Сквозь пепел

С клыков Новы капает густая кровь. Ее лицо, каменная маска жестокой богини, перепачкана красным, а из пасти свисает клок ткани. Если присмотреться, под ним на острые зубы нанизано свежее, блестящее мясо, но Сома не смотрит. Он не может оторвать взгляд от Юу. Юу сипло дышит, со слабым кашлем выплевывая черные дымящиеся сгустки. Они стекают по его белому, почти мраморному подбородку, пачкают шею и воротник разорванной куртки. Под обломками белых ребер все еще судорожно трепещет сердце, будто маленькая птица, бьющаяся о прутья тесной клетки. Юу тянет к нему руку. У него нет половины ладони, и дрожащие большой и указательный пальцы слабо хватают воздух. Сома не может сдвинуться с места, не может даже закричать — горло стискивает так, что он давится глухим хрипом. У Юу почти нет тела. Сломанные ноги хрустят под тяжелой лапой Новы. Ее каменные челюсти влажно чавкают костями и мясом. Сому тошнит от ужаса. Если бы не он, Юу — его Юу — был бы жив. Даже если сейчас он поднимет оружие и бросится на Нову, даже если она и правда отступит, к тому мгновению, как Сома склонится над Юу, последние отблески жизни исчезнут из его глаз. Сома медлит и почти готов выблевать свои внутренности. Юу пытается что-то сказать; его кровавые губы дрожат и слабо ловят воздух. У Арагами нет эмоций, но Соме кажется, что Нова каркающе хохочет, глотая человеческую плоть. Колкий, мерзкий звук клокочет в ее горле, и она качает огромной головой, размазывая по кончикам длинных волос грязь и кровь. Она будто знает, что Сома виноват в этом. Будь он умнее, не упустил бы момент, когда эта тварь развилась из осколка в нечто разумное. Включи он свои бесполезные мозги, сразу бы понял, что куски прежней Новы нужно охранять лучше. Работай его тупая голова хоть немного, Сома никогда бы не позволил Юу взвалить на себя ответственность за его ошибку. Если бы не он, столько хороших людей остались бы живы. И его Юу тоже. В голове Сомы все смазывается. На его глазах люди гибли столько раз, что и не сосчитать, но он все равно брал себя в руки. Когда они потеряли Линдо, Сома не остановился. Когда на его глазах загрызли Эрика, он почти ничего не почувствовал. Но теперь Соме кажется, что разрывают его собственное сердце. Нова наклоняется медленно, но то движение, с которым она впивается отвратительными челюстями в лицо Юу, едва откладывается в памяти Сомы. Всего мгновение, и на него смотрят не теплые зеленые глаза, а пустые глазницы из окровавленного черепа. Сома резко вскидывается в постели, не сразу унимая колотящееся сердце. В висках грохочет кровь, и он крупно вздрагивает, когда его обвивают холодные руки. Юу касается щеки Сомы и ласково смотрит на него, опускаясь рядом на постель. На столе горит лампа; Юу до сих пор дописывает отчеты по их прошлой вылазке. У него красные глаза и будто воспаленные нижние веки, он измотан и бледен, и все же терпеливо гладит плечи Сомы, тихо спрашивая: «Плохой сон?». Сома обнимает его так крепко, словно Юу может исчезнуть в любой момент. В конце концов, не тянись он сам к нему, Юу не был бы в такой опасности. Сома знает, что его «проклятие» — следствие его же собственного поведения. Чем хуже он работает в команде, тем выше смертность коллег, и все же он не может отделаться от мысли, что проклят, и это проклятие однажды доберется до Юу. Но отпустить его Сома не может. Он видит, как другие смотрят на Юу. Он молод, красив и мягок, к тому же быстро дослужился до капрала, а это не может не восхищать. Когда он возвращается в Восточный филиал, многие хотят побыть с ним — не только как друзья. Порой Сома думает – Юу будет лучше, если он останется с тем, кто не станет вредить ему одним своим существованием. Но едва рядом появляется кто-то еще, внутри Сомы поднимается обжигающая и горькая ревность. Месяц назад в Восточный филиал из Глазго перевели Харуоми Макабе, и каким бы он ни был человеком, Юу он интересуется непозволительно много. Вьется рядом, выпрашивает совместные задания, приглашает выпить. Новую комнату отдыха рядом с холлом выстроили быстро, и хотя по углам еще валяется строительный мусор, пожирателям она нравится. Сидя у барной стойки, Сома сверлит взглядом затылок Харуоми. Он на диване вместе с Юу, угощает его пивом и придвигается ближе. Его рука скользит по спинке дивана, приобнимая плечи Юу, а другая норовит коснуться руки. Харуоми почти прижимается к его боку, нависает и что-то шепчет, уткнувшись носом в волосы над ухом. Юу вежливо смеется и поднимается, но Харуоми не отпускает. Он цепляется за чужую ладонь, тянет на себя, ласково гладит кожу. Его пальцы настойчиво скользят под манжет рукава, но стоит Юу что-то сказать, Харуоми замирает и со странным примирительным видом медленно оборачивается, ловя взгляд Сомы. Юу выворачивается из его жадных рук, а Сома думает — будь его воля, он вломил бы Харуоми так, что он не вылез бы из лазарета по меньшей мере неделю. Юу возвращается к нему. Он самую малость пьян и просит Сому проводить его до комнаты, в которой тот остается до утра. Он не может выпутаться из теплых объятий Юу, да и не хочет — ни когда его сжимают так, что свербит в груди, ни когда мягко касаются губами, покрывая поцелуями горящее лицо. Никто не был так близок к нему как Юу — и уже не будет. От одной мысли, что