Изящные искусства

      Тем не менее, даже несмотря на ненадежность источника, слухи поползли быстро, и уже на следующий день Рики почувствовал на себе колкие, подозрительные взгляды. Сперва он игнорировал их, не желая подпитывать энтузиазм злопыхателей, но когда внимание стало чересчур навязчивым, принялся смотреть с вызовом, давая понять, что если у кого-то есть претензии, то лучше бы им высказать их ему в лицо. Пока никто не решился.       – О вас все говорят, – бесцветно сообщил ему Сону за обедом. – При чем я слышал такие фантастические домыслы, что не знаю, смеяться мне или плакать.       – Поболтают и перестанут, – угрюмо пробурчал Рики, вмешивая кимчи в разваренный несоленый рис – коронное блюдо академической столовой. – Джейка засирают, а сами такие же крысы.       Сону печально усмехнулся.       – Они танцоры. Может, большинству и плевать, что ты спишь с преподом, но то, что из-за этого ты якобы получаешь преференции им как кость в горле. Конкуренция в театральном мире большая, и спускать тебе с рук такое преимущество не будут.       – О каком преимуществе идет речь? – юноша еле удержался от того, чтобы гневно швырнуть палочки на стол. – Хочешь сказать, я главную партию за красивые глазки отхватил? Да я репетирую больше них всех!       Ему было немного обидно, что однокурсники, не раз восхищавшиеся его танцами и просившие помочь с каким-то движениями, теперь внезапно заклеймили его «блатным».       – Я знаю, что ты талантлив, Рики, и заслужил роль собственным трудом, – Сону мягко коснулся его сжатой в кулак руки. – Но пока, по мнению остальных, ты греешь постель Пака-сонсэннима, они будут обесценивать тебя и дальше.       – Похуй, – выплюнул младший раздраженно. – Пусть пиздят про меня, что им угодно. Главным образом, я переживаю за Хунни-хёна. Не хочу, чтобы происходящее его затрагивало.       Услышав последнюю фразу, его собеседник напряженно посмотрел на него и, нахмурившись, процедил:       – Тебе стоит перестать беспокоиться о нем. Сонсэнним – взрослый человек, и должен сам решать свои проблемы. Затевая все это, он почему-то не думал, как ваши отношения могут сказаться на тебе.       – Что за бред? – брови Рики изумленно поползли вверх. – Напомнить тебе, что хён ничего не начинал? Это я влюбился в него первый. Это я подкатывал к нему и предложил встречаться. Наши отношения от и до – моя инициатива.       – С какого черта тогда он вообще согласился на них? Он гораздо старше тебя. Он – твой учитель и должен был включить голову прежде, чем лезть к своему ученику, но он, очевидно, предпочел думать другим местом.       Яростный шепот Сону вгонял юношу в замешательство, ведь он искренне считал, что уж кто-то, а лучший друг точно был на его стороне.       – Ясно, никакой от тебя поддержки, – насупился он, выуживая свою руку из-под чужой.       – Это от меня-то нет поддержки? – возмущенно вскинулся старший. – Напомнить, что это я подбадривал тебя, когда твое первое признание потерпел фиаско? Или, когда тебе вздумалось работать по ночам, кто писал за тебя конспекты по музыке и делал задания по истории? Кто оставлял тебе закуски, чтобы ты, приходя голодный и уставший, не умер от истощения?       – Ты, – виновато признал Рики, потупив взгляд и чувствуя, что от стыда у него краснеют уши; он и правда был несправедлив к Сону. Тот делал для него много, непозволительно много. Без него этот год просто раздавил бы юношу чередою стрессовых и изматывающих событий, и он в самом деле осознавал и ценил его поддержку. – Прости. Я знаю, что ты хочешь помочь. Но ты не прав на счет Сонхуна и наших отношений. Любовь есть любовь, и мы в ней не виноваты.       Сону примирительно кивнул, принимая извинения.       – Прав, не прав, какая разница. Все уже случилось, и последствия разгребать вам. Что будешь делать, если дело дойдет до руководства?       Рики размышлял над этим и пришел к одному морально удовлетворительному для него решению ситуации, хотя с партнером его еще не обсуждал.       – Если совсем прижмут – уйду.       – Куда уйдешь? – Сону не понимающе заморгал.       – Из академии уйду.       На мгновение между ними повисла мертвенная тишина, нарушаемая лишь болтовней и глухим стуком посуды других обедающих в столовой студентов.       – Ты... Ты не можешь уйти! Это лучшая хореографическая академия в Корее. Да люди жопы рвут годами, чтобы сюда поступить! А ты просто возьмешь и уйдешь? – затараторил старший, всматриваясь в лицо Рики и пытаясь там найти малейший намек на то, что он неудачно пошутил.       – Мне этого не хочется, но Сонхуну нравится преподавать, и я не позволю ему лишиться места из-за каши, которую я заварил, – серьезно произнес юноша, а затем слабо улыбнулся и потрепал друга по щеке. – Зато, может, у тебя, наконец, появится нормальный сосед. Тот, что не будет трепать тебе нервы.       Губы Сону вдруг задрожали, будто он собирался разрыдаться.       – Не хочу другого. Хочу тебя, – грустно сказал он. – Ты не раскидываешь вещи и моешься не раз в сто лет.       Реплика заставила Рики заливисто рассмеяться.       – Низкие же у тебя требования, Сону-шши. Ладно, аппетита все равно нет, так что я побежал. Нужно еще книгу перед парой в библиотеку занести, – он встал и перед тем, как уйти пододвинул старшему свою порцию кимчи. – А ты ешь давай, иначе совсем сил скакать у Ли-сонсэннима не будет.       И Рики, сопровождаемый любопытствующими взглядами и шепотками, вышел из столовой, оставляя Сону одного. Вновь. Как и всегда, исчезая из общежития по выходным, пружинящей походкой и со счастливым лицом возвращаясь вечером воскресенья, покрытый любовными отметками и жутко довольный, не подозревающий, что раз за разом разбивает сердце старшего вдребезги. Действительно, любовь есть любовь. Пусть даже несчастная и невзаимная, ей нельзя противиться, ее невозможно остановить – она просто вспыхивает в душе и либо согревает ее, так, что ей не страшны самые лютые морозы, либо сжигает ее дотла, обращая в пепел. В случае с Сону она теплилась тусклым угольком, которому он неимоверным усилием воли не позволял разгореться в полноценный пожар, зная, что только причинит себе больше боли. Потому что тот, кого любил он, уже пылал для другого. В отличие от Сонхуна, он не был эгоистом и не собирался усложнять Рики жизнь ненужными ему чувствами. Нет, он переждет, перетерпит, поддержит и пожелает ему счастья. Ведь именно так поступают хорошие люди. Друзья, каковыми они навсегда обречены остаться.       Сону закрывает лицо ладонями и пытается не заплакать.

***

      Конечно, Сонхун тоже все прекрасно понимал и замечал. От него не укрылись ни разговоры учеников, мгновенно затихавшие, стоило ему зайти в зал, ни многозначительные переглядки и усмешки некоторых преподавателей, словно бы получавших какую-то личную выгоду от его проблем. Разве что руководство молчало, но это лишь вопрос времени, когда его вызовут «на ковер». Царящая вокруг атмосфера враждебности и осуждения нервировала его, погружала в апатию, мешала нормально преподавать, превращая академию из отдушины в изощренную ментальную пыточную. Однако, наученный горьким опытом прошлых театральных интриг, которые на заре карьеры в изобилии плели против него завистники, он знал, что они питаются страхом и слабостью, и поэтому по возможности сохранял хорошую мину при плохой игре. Приходя на пары, он продолжал улыбаться и вести себя, как ни в чем не бывало, хотя подобное актерствование высасывало из него неимоверное количество внутренних ресурсов. Единственным, кто не давал ему расклеиться окончательно был Рики, являвшийся для старшего молчаливой опорой на занятиях и оказывавший всяческую поддержку за их пределами.       – Прости, что втянул тебя во все это, – просопел он в плечо юноше, когда они по обыкновению субботним вечером сидели на диване и смотрели фильм. – Ненавижу себя. Рики тяжело вздохнул и, нащупав пульт, нажал на паузу.       – Что за глупости, Хун-а? Ты ни в чем не виноват. И я тоже, – он говорил ласково, успокаивающе гладя мужчину по волосам. – Все образуется.       – Нет, Рики-кун, не образуется. Не пока мы оба мозолим им глаза, – Сонхун чуть отстранился, высвобождаясь из объятий младшего и всматриваясь в его лицо. – Я не хочу, чтобы они обсуждали тебя. Не хочу, чтобы ты становился изгоем из-за меня.       – Я в порядке, – вновь сказал Рики то, что, казалось, повторил за предшествующие недели уже сотню раз в ответ на беспрестанное беспокойство партнера. – Не сахарный, не растаю. Мне плевать на их трусливую болтовню за спиной. Меня бесит только, когда они треплются о тебе.       Сердце Сонхуна защемило от всеобъемлющей нежности по отношению к юноше. Тот в его столь юном возрасте не заслуживал и капли тех трудностей, через которые ему, стараниями старшего, приходится сейчас проходить.       – Это вполне справедливо. Я учитель, закрутивший роман со своим учеником, и общество закономерно порицает меня за это.       – Давай, где там твое «это неуместно», «это неэтично»? Я уже жду, – в голосе Рики звучал гнев, распиравший его изнутри всегда, стоило мужчина завести речь о якобы моральной сомнительности их связи. – Чем же наши отношения так отличаются от любых других? Учителя и ученики тоже живые люди, любящие, мечтающие, страдающие. Так почему же все хотят пристыдить меня за мои чувства? Будто в них есть что-то противоестественное, недостойное. Разве оно там есть, Хун-а?       – Нет, но... – старший задыхался от образовавшегося в горле кома, еле сдерживая скапливающиеся в уголках глаз слезы; словами Рики резал не хуже ножа, беспощадно потроша и вытаскивая наружу все, что терзало и его душу, будто делая это еще более жестоким и невыносимым. – Люди никогда не поймут.       Как не понимали родители, гнобившие его сперва за то, что он избрал «несерьезную» профессию, а затем окончательно отвернувшиеся из-за его сексуальной ориентации. Что уж говорить про незнакомцев, готовых без разбора осуждать всех, кто хоть немного не вписывается в их узкие, зашоренные рамки представления о правильном и неправильном.       – Да похуй мне на них! – почти зарычал юноша, цепко хватая его за запястья и сжимая. – Но когда я слышу подобное от тебя... Неужели ты разделяешь их мнение? Может, ты теперь жалеешь, что сказал мне «да»? – под конец злость в его интонации улетучилась, сменяясь некой горечью.       – Нет, Рики-кун! Нет, конечно. Это вовсе не то, что я имел в виду... – залепетал Сонхун. – Наши отношения сделали меня таким счастливым. Ты сделал. Поэтому я хочу защитить тебя ото всех, даже от собственной глупости.       Взгляд Рики смягчился, а плечи, до того скованные напряжением, опустились. Он притянул старшего к себе, снова вовлекая в объятия.       – Ты еще не понял, Сонхунни? Тебе не нужно вставать на мою защиту. Это я буду защищать тебя.       Мужчина грустно улыбнулся, ощущая, как по телу разливается блаженное, согревающее тепло.       – Ты и защищаешь, Рики-кун. Однако если ситуация ухудшится, то мне придется покинуть академию.       – Лучше я уйду. Поступлю в другое место. Ты ведь любишь преподавать и у тебя так классно выходит, – посмурнел младший, и Сонхун, мягко оседлав его бедра, прижался к нему лбом.       – Настолько классно, что я заполучил самого горячего студента в бойфренды? – он игриво хихикнул, потираясь своим носом о чужой. – Ты останешься в академии, и это не обсуждается. Дай мне хоть раз с начала наших отношений поступить по-взрослому.       Следующий за словами поцелуй – лишь легкое соприкосновение губ, но они оба дрожат от переполняющих их эмоций, от пылающей во взглядах чувственности, которую не облечь в человеческую речь.       – Я люблю тебя, Хун-а, – говорит Рики то, что на самом деле рвется из него уже давно, и на щеках Сонхуна появляются влажные дорожки.       – Я тебя тоже люблю. Очень люблю, – он вновь и вновь сходится с ним краткими, смазанными поцелуями. – Не уходи от меня. Никогда не уходи.       Любовь Сонхуна, такая робкая в самом начале и такая истовая сейчас, по-прежнему полная страхов, раздираемая комплексами, подтачиваемая неуверенностью, она трепещет огоньком на свечке праздничного торта, но не гаснет, защищенная объятиями того, кто не знает сомнений, кто будет сражаться за нее со всем миром, если потребуется.       – Я всегда буду с тобой, – мгновенно отвечает юноша, чувствуя это каждым нервом, каждой клеточкой. – Все будет хорошо.       Его любовь, сильная, непоколебимая, идеально подходит Сонхуну, и он растворяется в ней, отдавая всего себя без остатка. Пока они вместе, они все вынесут. Пока они вместе, все будет хорошо.

