сложности (само)познания

      От одной только улыбки под кожей проходятся разряды тока, легкие колкие искорки, слетающие с кончиков пальцев, стоит вцепиться ими в тяжелую металлическую дверцу шкафчика. По школьному коридору разливается все то же искристое солнце, пробиваясь из распахнутых дверей аудиторий, по полу кружится нагретая за день пыль, ее подхватывают ботинки-кеды-кроссовки и уносят с собой за пределы Хоукинс-хай.       Уилл стоит у кабинета рисования в обнимку с Джейн и смеется над какой-то шуткой Мэри — одной из подруг его бывшей девушки, светловолосой и светлоглазой, ужасно миленькой девчонки, и если бы Майк не знал об ориентации лучшего друга, то мог бы подумать…       К черту! В горле вспухает пыльный прогорклый ком.       — Ты ее избегаешь? — бьет по ушам знакомый чуть хриплый из-за не восстановившихся до конца связок голос, шипящий, как динамик плохого магнитофона. — Или его? — с ехидцей добавляет Мэйфилд, случайно опаляя его шею перечно-мятным дыханием вперемешку с горчащим никотином — наверняка сбежала в перерыв курить без него и теперь пытается замести следы.       — Я? — голос на мгновение подскакивает вверх, тонко срываясь на предательский фальцет, чего не было с его переломных четырнадцати. — Я же не ты, Макс.       — Заткнись, Уилер, — ворчит та и звонко хлопает шкафчиком, проскальзывая мимо него в класс английского.       Это тоже одно из открытий — не только он боится своих чувств. Майк замечает, как Макс золотой рыбкой ныряет между классами, проскальзывает мимо других учеников, умело избегая Лукаса, тащит его в курилку следом за собой лишь бы не на обед со всеми и молча хмурится перед занятиями физкультуры, зная наверняка — Синклер будет караулить ее у раздевалок.       Это откровение бьет по нему слишком сильно — точно так он ведет себя с Джейн, — тогда еще Эл (для него), — и Уиллом все то время, пока их преследует возможный конец света, а небеса застилает кроваво-алым, он сочится из вен и артерий, стекает по пальцам соленым медным дождем, заполняет его мысли целиком.       Тогда его едва вытаскивает Эдди. Конечно же, Эдди.       Тащит за собой на все собрания, тенью танцует за ним шаг-в-шаг, заставляет «детей» периодически отвлекаться, организовывает партии в «Подземелья», где Майку невольно приходится столкнуться не только с Уиллом, но и с тем, каким его раскрывает сам Мансон.       Как тот его преображает.       Майк видит эти взгляды, полные зелено-ореховой нежности и искреннего искристого интереса, горящие огнем щеки, уверенные смелые интонации в голосе, по которым нестерпимо успел заскучать, пальцы, застревающие на мгновение на кожанке Эдди, как порой мечтает он сам.       Майк понятия не имеет, кого он ревнует больше — Уилла или Эдди. Разумеется, абсолютно по-дружески.       Ну, в этом он себя нечаянно-отчаянно убеждает.       Традиция собирать партию ради «Подземелий» расцветает и дальше, остается и после победы над Векной, тогда Майка плавит под теплым желтым электрическим светом лампы накаливания от соседства локтя Эдди справа от него и плеча Уилла — слева.       Он задыхается в адской примеси ароматов, в отзвуках голосов, невольно отслеживает усмешки Эдди и его артистично вздернутые брови, прохаживается взглядом по пальцам, усеянным перстнями и массивными кольцами, соскальзывает на неожиданно сильные предплечья, точно назло выглядывающие из-за закатанных рукавов клетчатой рубашки, тонкие темно-каштановые волоски, пятно краски на прорывающей кожу косточке запястья.       Уилл сводит его с ума сияющим травянистым взглядом, Эдди — искристой усмешкой.       Остальные словно растворяются, и ему остается только с силой улавливать шипящие интонации в неожиданно низком голосе Уилла, оттенки эмоций в звонком голосе Эдди.       Тогда Майк понимает — он пропал. Его друзья успешно дружат без него — и, разумеется, вся проблема именно в этом.       Традиция собирать партию ради «Подземелий» расцветает и дальше, остается и после отъезда Эдди — неожиданно — вместе со Стивом в солнечную Калифорнию, одно упоминание которой свербит зубной болью, и тогда он остается один на один с Уиллом, его Уиллом, лучшим другом Уиллом.       Парнем, которому нравятся парни, и у Майка нет никаких проблем с этим — у него проблемы с самим собой.       Когда им удается помириться в очередной раз, Уилл становится удивительно внимательным, заботливым, мягко ему улыбается, помогает избегать неловкости из-за смущения, никогда не винит Майка ни в чем, кроме того, что тот мешает ему готовиться к экзаменам.       