он может целовать так кого-то еще, у Сомы кружится и болит голова. За несколько дней до того, как Юу уезжает с «Колыбелью», Сакаки поднимает на медосмотре Сомы старую тему — не чувствует ли он, что с его организмом что-то не так? Старик регулярно следит за его здоровьем и проверяет, как ведут себя клетки оракула, и насколько тело Сомы способно сдерживать их рост. Они не раз говорили о том, что будет после, и Сакаки прежде давал ему срок на нормальную жизнь примерно до пятидесяти, опираясь на опыт Гена и способность организма адаптироваться в разном возрасте к изменениям клеток. Позже мнение Сакаки изменилось, и он неутешительно сбавил возраст нормальной жизни Сомы до сорока. Последней цифрой, звучащей как приговор, он назвал тридцать. До тридцати Сома может не беспокоиться, что клетки оракула выйдут из-под контроля, превратив его в арагами. А что будет потом — вопрос, требующий тщательного изучения. Сома не чувствовал, что меняется, но чем старше становился, тем сильнее эта мысль давила на голову. Как и та, что Юу его не оставит. Когда весь филиал уверился, что потерял Линдо, когда тот почти целиком обратился в арагами, из всех пожирателей только Юу хватило смелости и безрассудства вступить с ним в резонанс. Сома до сих пор был уверен, что если бы не сумасбродный поступок Юу, сам он просто убил бы Линдо — как и все остальные, давно уже готовые к такому исходу. Но не Юу, не тот, кто искал выход до последнего. Так что Сома знал — начни он превращаться в арагами, Юу не прикончит его. Сакаки говорил, повредись разум Линдо сильнее, Юу не смог бы достучаться до бывшего командира. Может, эта тварь и сохраняла блеклое сознание Линдо, но он не контролировал бы ни одно свое движение и разорвал бы Юу не задумываясь. Соме и без того часто снятся кошмары. Чем ближе день отъезда Юу, тем чаще он остается на ночь у Сомы, и тем ярче они становятся. Юу прекрасный любовник, а его отсутствующий опыт в постели на удивление делал все только лучше. Когда он впервые отсосал Соме, это стало чем-то невероятным. Юу со смущением и искренним любопытством сказал — так у него впервые и он хочет попробовать, если Сома разрешит. И он пробовал — пробовал, пробовал и пробовал, неумело управляясь языком и губами с таким бесстыдством, что это возбуждало лишь сильнее. Сома никогда не делал ему больно. Не важно, какими были все те, с кем он спал до Юу, но ему он ни за что не причинит вреда. Сома верит в это ровно до момента, пока не прижимает Юу к постели, впиваясь зубами в плечо. От Юу пахнет теплой кожей и мылом, и под языком она такая приторно-мягкая, что Сома вгрызается в нее до крови. Юу изумлен. Юу шипит сквозь зубы и выворачивается. Юу болезненно зовет его, и Сома отвечает глухим рыком. Его кровь пряно-соленая и приятно обволакивает глотку, потому Сома чертовски недоволен, когда Юу, тяжело дыша, отталкивает его голову и смотрит очаровательно-умоляюще. Он не понимает, что случилось, не понимает, почему Сома ведет себя так. Но чем больше он упорствует, тем больше это нравится Соме. По простыни расплывается красное пятно, Юу пытается столкнуть с себя Сому и не может продышаться. Он задыхается и ловит губами воздух, отворачивается и царапается, тянет за волосы и вскрикивает, когда Сома отрывает от себя настойчивые руки — и в его смуглых ладонях звонко хрустят чужие пальцы. Юу делает так много прелестного — хрипит, болезненно стонет, просит прекратить. Его затравленное «Хватит, хватит, хватит!..» отдается в мозгу Сомы приятным шорохом вместе с чувством, как дрожит чужое тело. Сома целует его. Сома вгрызается в его губы. Сома тянет мягкую плоть, и кожа рвется, словно полиэтилен. Он жадно облизывается, глотая горячий кусок, и тянется к Юу снова. Он кричит так славно и искренне, что Сома готов брать его снова и снова до самого утра. Юу судорожно дышит, у него закатываются глаза, он кривит разодранный рот и скребет сломанными пальцами по спине Сомы, невольно притягивая ближе. Его лицо очаровательно бледно, и Сома впивается снова. Яркая кровавая плоть расцветает на нем прекрасным узором и будит в Соме голод. Он выкручивает Юу руки, рвет ладони и сухожилия, не отпуская ни на секунду. Он вгрызается в ключицы, чувствуя, как крошатся кости, отрывает лоскуты от мраморной кожи и слизывает густую кровь с лица его драгоценного Юу. Под зубами Сомы сминается кадык и лопается трахея, разрываются мягкие, податливые мышцы, осколки мелких костей царапают рот и глотку, но ему все равно. Он останавливается когда понимает, что не может вытащить обнажившиеся ребра голыми руками — лишь с жадностью смотреть на трепещущее под ними сердце. Оно ведь и так его, что с того, если Сома заберет это себе? Юу больше не упирается, только водит блеклыми глазами по потолку, пачкая розовой пеной изо рта мятую грязную наволочку. Сома поднимает руку с тяжелым браслетом пожирателя и что есть сил бьет по ребрам. Он приходит в себя от звонка коммуникатора. Простынь влажная от холодного липкого пота. Сома с трудом поднимается и тянется за коммуникатором. На экране маячит сообщение от Юу. Все верно, вчера он уехал с «Колыбелью», и его не будет на базе еще месяц. Сома закрывает лицо руками и глубоко дышит, что есть сил стараясь забыть изуродованное лицо, застрявшее в памяти мерзкой занозой.