сложности (само)познания

      По улицам растекается пенистый точно лимонад солнечный сок, чуть вскипающий от бесконечной жары, греет кожу, лучи преломляются и рассеиваются, стекаясь в стайки веснушек, которые постоянно хочется нервно расчесывать.       За дверью цветут шум и суета с самого утра, потому что к Джейн в гости пришли новообретенные подруги в Хоукинс-хай, чтобы устроить прощальные посиделки. Очень громкие прощальные посиделки.       Громче — только его собственные мысли.       Уилл покачивает ногой, чуть дерганно, не мерно, не в такт, и от этого внутри зудит раздражением.       На каждое покачивание приходится скрип кровати, на каждый скрип — его собственный тяжелый вздох.       Майк подминает под себя ноги, едва не валится на пол, теряя равновесие и рассыпая сложенные аккуратной стопкой листки на коленях.       — Майк! — не выдерживает Уилл, поднимая голову и выпрямляя ломано-ссутуленные плечи. — Мы вроде готовимся к тесту, нет? Если у тебя нет проблем со словесностью, то можешь идти помогать Джейн развлекать Ронни и Мэри, а я пытаюсь готовиться! Потому что я, черт возьми, в полной заднице! — его голос насквозь пропитан терпким возмущением.       Это одно из открытий с того момента, как они знакомятся заново, — Уилл умеет быть шумным, ругаться и возмущаться, а еще в такие моменты кожу Майка отчего-то опаляет огнем, но он упорно убеждает себя в том, что дело в жарком почти что летнем солнце, растекающемся по узким улочкам города и проглатывающем их целиком.       Майк давит навязчивое желание расчесать веснушки, усеявшие даже еще бледные костяшки.       Эту уверенность Уилл обретает в себе не сразу, постепенно, — она расцветает внутри все сильнее с каждым новым их примирением, новым откровенным разговором, но Майк не тешит себя напрасными надеждами — конечно, в большей степени дело в том, как много времени тот проводит с Эдди, когда тот приезжает в Хоукинс, и как часто с ним созванивается.       Первое время Майк понятия не имеет, кого он ревнует больше — Уилла или Эдди. Разумеется, абсолютно по-дружески.       — Ну, если ты планируешь писать в эссе что-то подобное, то да, Уилл, — ты в полной заднице, — весело хмыкает в ответ, наконец с удовольствием отвлекаясь от кипы бумажек, теперь разлетевшейся по полу.       Желания собирать их нет никакого — как и касаться в принципе, как и думать о том, с каким результатом он сдаст чертовы экзамены в этот раз, куда его с ними возьмут, как к его выбору отнесется семья…       — Майкл Уилер! — глаза цвета зеленых крон деревьев за окном — чистое, ничем не замутненное возмущение. — Я тебя выгоню сейчас.       — Уилл, не посмеешь.       — Почему же? Девчонки явно заскучали без тебя, — усмехается Уилл, и Майк застревает невольно взглядом на этом приподнятом ассиметрично уголке губ, от которого тянется аккуратная складка, обрисовывающая ямочку на щеке.       — Потому что… — но слова застревают в глотке, как и всякий раз, когда Майк пытается шутить в духе остальной компании, и это становится еще одним открытием, открытием пострашнее Изнанки — Уилл гей, и только Майк видит в этом проблему.       Не потому, что он предвзят и все такое, просто это становится сложнее грядущих экзаменов — сложнее для самого Майка.       Потому навязчивые мысли вальсируют где-то на краю сознанию, и он не в силах их отогнать.       Сложнее только грядущая неизвестность.       Все это сваливается в тяжелый пыльный ком, что застревает в глотке, и остается только отчаянно вздыхать, рассматривая кружево снежно-белых листов с мелкими черными строчками, рассыпавшихся по полу.       — Потому что я — твой лучший друг, — бормочет он, наконец находясь со словами, и все же соскальзывает с кровати собирать чертовы бумажки.       Они с Уиллом кружат в этом напряжении не первый месяц, отчаянно поддерживая видимость нормальности в их дружбе, того, что Майк не запинается и не краснеет всякий раз, стоит им сползти на самую грань, как сейчас.       По спине скользят ленивые капли пота, комнату словно окутывает душный жаркий кокон, и кислорода для вдохов и выдохов не остается — легкие прогоняют сухой жар, что тяжело скатывается куда-то в желудок.       — Скоро я задумаюсь, так ли это, — наигранно ворчит Уилл. — Экзамены, Майк! На каждое покачивание приходится скрип кровати, на каждый скрип — его собственный тяжелый вздох.       Через пару вздохов Майк сдается:       — Я не могу, — почти скулит он, ненавидя себя за эту пыльную беспомощность. При одной только мысли о том, чтобы взять тесты, выданные учителями для подготовки, к горлу подкатывает тошнота.       Еще одним открытием оказывается то, что Уилл — Уилл справляется. Легко нагоняет программу, когда школа вновь распахивает для них свои не очень-то приветливые двери, преодолевает класс за классом, тянет Майка за собой, а тот сбивает локти и колени, отчаянно пытаясь ползти следом.       