И это тоже становится уже не открытием — настоящей проблемой. Потому что от одного взгляда Уилла у Майка заходится аритмично сердце в глотке, а кожа плавится золотистым свечным воском, и это уже нихуя не по-дружески.       Еще одна проблема в том, что единственный, кто мог быть дать ему совет и помочь — человек, который заставлял его испытывать примерно то же, чертов Эдди Мансон.       Но после того своего отчаянного поцелуя в щеку он все же не выдерживает и в воскресенье звонит Эдди, зная, что наверняка потратит кучу денег, и мама непременно будет ругаться, когда придут счета.       (Майк рассчитывает к тому моменту уже сдать экзамены и сбежать куда-нибудь от праведного гнева).       Он делает ровно три вдоха и два выдоха, на третий — дыхание отчаянно срывается, потому что сквозь треск помех звенит веселый голос Эдди Мансона, искристый и шипучий, точно солнечный свет за окном, точно шампанское, которое они тайком распивают всей партией после победы над Векной, осторожно прислушиваясь к голосам взрослых этажом ниже.       — Привет, Эдди, — скатывается голос вместе с искорками электричества, как если бы он смотрел на улыбку Уилла в коридоре школы.       — Вау, Майки! Чем обязан? Что-то случилось? — мгновенно становится серьезным Эдди, потому что — да, Майк мудак, стоит ему увидеть случайно кое-что не совсем предназначенное для его глаз, он срезает отросшие кудрявые волосы, несколько раз избегает собраний партии и даже не приезжает в аэропорт вместе с остальными.       В память врезается тощее ломкое тело, сплетенное в объятиях с другим, чуть более мощным, чернильные кудряшки, собранные в высокий хвост и — идиотская прическа Харрингтона, в темных вылизанных лаком волосах которого теряются чертовски знакомые массивные кольца и перстни, на которых слишком часто застревал взгляд.       И с того момента его словно отпускает, тонкая стальная нить, связывающая его с Эдди, обрывается с треском, и от нее остается жалкий обрубок, который Майк старательно прячет, закапывает подальше, не звонит в Калифорнию, не пишет писем, не летит в гости вместе с Джейн и Уиллом на каникулы, прячась с Макс по курилкам — его единственный проверенный метод спасения.       Внутри стягивается этот обрубок в плотный узел, обрастает наростами, как мерзким противным желтоватым налетом, и свербит-свербит-свербит, не давая покоя.       — Эдди… Эдди, я… извини меня, — наконец выпаливает Майк, чувствуя, как кожа зудит от неловкости, хочется нервно расчесать чертовы веснушки. — Я такой мудак, что не звонил и не писал. Я… я… мне… мне просто очень сложно. Есть проблемы с одним человеком, точнее, не с ним, я…       — Дело в Байерсе, да? — попадает в цель Эдди, игнорируя его неловкие извинения. Его голос трещит помехами, но ни в одной из них не таится ни капли злости — и Майк позволяет очередному выдоху скатиться вдоль трубки по телефонным проводам.       — Д-да, подожди, но как ты?.. В общем, неважно… — вновь набирает полные легкие воздуха, из-за чего солнечными ожогами жжет внутри, и на обоях, за которые цепляется взгляд, к дурацкому цветочному узору прибавляются растекающиеся чернильные пятна, пропадающие, стоит ему наконец выпалить: — Что-если-я-поцеловал-Уилла?       — Ну… — Эдди на мгновение подвисает задумчиво, и Майк вновь начинает видеть нервно стекающиеся пятна. — Если это произошло без его согласия, то, как минимум, да, это не очень хорошо, поэтому стоит с ним это обсудить, но в остальном — в чем проблема, Майки? Это, что, был твой первый поцелуй с языком или что-то вроде того? — по ушам треском бьет усмешка, явно цитированная со слов Дастина или Лукаса — но об этом он предпочтет не думать, потому что, черт возьми, фу, Мэйфилд.       Одно дело — теряться с ней в курилке, делить одну сигарету на двоих, вежливо игнорировать ее хромоту и специально шагать чуть медленнее, а другое — представлять, как та лезет своим языком в рот его друга, раньше или сейчас — неважно.       Просто Мэйфилд… это, черт возьми, Мэйфилд.       Рыжий веснушчатый комок злости и нервов, хрипящий и хромающий, но чертовски понятный и знакомый, как еще одна дополнительная младшая сестра.       — Это был поцелуй в щеку, — с силой шипит в трубку Майк, сглатывая прокатившийся по внутренней стороне щек кипучий яд, отчаянно надеясь, что его не слышит мама, Холли или, черт возьми, отец.       — Тогда в чем проблема, Майки? Если Байерс ничего не сказал против этого, то, все же, стоит с ним обсудить, но?..       — Проблема в том, что это Уилл, Эдди! — почти вскрикивает Майк, едва не срываясь на предательский фальцет.       — То есть вся проблема заключается в том, что ты поцеловал в щеку своего парня, Майк? Я, может, не все в этом мире знаю и понимаю, но, как мне кажется, это абсолютно нормально, — опять эта чертова усмешка.       Прижимаясь остро выпирающим позвоночником к стенке и стискивая в потеющих ладонях телефонную трубку, Майк отчаянно пытается вспомнить, почему вообще ему когда-то нравился Эдди. Разумеется, совершенно по-дружески.       — Какого черта, Эдди? Мы с Уиллом… Мы с Уиллом друзья! Разве вообще нормально заявлять о чем-то таком… так?!       — Я живу с Харрингтоном год, Майки, — звонкий голос Эдди вновь пропитан веселой усмешкой и снисхождением. — Или ты думаешь, что мы просто соседи?       — Нет, но…       — Это совершенно нормально, если тебе нравится кто-то. Даже если этот кто-то твоего пола. А еще более нормально — встречаться с ним, Уилер. Я все же рекомендую тебе поговорить с Байерсом и узнать его мнение насчет этого, в конце концов, его ты поцеловал, а не меня. А мне… звони, как разберешься в себе, окей? Или приезжай с остальными детишками, но только без вот таких сцен, — и голос Эдди обрывается предательскими оглушающими гудками, прибивающими его к полу.       Пыльный ком вновь вспухает в горле, и весь оставшийся вечер Майк отчаянно пытается от него избавиться, продолжая эти напрасные попытки и ночью, ворочаясь на смятых влажных от терпкого липкого пота простынях, а на утро слепо сваливая в рюкзак тесты, которые ему так и не удалось доделать вместе с Уиллом.       И вот утром понедельника его шею обжигает своим мятно-сигаретным дыханием Мэйфилд, пока он отчаянно пялится на Уилла в объятиях Джейн и замирает, не в силах сделать и шага.       Но Джейн замечает его первой, обливает горячим-шоколадом с терпкими апельсиново-солнечными прожилками, мягко улыбается, растягивая в тонкой улыбке липко-сверкающие от блеска губы.       Она цепляет Уилла за рукав разноцветными ногтями, и тот тоже оборачивается, вторит ее улыбке.       Майка же парализует, и он не в силах дернуть ни одной мышцей.       В сознании отчаянно звенит голос Эдди.       Да, он поцеловал Уилла, а не его, очевидно.       Тонкая стальная нить, связывающая его с Эдди резко рвется с оглушительным треском, с Уиллом же — только крепнет, ведь сейчас тот лавирует между потоком школьников ему навстречу, и в нос забивается какой-то сладкий сахарный аромат — наверняка духи Джейн, прилипшие к коже лучшего друга.       Взгляд врезается в память — сияющий, солнечно-ореховый, отчего-то нестерпимо нежный.       — Майк! Привет, — обжигает дыханием щеку.       Майк думает — это совершенно нормально, если тебе нравится кто-то, это совершенно нормально, что он мажет Уилла по щеке осторожным поцелуем, это совершенно нормально, что с Уиллом ему не страшно.       И это становится еще одни открытием — для Уилла это все совершенно нормально, потому что когда Майк ему на ухо нелепо шепчет, соскальзывая дыханием вдоль воротника рубашки, а между ними искрится ток, нервное:       — Уилл, между нами все в порядке? — тот отвечает ему ласковой улыбкой и обжигает дыханием мочку уха.       — Да, Майк. А почему мы шепчем?       — Я… я просто…       — Думаешь, кто-то подслушает в этой толкучке, в порядке ли мы? Я понимаю, что ты стал слишком стеснительным, но чтобы настолько… — усмехается весело Уилл, точно как Эдди вчера вечером сквозь треск помех.       — Что? — не удержавшись, возмущенно вскрикивает Майк, и Джейн с Мэри оборачиваются на них. — Я просто… забудь!       И зло сжимает руку Уилла посреди чертового коридора, скользя подушечками пальцев по мягкой коже, колким волоскам и с удовольствием обнаруживая сколы пятен краски, а тот не ведет и бровью, лишь хмыкает в ответ на это действие и тянет его обратно к девчонкам.       Дорогу до кабинета английского его ладонь жжет Уиллова нежным прикосновением, где они расходятся, а Макс встречает его предсказуемой издевательской ухмылкой, растягивающей ее губы в смешную тонкую линию.       Весь урок Майка плавит от огненно-рыжих насмешек Мэйфилд и осознания, что половину перерыва он сжимал руку Уилла в своей, и это было совершенно нормально.       Совершенно нормально — для Уилла, и это еще одно открытие.       Но что еще важней — Майк чувствует эти разряды тока, проскальзывающие под кожей, легкие колкие искорки, слетающие с кончиков пальцев, трескучую статику, проскакивающую между ними, кажется, совершенно не по-дружески.       И, кажется, это совершенно нормально — для него самого.