Градоначальник Хуа захотел наследника

Хуа Чэн смотрит на своего недавно рождённого сына, вглядываясь в черты детского личика. Прогнозы лекаря подтвердились — у них родился маленький демонёнок, которого нарекли Хуа Джуном. С остроконечными ушками, выделяющимися коготками на пальчиках, красными глазками, как у отца, и с едва различимой чешуёй, как у папы. Их предупредили, что демонята развиваются гораздо быстрее смертных детей, так что никто не был удивлён тому, что едва появившийся на свет малыш не был похож на новорождённого. На протяжении всей беременности Хуа Чэн думал, что его главные опасения подтвердятся. Что он не сможет полюбить ребёнка, рождённого не Се Лянем. Альфа вообще скептично относился к детям, вспоминая мерзкого себя в детстве. Долгие столетия он считал, что захочет детей только от наследного принца, ведь они будут такими же прекрасными, как и сам омега. Но ведь раньше Хуа Чэн был убеждён, что и в постель ляжет только с Се Лянем. Потом появился Хэ Сюань, с которым вроде как и переспать пару раз можно было, прикрывая собственное влечение оплатой долга. Как бы Хуа Чэн не корил себя за измену, он не смог заставить себя отказаться от проведённых с Черноводом ночей. И альфа даже самому себе не смог бы ответить, что же его привлекало в Хэ Сюане. В то время как божественный, идеальный Се Лянь, по мнению Хуа Чэна, в объяснении не нуждался. Эти омеги были диаметральными противоположностями — типажа у Алого бедствия, как оказалось, не было. Однако факт оставался фактом — за долгие столетия поисков Се Ляня Хуа Чэн успел сблизиться с другим омегой и предать того, кто стал смыслом всего его существования. Отвратительно. Но оказалось так маняще. Хуа Чэн прогоняет вон ненужные сейчас мысли и, сосредотачиваясь на сыне, берёт его на руки. — Неправильно держишь, — слышится с другого конца комнаты. Хэ Сюань вмиг оказывается рядом — вновь мертвенно бледный, как сама смерть. Омега забирает ребёнка из рук отца и, не понимая, как такого можно не знать, принимается объяснять. — Ты всегда должен одной рукой поддерживать спинку. Голову держать не надо, он уже может держать её сам. Хуа Чэна всё же нельзя было винить за то, что он не знает этой простой истины. По слухам, он был младшим сыном в семье и потому не мог видеть, как ухаживают за маленьким ребёнком. Альфа внимательно выслушал все указания и принял из рук омеги Джун-эра. Малыш с интересом вертел головой, рассматривая двух людей перед собой ярко-красными глазками. Палец Хуа Чэна оказался в плену двух маленьких ручек, когда тот хотел поправить одежду на сыне. Джун-эр настойчиво пытается отгрызть отцу коготь, но когда этого не получается сделать, он ударяет по взрослой ладони своей крохотной ладошкой. — Растёт новое бедствие, — смеётся Собиратель Цветов. — Оно и неудивительно, учитывая, кто его родители. Джун-эр тем временем переключился с отцовской руки на длинную косу, заинтересованно дёрнул за вплетённую серёжку, и Хуа Чэн от неожиданности несдержанно выругивается. — Дело не в том, кто мы, а в твоём дрянном характере, который передался ребёнку, — изрёк Хэ Сюань, наблюдая за альфой с малышом. Вскоре Джун-эру надоедает трогать волосы и многочисленные украшения на взрослом, и он успокаивается. Хуа Чэн возвращает демонёнка обратно в кроватку, увидев, что тот успел задремать. — На тебя похож, — заключил Собиратель Цветов, разглядывая спящего мальчика. — Да, мы оба любим спать и жрать, — съязвил Хэ Сюань. — В остальном он — копия тебя. — Он просто обязан в будущем расхерачить Небесную Столицу, — Хуа Чэн усмехается, демонстрируя острый клык. Хэ Сюань думает, что Собиратель Цветов пиздец привлекательный. *** Хуа Чэн действительно старался. Безусловно, осознание того, что он стал отцом до сих пор давалось ему с трудом. Лёгкая нервозность при контакте с сыном часто прослеживалась в его движениях: когда он брал ребёнка на руки, его пальцы слегка подрагивали. А ещё у альфы случалась настоящая паника, когда Джун-эр начинал плакать. — Все дети плачут, это норма, — пытался вразумить его Хэ Сюань. — А вдруг он заболел? — Он — демон. Даже если он заболеет, мы его вылечим. Кажется, у Черновода появилось двое детей. Так или иначе, вечно так жить нельзя было. Они всё ещё друг другу никто. И у них всё ещё оставались обязанности. Хэ Сюаню необходимо было возвращаться в Небесную Столицу и вновь притворяться Повелителем Земли для свершения своего плана, а Хуа Чэн