Сквозь пепел

Хьюго шипит с порога. Лука скидывает грязные кеды, заглядывает в комнату детей и прикрывает дверь. Хьюго интересно, откуда на их счет поступила сотня кредитов. Лука устало смотрит на него и уходит в ванную. Защелки все равно нет, и он моет руки под чужим пристальным взглядом. — Во что ты опять ввязался? — напирает Хьюго. От него пахнет мылом и едкими моющими средствами. Лука не собирается отвечать, деньги есть деньги, и не важно, заработал он их оттирая от крови чужую квартиру или где-нибудь в переулке. Хьюго злится, но ничего не может поделать. Луке до сих пор смешно, как он уживается с чувством собственного достоинства. Он трет кожу до тех пор, пока та не становится красной. Оставшиеся от браслетов шрамы зудят и щиплют. На кухне холодно. Растворимого кофе в жестяной банке осталось на одну порцию, и Лука высыпает его до последней крошки. Он не любит кофе, но сейчас ему все равно что пить. Он щелкает выключателем на чайнике и затылком чувствует пристальный взгляд Хьюго. В их квартире две комнаты: детская и для остальных — без двери. Лука слышит сопение Зика и шумящий ноутбук Кита. Нил спит беззвучно, как мертвец. Лука думает, что не против переночевать на кухне, свернувшись на куртке. Все равно в их распоряжении лишь один раскладной диван. Кровать вынесли к детям. Хьюго тяжело садится на стул у подоконника и нервно барабанит по нему пальцами. Лука молча глотает водянистый мерзкий кофе. У Хьюго стерты руки. У Луки тоже, но на свои он давно не обращает внимание. Он слышал, что у Хьюго был тяжелый день. Они с Нилом драили пентхаус на севере района, где несколько дней назад разделали любовницу какой-то шишки из «Глейпнира». Сам же «Глейпнир», пожалуй, раз за уборкой обратились к ним. Там все, должно быть, насмерть провоняло тошнотворно сладким разложением и старой кровью, потому Лука не удивлен, что Хьюго раздражен и цепляется сильнее обычного. В этот раз он хотя бы не хватает Луку за локти и не ищет на коже следы от иглы — он правда перестал колоться, хотя иногда ломает так, что за инъекцию он готов умереть. Арагами больше нет, и последними чудовищами нового мира остались Пожиратели — такие, как Лука. Обколотые антидотами — и совершенно потерянные. Все что он умеет — это убивать. Все что ему нужно — продолжать двигаться. Все, что он может теперь — балансировать между пародией на жизнь и новым передозом. Бывшие Пожиратели не умею жить как нормальные люди. Лука не знает, что ему нужно купить, чтобы прожить месяц, и не умеет передавать показания допотопных счетчиков. Он не уверен, что должен делать по вечерам после работы, и почему ему присылают буклеты из медицинского учреждения с приглашением на сеансы с упором на социализацию. Он смотрит на Хьюго с холодной улыбкой, и у того медленно сдают нервы. Все что у них есть — маленькая квартира в тесном квартале. Окна детской выходят на глухую стену, за окном кухни режет глаза неоновая реклама. Окно в общей комнате давно разбито и закрыто плотной пленкой и одеялом. Лука знает, что Хьюго на грани. Он слишком хорош для всего этого дерьма, и ему определенно стоило бы работать в каком-нибудь чистеньком офисе, а не оттирать мозги с дорогих ковров и ламината. Он идейный и даже почти чистый — глупый и доверчивый, такой, какие долго не живут в стенах дерьмового спального района. Он хочет, чтобы все шло правильно, но не может удержать ни черта — и это совсем не его вина. В медицинской карте Хьюго, как и в карте Луки, прописано красивым почерком — психически нестабилен, представляет опасность и не годен для социальной работы. Его корежит так, как не корежило Луку после дешевых наркотиков. Хьюго бы хотел, чтобы его друзьям не приходилось жить как уличным крысам, достаточно наглым, чтобы обратить на себя внимание и не сдохнуть, но недостаточно хорошим для цивилизованного мира. Он бы хотел решить все проблемы в одиночку, чтобы никто больше не унижался, впахивая за гроши, как Зик на стройке, или как они с Лукой и Нилом, выезжая по команде туда, где надо прибрать за чьей-то несдержанной задницей. И он определенно хотел бы сделать так, чтобы Лука не шлялся по ночам где попало, особенно если после этого им на счет приходят деньги. Но он не может, потому и злится, и бесится, и понемногу едет головой. Лука много раз видел его слабость, но безумное отчаяние — ни разу, потому и понятия не имеет, что Хьюго выкинет, когда слетит с катушек. Лука ставит кружку в раковину и хочет вернуться за курткой, но его хватают за руку. Хьюго нависает над ним, глядя в упор красными воспаленными глазами. Он снова спрашивает, откуда взялись деньги. Лука гладит его по щеке — такого правильного и милого — и тянет за собой в ванную. Завязанная на дверной ручке и стойке тряпка, выкрученный на всю душ и грохочущая по ванной вода. Хьюго устал и разозлен достаточно, чтобы не церемониться, Лука молча смотрит в стену и обнимает его за плечи и мокрую растрепанную голову. Если он прямо сейчас скажет Хьюго, что его догнал в переулке мужчина в пальто и костюме, выглядящий как сущее ничтожество, что тот скажет? Лука прижимается спиной к влажной плитке. Холод пробирает до костей. От груди Хьюго как будто совсем не исходит тепла. Если он скажет, что это был тощий, потеющий, заикающийся человек, шепотом просивший показать ему руки, что с ним будет? Хьюго шумно дышит ему в шею и мертвой хваткой впивается в бедра. Луке кажется, что он слышит за его дыханием нервные всхлипы. Если он расскажет, как этот пустой, пугающийся скрипа колес извращенец предложил ему сотку за то, что подрочит на руки бывшего Пожирателя, что Хьюго сделает? Лука прижимает его к себе, гладит по волосам и не чувствует ни капли удовольствия. Он возбужден, но его мозгу все равно. Как было все равно, когда он закатал рукава и вытянул руки, демонстрируя тому человеку старые грубые шрамы вокруг запястий. Он слышал, некоторых это возбуждает, и в борделях, из-за запрета нанимать Пожирателей, шрамируют безотказных девочек и мальчиков. Удивительно, что их недостаточно — или этому куску дерьма нужна "идея"? Удовлетворение от обладания оригиналом, а не красивым суррогатом? Его не остановило, что следы от инъекций поверх вен на запястьях у Луки почти не видны в сравнении с воспаленными точками от игл на обоих локтях. Ему чертовски интересно, что стало бы с Хьюго, но он взрослый мальчик и сможет убедить себя, что Лука просто взял дополнительную работу, а вовсе не таскался по грязным подворотням. На темной кухне холодно. Куртка и одежда намокают от воды. Лука чувствует, как Хьюго стискивает его. Он впивается ногтями Луке в кожу, медленно царапает спину, словно из последних сил борется с желанием разорвать его на части. Лука улыбается ему, не открывая глаз, и слышит хриплый, разраженный выдох. Впрочем, однажды он все расскажет Хьюго. Сразу после того, как они соберут достаточно кредитов и отправят детей к Айну — к нормальной, человеческой жизни. И останутся в этой мерзкой квартире один на один.