Хотя чаще прячется в курилке с Мэйфилд, дает ей списывать свои домашки по английскому в обмен на сигареты, с интересом исследует паутинку трещин в кирпичных стенах, прохаживается по ним подушечками пальцев под шумное потрескивание тлеющего окурка.       Тупо пялится на тонкие пальцы Мэйфилд с перебитыми костяшками, но вопросов не задает, помогает ей подняться, потому что ее зрение сильно сдает после выхода из комы, а руки и ноги столь непослушные, что ему и представить трудно.       Удивительно вежливо он игнорирует эти досадные недоразумения, лишь тянет ее с силой вверх за тонкое веснушчатое запястье — близнец его собственного.       Иногда внутри зудит от желания спросить, хочется ли ей их расчесать порой тоже.       Но, кажется, наглядным ответом выступают ее острые костяшки — Макс Мэйфилд справляется иначе.       Но — Макс Мэйфилд справляется так же дерьмово, как и он сам.       — В чем дело, Майк? — сдается Уилл ему в ответ, откладывает степлером скованные листки в сторону, подползает под скрип кровати ближе.       Майк лишь качает головой, не зная, как выплюнуть из себя этот огромный пыльный ком, что все копится и копится, не давая покоя.       — Майк, — Уилл тянется к нему, обжигает прикосновением, и Майк дергается в сторону. — И-извини.       — Нет, нет! — комнату кренит в сторону от того, как резко он дергает головой вновь. — Уилл, я просто… я не знаю. Тебе не страшно?       — Страшно, — отвечает Уилл, не задумываясь, хотя в его нестерпимо зелено-весеннем взгляде оседает немой вопрос. — О чем бы мы ни говорили, да — страшно.       — Об экзаменах. Это глупо, да? Мы пережили апокалипсис, а я боюсь дурацких тестов?       — Майк, ну, во-первых, у тебя шансов написать все эти дурацкие эссе и тесты по словесности гораздо больше, чем у меня. Как мы выяснили, — краешек карминного рта дергается в улыбке. — Я в заднице. Но я знаю, что дело не в этом, да? Ты ведь боишься не того, что не сдашь?..       Уиллу не нужно договаривать, но:       — А того, что, как раз-таки, сдашь? И придется выбирать?       Майк делает шумный долгий вдох, по носоглотке прокатывается с силой густой сухой жар, оседая где-то в желудке, и наконец выдыхает:       — Да.       Уилл предпринимает вторую попытку схватить его за руку, и в этот раз Майк не дергается, терпит огонь, который сквозь кожу проникает напрямую в вены, слишком быстро добираясь до сердца, что нечаянно-отчаянно сбоит.       Щеки отчаянно краснеют, их жжет так, словно эти самые раздражающие веснушки сейчас тлеют угольками костра.       — Мне тоже страшно, как я и сказал, — пожимает плечами Уилл. — Не думаю, что хоть кому-то вообще не страшно.       — Но… ты же уже выбрал…       — Да, университет искусств Индианы, но кто сказал, что я туда поступлю?.. Или что это — правильный выбор?       — Уилл, ты же рисуешь с самого детства!       — Да, и ты хранишь все мои рисунки, — вновь осторожно улыбается Уилл, продолжая сжимать его ладонь.       Это становится еще одним открытием, но уже для самого Уилла — то, как он важен.       Важен Майку.       — Хватит мне постоянно это припоминать! — щеки жжет огнем еще сильнее, и в отместку он сжимает пальцы Уилла сильнее, а тот лишь шире растягивает уголки губ в улыбке.       — Это же мило! Но — не переводи тему.       — Это ты ее переводишь, засранец! — почти восхищенно вскрикивает Майк, что даже шумы и шорохи за стеной замолкают — девчонки явно прислушиваются.       Не удержавшись, морщится. Чертовы сплетницы.       — Неважно, Майк, — легко отмахивается Уилл, но тут добавляет значительно серьезнее, так, что слова стальным грузом оседают в мыслях: — Так вот, я хочу сказать, что страшно всем. И это нормально. Неизвестность пугает. Страшно не сдать и страшно сдать, но… просто, если что, ты ведь всегда можешь со мной поделиться, помнишь?       — Всем? — хрипло выдыхает Майк, чувствуя подушечкой большого пальца острие костяшки — не сбитой, как у Макс.       Потому что Уилл справляется.       — Конечно, всем, Майк, — интонации, ласковые, теплые, сахаром затапливающие и склеивающие внутренности.       И это все же сложнее неизвестности, сложнее экзаменов — сделать первый шаг.       Майк тянется вперед, обжигает кожу тихим «Спасибо» и почти невесомо мажет губами по чужой щеке, попадая метко по ямочке.       Уилл отвечает ему легким теплым румянцем и осторожным взглядом, но не подает вида, что это было чем-то необычным для них, чем-то сложным, чем-то неправильным — и Майк ему за это бесконечно благодарен.       Потому что кружить по краю собственных сомнений, правильных и неправильных фраз, плохих и хороших мыслей, гораздо страшнее, чем грядущие изменения, но во много, во много раз страшнее — Уилла потерять.       И это еще одно открытие — с Уиллом рядом пыльный ком уменьшается,       с Уиллом ему не страшно,       с Уиллом ему       не       сложно.