должен был заниматься городом и своими поисками. — Я должен вернуться на Небеса, — говорит Хэ Сюань спустя ещё месяц его пребывания в Призрачном городе. Хуа Чэн замирает с ребёнком на руках. Он молчит пару минут, а потом отвечает: — Возвращайся. — Там от меня будет больше пользы. Я всё ещё твой шпион и должен работать, — пояснил Черновод, обернувшись на замявшегося альфу. — Ты и здесь можешь быть полезным, — медленно, будто бы не совсем неуверенно произносит Хуа Чэн и тут же выходит из комнаты, оставляя Хэ Сюаня наедине со своими мыслями. Вскоре Черновод всё-таки появляется в Небесной Столице. Хуа Чэн, провожая его, выглядит радостным, говоря о том, что его наконец-то перестанут объедать. *** На Небесах почти ничего не меняется. Там всё также шумно и неуютно. Ши Цинсюань липнет с двойной силой, допрашивая, где пропадал его любимый Мин-сюн почти год. Повелитель Ветра практически висит на нём, укладывается головой на плечо и лезет поправлять выбивающиеся из хвоста волосы. Хэ Сюаню неприятны эти прикосновения. От них хочется спрятаться. И дело было не в том, что Цинсюань — плохой альфа, вовсе нет. Но для спокойного Черновода его гиперактивность оказалась чрезмерной. Он почти никогда не молчал и для него не существовало понятие личного пространства. К тому же, Мин И был альфой. Цинсюань воспринимал его только как друга. Омега не хотел этого делать, но сравнение само собой напрашивалось. С Хуа Чэном можно было помолчать. И посидеть в тишине. Характер Хуа Чэна, пускай заносчивый и вздорный, нравился Хэ Сюаню больше. Собиратель Цветов по духовной связи рассказывает о Джун-эре. Говорит с некой теплотой в голосе о том, как их сын впервые становится на ноги или произносит первое слово. Когда-то с подобной радостью отец Хэ Сюаня делился успехами его младшей сестры. — …Знаешь что, Хэ Сюань? — сказал однажды Хуа Чэн после очередных рассказов о сыне. — Спасибо тебе за него. Хэ Сюань понимал. Спасибо за то, что вытащил меня из пучины одиночества. За то, что преуменьшил мою тоску. Таким и стало их последующее существование. Хэ Сюань по возможности возвращался из Небесной Столицы в Призрачный Город, навещая сына. Хуа Чэн делал вид, что ему всё равно на присутствие другого князя в своей резиденции, но сам невольно заглядывался на Хэ Сюаня, когда тот в детских аппартаментах (он выделил сыну целый этаж!) возился с ребёнком. Когда Джун-эр стал подрастать, они оба взялись за его образование. Хуа Чэн занимался с ним боевыми искусствами и живописью, а Хэ Сюань учил наукам и каллиграфии. А всё из-за того, что донельзя упёртый Хуа Чэн не доверял учителям, даже самым лучшим. Чёрт бы его побрал. Хэ Сюань проводил свои занятия и сразу же уходил. Хуа Чэн не пытался его удержать. Альфа после этого только ходил темнее тучи и на всех огрызался пуще прежнего, но чужое желание не оставаться дольше положенного уважал. Черновод, может быть, и хотел бы остаться. Да только он отлично видел, что и без него Хуа Чэн выглядит счастливым. А ещё у Хуа Чэна всё ещё был Се Лянь. *** — Отец, а почему папа не живёт с нами? — спросил Джун-эр, когда ему было восемь. Тогда они с отцом занимались рисованием. Хуа Чэн терпеливо объяснял, какие линии должны быть более плавными и какие цвета красок лучше применить, не ожидая, что его спросят о чём-то таком. Подобные вопросы от совсем маленьких детей всегда застают врасплох. — У взрослых так бывает, — ответил он, чуть погодя. — Однако и я, и папа тебя очень любим. — Но папа ведь такой хороший, почему ты не уговоришь его жить здесь? — Джун-эр смотрел на взрослого своими детскими наивными глазами, требуя более чёткого ответа. Врать ему совсем не хотелось. — Насильно мил не будешь, — сказал Хуа Чэн, тихо вздохнув. — А ты не отлынивай от работы. У тебя уже краска с кисти накапала на холст. Джун-эр возвращается к своему рисунку. Его стиль, конечно, был детским, линии — не всегда аккуратными, а замысел — оставался весьма посредственным, но мальчик старался. Отец искренне хвалил его, говоря, что в будущем он сможет стать хорошим художником. — Ты сделал задания, которые оставил папа? — поинтересовался Хуа Чэн, наблюдая за тем, как сын вносит последние правки в свою картину. — Да, только мне тяжело даётся каллиграфия, — пожаловался Джун-эр, наконец закончив рисунок. Теперь мальчик аккуратно собирал кисти для мытья и закрывал баночки с краской, приводя рабочее пространство в порядок. Хуа Чэн делает пометку в