Клятва Смерти

      После праздника Юрий привëл Эрнеста домой, раздел его догола и выпорол. В ярости он и не задумался, понимают ли по-настоящему его ругань. Юрий был уверен: заповеди их совместной жизни надëжно врежутся в чужую память, как врезалась плеть в багровую кожу. А если разумом Эрнест позабудет о верности, тело болезненно отзовëтся при каждом его новом строптивом движении.       «Неблагодарный мальчишка, – думалось Юрию. – Сейчас бы ходил по кругу между путниками, которые оказывались в его деревушке. Так ему милее?»       Эрнест только молчал, прижимая к нагой груди платок и жмурясь от боли, кивал, когда до него доносилось знакомое «Понял?!».       «Даже если не понял, я ещë раз объясню, коль потребуется».       А после легли они спать, по обыкновению, вместе. И все последующие дни протекали, как прежде, только новая немая тоска царила в воздухе, не давая вздохнуть поглубже. Если раньше Юрий задыхался в ярости при мысли, что его мальчишка может принадлежать ни ему одному, теперь удушье охватывало от мысли о запредельной близости. Бешеная радость, что Эрнест только его, будоражила сердце и разум, но чем дольше длилась, тем более горьким на губах оставался вкус чужой кожи.       Юрия терзали сомнения. Не знал он, что ему делать с Эрнестом, который с каждым днëм увядал, как увядала природа, пока Мокошь, печальная, уходила из селения. Зелëные глаза потускнели. Прежде горячие и пытливые, они были стыдливо прикованы к земле, не смея обратить взгляда на Юрия. Тому думалось, что игра это всё: бестолковая, неподобающая, девичья игра. Но чем дольше длилась она, и чем сильнее Эрнест хмурил брови, когда его целовали, ласки становились жëстче. Пожалуй, то уже и не ласки были. Бывало, Юрий силком валил его на пол, зажимал к стене и брал грубо, ревностно, дико.       Эрнест не сопротивлялся. Иногда он и вовсе не издавал ни звука. Погружëнный в свои мысли, он молча сносил чужую жестокось, а после ложился Юрию под бок, клал руку ему на сердце, и уткнувшись в плечо, засыпал.       «Что же за судьба у этого мальчишки...»       Как и Юрий, некоторые войны подобрали себе наложников и наложниц и повезли домой, но выжил из всех в дороге один Эрнест. Одни сбегали, другие умирали от голода и жестокости. Юрий удивлялся, откуда столько мочи в этом чарующем юноше. Для наложника он был весьма смышлëным, знал, в отличие от бывших соплеменников, слова на чужих языках. Был вынослив, прыток. Мог прекрасно обходиться малым количеством еды. Мог и вовсе голодать. Каждое испытание Эрнест сносил кротко и без слëз. И Юрий ненароком задумывался:       «Что за боги охраняют его?»       Юрий не отходил от Эрнеста ни на шаг. Даже за водой они ходили вместе. Юрий нëс вëдра, а Эрнест плëлся рядом. И вот в один из таких походов случилась беда.       Они неторопливо двигались обратно в избу. На небе сквозь густые облака было выжжено ядовитое бармо, через которое на мир глядел струящийся светом солнечный глаз. Он был бел и зорок, и Юрий, заглядевшись на ворона, рассекающего тучи, вдруг забылся. Чувство гложило странное: будто сто таких глаз уставились на него и ждали. Ждали беды.       Юрий поймал цепкий взгляд, направленный ему за спину. Он обернулся и увидел, что Эрнест смотрит вдаль, и глаза его горели восторженно и живо. Тогда-то Юрий и приметил весëлую Марью, идущую из леса. Она махала Эрнесту рукой и торопилась к нему. Чëрные косы колыхались на ветру и блестели. Эрнест, притаив дыхание, замер, но всë его тело казалось намеревалось рвануть навстречу к Марье.       Раздался грохот падающих о землю вëдер. Вода, крича, взметнулась, обдав босые ноги Эрнеста колючим холодом. Он дёрнулся, опасливо проговорил:       – Что ты делаешь? – и не успел опомниться, как цепкие пальцы Юрия до боли сжали левое его запястье. – Юрий!       Но тот будто не слышал: повëл прочь с открытой местности подальше от людских глаз. Эрнест трепыхался, пытался вырваться, но чужая рука держала крепко, что казалось, вот-вот разломятся кости.       – Больно! – крикнул Эрнест и снова дëрнулся, только не рассчитал силы и упал на землю.       