убегал всю свою жизнь. Как бы страшно ни было, всегда оставался шанс унести ноги, но теперь, когда у него отняли возможность сбежать, он чувствовал мерзкое, холодное отчаяние. Хьюго тоже боялся, но плотнее придвинулся к Луке и, стиснув его кофту, упрямо прошептал — они все равно справятся. Впрочем, ничего другого им не оставалось.