своей голове рассказать об этом Хэ Сюаню и пошутить о том, что теперь он точно уверен в их с сыном кровном родстве. *** Сегодня первый день спустя долгие годы, когда Хэ Сюань после встречи с сыном остаётся в Призрачном городе. Естественно, уговорила его одноглазая скотина, которая по совместительству является отцом его ребёнка и самым отвратительным альфой в жизни Черновода. И плевать, что в глубине души он так не считает. Ну и конечно же, Хуа Чэн звал его именно в свою постель, потому что «Мы что, чужие друг другу, Рыбка? Тогда отчего ты хочешь пойти в маленькую и холодную гостевую комнату, когда можешь лечь со мной?». Хэ Сюань поморщился. Даже звучащая в голове завлекающая манера Хуа Чэна невыносимо раздражала. — Ну ты долго там будешь копаться? — за спиной раздался недовольный голос альфы. Хэ Сюань, прежде расчёсывающий волосы, откладывает гребень и возвращается в постель к ждущему альфе. Омега уже отвык спать с кем-то, и потому ощущать прижавшуюся к спине крепкую грудь немного непривычно. В последний раз они спали в одной кровати во время беременности Хэ Сюаня. — Как успехи у Джун-эра? — решает поинтересоваться Хуа Чэн, стоило только Хэ Сюаню начать засыпать. — Он довольно способный. Но характером, к сожалению, идёт в тебя. — Хуа Чэн усмехается. — И проблемами с каллиграфией — тоже. — Что плохого в том, что мой сын похож на меня? — награнно обиженным тоном цедит альфа. — В следующий раз практиковать каллиграфию с ним будешь ты, — раздраженно выдохнул Хэ Сюань. — Я ни слова не понимаю из того, что он пишет. — Ладно. Хэ Сюань ощущает загребущую руку на пояснице. А ведь он только успел обрадоваться, что к нему в кои-то веки не пристают! Но у них уже очень давно не было секса, так что вполне очевидно, что у одного названного альфы белая жидкость стала давить на мозг. Хотя не то чтобы в какой-то момент она переставала давить, но всё же. — Мы столько времени не трахались, неужели не желаешь вспомнить былое? — проворковал Хуа Чэн над ухом, несдержанно кусая мочку. Хэ Сюань несильно отталкивает его от себя. Ему действительно не хотелось. Он очень уставал в последнее время. Дел в Небесной столице меньше не становилось, непрекращающихся разговоров Ши Цинсюаня — тоже, а всё оставшееся время он посвящал Джун-эру. Подобная двойная жизнь в принципе утомляла. — Я вообще-то полдня занимался с нашим ребёнком, пока ты где-то прохлаждался, — чистая правда. Хуа Чэн сегодня с утра ушёл из Дома Блаженства и вернулся только под вечер. — Я не прохлаждался, — неожиданно серьёзным тоном ответил альфа. — На границе Призрачного города заметили юношу в монашеских одеждах. Ах да, как же Хэ Сюань мог забыть о нём. Хуа Чэн ни на секунду не прекращал думать о Его Высочестве. И даже во время физической близости с Черноводом, мысленно он оставался верен ему. Этот факт невероятно злил, внутренняя жадность требовала добиться абсолютного внимания упрямого альфы, а омежья сущность хищно скалилась в сторону соперника. — Сходишь со мной завтра погулять? — Хуа Чэн вновь прильнул к Хэ Сюаню, положив голову тому на плечо. В конечном итоге, всё сводится к одному. Хэ Сюанем пользуются как временным вариантом, а он терпит. Разрешает. Потому что Хуа Чэн стал единственным, с кем хотелось остаться подольше. Постоянная тревожность рядом с ним не беспокоила, голоса погибших родных — стихали. С ним и комфортная тишина, и негромкие разговоры были желанны. С Хуа Чэном не требовалось говорить — он без слов читал Хэ Сюаня словно открытую книгу, и от того вызывал большее раздражение. Хэ Сюань, в свою очередь, тоже научился понимать Хуа Чэна. За альфой всегда было интересно наблюдать: его глаза светились искренним восхищением и безграничной любовью, когда он говорил о Се Ляне, а ещё он забавно хмурился в попытке прочитать собственные иероглифы и впивался когтями в собственные ладони, когда злился. И он очень любил их сына. От собственных мыслей становилось страшно. Черновод не должен был привязываться. Потому что все, к кому он был привязан — погибли. — Нет. — Мелкий постоянно спрашивает, почему ты с нами не живешь, — укоризненно протянул альфа. — Прекрати упираться. На день притворимся счастливой семьёй и разбежимся. В конце концов, они оба одиноки. Одиночество объединяло их с самого начала, оно являлось причиной их сближения и именно оно положило начало другим чувствам по отношению друг к другу. И поэтому на следующий день они гуляют втроём.