***

      Момент Х, как к нему ни готовиться, всегда наступает внезапно. Сонхуна он подкараулил в солнечную, безветренную, ничего не предвещающую майскую среду. По завершении пары у третьего курса к нему подошел секретарь и велел незамедлительно явиться в офис администрации. Директор, моложавый, загорелый мужчина лет пятидесяти, крепко пожал ему руку и, улыбнувшись, начал издалека, поинтересовавшись здоровьем и новой постановкой в театре, дебют которой прошел с успехом. Когда с формальностями было покончено, он, суетливо вертя пальцами карандаш, сообщил, что в последнее время до него доходят тревожные слухи, которые он, по причинам профессиональным и этическим, не может игнорировать. Сонхун понуро внимал ему с отсутствующим выражением лица, изредка чуть кивая головой на его «мы очень дорожим Вашими услугами, но я получаю обеспокоенные звонки от родителей» и «мы, конечно, не верим в грязные сплетни, однако на кону репутация школы, которую необходимо сохранить любой ценой» и прочие вежливые эвфемизмы, коими тот щедро сыпал, желая сохранить расположение известного хореографа, хотя, по сути, все они сводились к одному – разжалованному сотруднику придется уйти, расторгнув договор с академией «по обоюдному согласию», чтобы избежать последствий куда более отрицательных и скандальных.       – Я пойму, если Вы решите перевести возникший конфликт в правовое русло. Иски о клевете в Корее выиграть не так уж трудно, – директор прочистил горло, будто бы надеясь, что Сонхун ухватится за подкинутую ему идею, мало подозревая, что тот не имел ни малейшего желания доводить дело до суда.       Стоять и доказывать перед сердобольными мамашами, что отношения, в которых он счастлив на протяжении почти полугода – оскорбительная ложь, а Рики всего лишь его студент? Мужчину воротило даже от мысли об этом. Он не позволит выставлять возникшие между ними чувства чем-то позорным и недостойным ради сохранения преподавательского места. На вопрос, не позволят ли ему доработать остаток семестра ответ оказался отрицательным, так как «сейчас уровень напряжения чересчур велик», что Сонхуна порядком расстроило, ведь сразу несколько классов выступали с его постановками, да и уйди он по наступлении каникул удалось бы избежать неловких объяснений и прощаний.       Последнюю пару у первого курса он вел, уже официально не числясь преподавателем академии. Смотря на учеников, достигших огромного прогресса и столь далеко продвинувшихся, его одолевала невыносимая тоска из-за того, что придется оставить их и вместе с тем значительную часть своей жизни позади. В его уже немолодом возрасте это давалось тяжелее, чем в юности, когда он, не задумываясь, отверг позицию премьера и умчался в Париж, дабы начать все с чистого лица. Однако он знал, апатия и безысходность – состояния преходящие, и, переболев ими, словно простудой, он вновь воспрянет духом. Тем более, у него все еще была его работа в театре и, самое главное, Рики, сейчас интуитивно чувствующий его подавленность и бросающий на него настороженные взгляды.       – Вы все большие молодцы! Подчистите небольшие помарки, и номер полностью готов, – похвалил он студентов, столпившихся вокруг него после прогона. – Я очень горжусь тем, какой путь вы проделали, и я уверен, что в будущем вы добьетесь лишь бóльших высот, хотя уже и не под моим началом.       – Вы что, уходите, Пак-сонсэнним? – удивленно спросил Чонвон под аккомпанемент озадаченных шепотков.       – Боюсь, обстоятельства сложились так, что... – Сонхун тяжело вздохнул, оглаживая пальцами браслет, который не снимал с тех пор, как Рики подарил его, находя успокоение в прохладной, гладкой поверхности серебра. – Мне придется покинуть вас. Я был очень рад быть вашим преподавателем, и, кто знает, может, с кем-то из вас я еще поработаю в театре.       Прощаясь, он старался не смотреть на своего возлюбленного, на его вмиг помрачневшее лицо, ссутулившиеся плечи и застывшие в глазах растерянность и злость. Он был предупрежден, что подобное, вероятно, произойдет, но от этого не становилось легче.       – Спасибо Вам, Пак-сонсэнним! Вы лучший учитель! Вот увидите, скоро мы будем сражаться за место в Вашей труппе, – сердечно поблагодарил его Николас.       Все согласно закивали, повторяя «Спасибо! Спасибо!», и вдруг разразились аплодисментами, под которые Сонхун чуть склонил голову на прощание и вышел из зала, почти сразу затем услышав в тишине пустого коридоры быстрые шаги.       – Подожди, хён! – Рики подбежал к нему, мягко положив руки ему на предплечья. – Что произошло? Тебя вызвал директор? Что он сказал тебе?       – Стандартные фразы о вреде репутации, звонках родителей и так далее, – коротко уведомил его старший. – Зачем ты пошел за мной? Может, я больше не твой наставник, но не стоит давать другим пищу для обсуждения тебя.       – Поверить не могу, что директор действительно сделал это. Какая низость, боже, – продолжал юноша, пропустив его слова мимо ушей. – Ты в порядке, Хун-а?       – Ничего, справлюсь. Поговорим дома, Рики-кун. Ты ведь приедешь после занятий?       Голос Сонхуна звучал тихо и устало. Все, чего ему сейчас хотелось – это скорее уехать отсюда и закутаться с головой под одеяло, несмотря на майскую жару.       – Конечно, – уверенно ответил Рики. – Будь осторожен по дороге и напиши, как доберешься, хорошо? – и неожиданно прижался к его губам быстрым поцелуем.       Сонхун даже не стал озираться и проверять, увидел их кто-то или нет. Отныне он не позволит себе испуганно вздрагивать и переживать каждый раз, стоит его партнеру проявить к нему привязанность на публике. С этим покончено навсегда. Получив от него подтверждение, Рики ушел на пары, а старшему предстояло разобраться еще кое с чем важным перед отправлением домой.       Он надеялся, что в учительской никого не будет, поскольку урок формально пока не закончился, и ему удастся собрать свои вещи в тишине, однако, разумеется, там, как назло, оказался Ли-сонсэнним, видимо, никогда не покидающий стен академии. Нахмурившись, он следил за тем, как Сонхун складывает документы, блокноты, кружку с милейшим медвежонком Паддингтоном и прочие безделушки в сумку.       – И Вы просто так уйдете? – бесстрастно поинтересовался он. – Даже не попытаетесь защититься? Можно созвать собрание, все объяснить. Подать в суд, в конце концов.       – Тут нечего объяснять, и ни в какой суд я подавать не буду, – сухо отозвался Сонхун, не понимая, с чего бы его давнему знакомому вообще об этом беспокоиться. – Да и какое Вам дело? Я думал, Вы будете рады моему уходу. Наши мнения всегда категорически расходились.       – Я могу быть не согласен с Вами по многим пунктам, но это не значит, что я поддержу несправедливость или ложные обвинения.       – А они ложные, Хисын-шши? – Сонхун криво усмехнулся. – Вы постоянно говорили мне, что я излишне близок с учениками и нарушаю субординацию, так почему же сейчас Вы так уверены, что я не делал того, что мне вменяют?       Хисын недоверчиво покачал головой. На его лице читался активный мыслительный процесс, а затем он недоверчиво произнес:       – Не могли же Вы...       – Хисын-шши, оставьте это, не травите себе душу. Знаете, на своих занятиях я всегда говорил, что в отличие от балета, в контемпе нет правильного и неправильного – есть лишь чувства и то, как их выражают. Однако сам я не следовал этому принципу. А потом появился один человек и открыл мне глаза. И если из-за любви к нему я потеряю должность в академии – пускай, я ни о чем не жалею, – Сонхун окинул ошарашенного мужчину пристальным взглядом. Закрытый, чопорный, скованный, в своем извечном шерстяном сером свитере и с баночкой обезжиренного йогурта, ему бы тоже не помешал кто-то такой же решительный, как Рики, перетряхнувший бы до основания его привычные устои. – И Вам я желаю того же. Прожить жизнь без сожалений о возможностях, упущенных из-за того, что Вы испугались дать им шанс. До свидания, Ли-сонсэнним.       Не дожидаясь ответа, Сонхун вышел из учительской и напоследок неловко ударился локтем о дверной косяк. Он и не подозревал, что Хисын еще долго будет сидеть, скрестив руки на груди, и размышлять над его словами.