Хотел он было уже рвануть бегом прочь, но Юрий успел навалиться сверху. Тогда-то и поняли оба, что беды не миновать. Наваждением в небе заклокотала гроза вместе с диким треском рвущихся тканей. Странное удовольствие и гнетущая похоть поразили Юрия двумя ядовитыми половецкими стрелами. Они пьянили его, и в этом хмельном бреду он ощутил себя подобным бессмертным покровителям жизни и смерти. Он ощутил себя властным над этим зеленоглазым бесом, родом из Ширвана. Именно Эрнест, казалось, наполнял душу Юрия жизнью. И только он мог истязать его так, что хотелось бы с ней расстаться.       Эти дикие глаза напротив с жгучей смесью в них надежды и ужаса лишали его рассудка. Они ломали его, истязали, томились от немоты и страха. И одно только слово из побледневших уст:       – Юрий!       Будто зов Чернобога раздался из уст Эрнеста. Зов злой, остервенелый и хриплый. А следом за ним, хором с вороньим криком, прозвучал болезненный стон.       Юрий схватил Эрнеста за волосы и рванул руку вверх, чтобы тот встал на колени, а свободной приспустил штаны. Тогда-то и поняли, что беды не миновать. Юрий знал заранее, что желаемое получит. Эрнест же до последнего верил, что этого не свершится. Это было видно по глазам, в зелëном омуте которых утопала надежда, как утопал лес в вороньих воплях. Вместе с ним желтело у зрачков и гнило доверие. Так сгнила внутри Юрия былая сердечность. И казалось, больше нет той любви, с которой так пылко он рвался к ширванскому юнцу в поцелуе. Только бесчестная, злая, омерзительная до тошноты жажда осталась.       – Ты знаешь, что делать. Не строй из себя недотрогу, – вымолвил Юрий, глядя в широко распахнутые сухие глаза, которые смотрели на него, не мигая.       Эрнест стыдливо опустил голову, но вдруг поморщился вслед за грубым ударом в затылок.       – Открывай рот, – командовал Юрий, и Эрнест, как будто совсем обессилев, повиновался.       Он действительно знал, что делать. Знал, и оттого, видимо, медлил: ни одна прежняя грубость не сравнилась бы с этой. И Эрнест, спрятав за густыми ресницами взгляд, принялся ласкать Юрия: сначала истошно его исцеловывая, а затем водя вдоль вен языком. Ужас и нежелание исказили лицо его. Но ничто больше не отзывалось состраданием стыдливым мукам Эрнеста. Тишина свирепым рокотом прокатилась по поляне.       Издавая судорожный вздох, Юрий поднял голову к небу: там летел одиночно ворон и кричал, что есть мочи. Птицу можно приручить, даже ворона, сделать его вестником счастья и благодати. А чем Эрнест не ворон? Волосы и ресницы черны, и сам он весь юркий, острый. И его можно приручить. И будет он всегда рядом, будет только видом своим дарить радостную весть. Только чтобы он был рядом, надобно не только ласкать, но и воспитывать.       Вон, покричал и уже исполняет прихоти. И исполняет отрадно: у Юрия аж ноги ослабли, задрожали, и дыхание спëрло. Сладость, добытая через боль, растекалась по телу ядовитым мëдом. И до того приятно было Юрию ощущать, как горячий язык ласкает его плоть, что апогей немыслимо скоро приближался.       Эрнест каждое мгновение бледнел, и ощутимый позор кровавой печатью осталось на его лице. Пропал былой запал, с которым он рвался прочь от Юрия, и тот ненароком проверял, не сошёл ли его «ворон» с ума, не лихорадит ли его: сжимал щëки, дёргал за волосы, чтобы Эрнест хоть издал лишний звук, пусть и больной.       По окончании действа Юрий собрался быстро, борясь с истомой, дрожью пробежавшей по рукам и коленям. Эрнест же повалился на траву и лежал так, не двигаясь, пока в спину не прилетел гулкий удар стопой.       – Поднимайся.       То ли действительно понимая холодную речь Юрия, то ли сам по себе, он лениво приподнялся, накинул разорванную рубаху и платок на плечи и поплëлся туда, где брошены оказались вëдра.       На поляне осталась тень от смятых в порыве борьбы цветов. Красных, как кровь. И Юрий, шагая прочь от места, где Мокошь запомнила его позор, глянул на руки: все были исцарапаны ногтями. Лихорадочные и пылкие царапины с алыми капельками, просочившимися местами, как лепестки тех цветов, заполонили их.