сложности (само)познания

      Солнце подпекает обгоревшую кожу, не скрытую рукавами футболки, что натягивается при каждом неловком стремительном движении, пока Майк, по старой привычке, разгоняет ветер педалями велосипеда. Мимо проносятся перекрещенные отростки улиц, усеянные разнородными разновозрастными детьми, цветистыми ароматами летнего Хоукинса и пестрым шумом — смехом, перекличками, недовольной руганью матерей.       Потрескавшиеся от хлорированной воды бассейна губы стягивает улыбкой совершенно невольно, но потом он вспоминает о цели своей поездки и ускоряется.       Уилл, несмотря на нестерпимую жару, лежит на кровати, укутанный в несколько одеял, лихорадочно-карминовый, с обкусанными губами, на которых случайно застревает неосторожный взгляд.       Когда экзамены остаются позади, ничего не останавливает от постоянных прогулок, редких вечеринок и посиделок у общественного бассейна, как когда-то в детстве.       Еще одним открытием становится то, как совершенно неприлично Уилл ест мороженое или фруктовый лед, болтая ногами в воде, пренебрегая запретом приближаться к воде с едой и напитками. По его губам стекает солнечный фруктовый сок, скатывается в уголок, он слизывает сверкающие на солнце капли языком, и у Майка нет никаких сил противиться своему желанию любоваться им.       Подшучивать над ним входит у Мэйфилд в привычку, как и у него — расчесывать веснушки и застревать бесстыжим взглядом на губах Уилла.       Часть подружек Джейн уже разъехались, точно уверенные в своем поступлении, и поэтому у искристой феи появляется больше времени на них, она снова цепляет его ладонь в свою, — память цепляется за настороженное выражение лица Уилла, — именно от нее потому Майк и ожидает звонка в час дня, с готовностью подрываясь к телефону.       Чувства к ней истаивают долгие годы назад, еще до встречи с Эдди и ссор с Уиллом, но теплая мягкая привязанность остается, но:       — Майк, — но это Уилл тянет, словно заранее за что-то извиняясь. — Мы договорились завтра сходить в кино, но я не смогу, — голос его звучит чуть надсадно, хрипло, непривычно и одновременно слишком знакомо. — Я, кажется, я… слегка простудился.       — Он заболел, — врывается Джейн, отбирая телефонную трубку. — Это ты называешь «слегка простудился»? Да у тебя температура, Уилл!       И именно поэтому Майк, не задерживаясь больше ни на мгновение, мчит, взбивая июньскую пыль дорог, пропитавшуюся насквозь солнцем, к их дому, прекрасно помня о том, что миссис Байерс-Хоппер вместе с шерифом отправилась в путешествие на время отпуска, и позаботиться о Уилле практически некому.       Мама профессионально собирает ему рюкзак, полный каких-то лекарств, контейнера с супом и пожеланий скорейшего выздоровления, как-то лукаво улыбается напоследок:       — Только не заразись, милый, а то ты совсем от Уилла не отлипаешь. Я все понимаю. Но мальчик болеет, поэтому будь осторожнее.       Майк закатывает глаза привычно, словно ему снова тринадцать, кривится и бурчит:       — Спасибо, мам. Я уже взрослый и я не жмусь к Уиллу! И он уже не мальчик!       Уилла, и правда, язык не повернется назвать мальчиком, язык повернется по часовой стрелке облизать кадык, выглядывающий из ворота футболки, слизать капли пота и засохшую корку с губ, сознание ведет в сторону, и на мгновение кажется, что Майк уже заразился от него — уже заразился им самим.       Джейн усмехается и напоследок, перед уходом на встречу с Макс, обнимает его, душа своими новыми цветочными духами.       — М-Майк, не стоило, — бормочет устало Уилла, приоткрывая воспаленные глаза. Он же в ответ упрямо мотает головой и присаживается рядом.       От Уилла веет жаром сильнее, чем от распахнутого окна, и Майку остается только сочувствовать и догадываться, насколько тому тяжело переносить это состояние, если его самого и без всякой температуры опаляет огнем, стоит лишь залипнуть в очередной раз взглядом на растянутом вороте чужой футболки.       — Что за глупости, Байерс? — Майк отчаянно бежит от собственных чувств, хоть и понимает уже прекрасно, чем вызван этот невнятный клубок эмоций.       Разговор с Эдди чуть меньше месяца назад прекрасно расставляет все по местам, но с того момента он избегает любой неправильной мысли, но пропускает все неосторожные взгляды, наконец позволяя себе хоть это — самую малость.       Тонуть в Уилле.       Это ощущается чем-то неизбежным, стоит тому начать носить шорты с приходом жары, сверкать бледной, но уже чуть позолоченной солнцем кожей у бассейна, постоянно обращая внимание Майка на обтянувшие ягодицы плавки, отчего кожу спекает сильнее, чем от подсохшей хлорированной воды.       И сейчас Майк позволяет себе то же — задумчивым взглядом исследовать розоватую от жара кожу, пока Уилл ест принесенный им суп.       От ключицы к ключице — три тяжелых вдоха, две родинки и нестерпимая нежность.       — Скоро узнаем, поступили ли мы, — начинает он с безопасного.       — М-м, — согласно мычит Уилл, глотая подогретый Майком суп. По его коже разливается лихорадочный румянец, от чего орехово-солнечные глаза становятся еще ярче.       — Куда ты подавал документы? — требовательно и настойчиво продолжает Майк.       — Ты же знаешь, — фыркает Уилл, осторожно отставляя тарелку на придвинутый стул — придвинутый им для того, чтобы он, Майк, сел, но тот не удерживается и все же подбирается под раскаленный бок, желая хотя бы так ощутить Уилла рядом.       Тянется осторожно ладонью к Уилловой, вцепляется в нее — это слишком легко входит в привычку.       — Что такое, Майк?       — Ты же знаешь, что если мы поступим в один город, наши родители хотят, чтобы мы жили вместе?       — Ну, да, — осторожно пожимает плечами Уилл, также осторожно скользя по нему взглядом — словно проверяя что-то. — Что такое, Майк?       — И… у тебя нет проблем с этим?       — Проблем с тем, чтобы жить с тобой, Майк? — Уилл дерзко выгибает бровь, и при его общем простуженном состоянии это выглядит почти комично. — Это из-за моей ориентации, что ли? Знаешь, это звучит ужасно гомофобно, Майк!       — Нет-нет, — испуганно дергается Майк, сильнее сжимая его ладонь в своей. — Я ничего такого не имел в виду!       — Тогда в чем проблема, Майк?       Да, в чем твоя проблема, Майк?       Он понимает, что с этим нужно было разобраться еще раньше, не затягивать так сильно, привыкая к осторожным объятиям, сплетенным воедино ладоням, поцелуям в щеку на прощание и в знак поддержки.       Майк отчаянно бежит от своих чувств, от малейших неосторожных мыслей, по ночам скуля в пропитавшуюся потом подушку и вдыхая лихорадочно жаркий-липкий воздух из распахнутого окна, но не смеет оформить их во что-то большее, чем больные ночные фантазии и осторожные взгляды вперемешку с прикосновениями.       — Ты же помнишь, что ты обо всем можешь мне рассказать, Майк? — Уиллу не удается сжать его ладонь с той же силой, его лихорадит.       — Как бы ты отнесся к тому, что в тебя влюбился твой друг? — выпаливает Майк на вдохе, под конец фразы осекаясь и испуганно замирая. Взгляд Уилла чуть стекленеет, сжимаются губы и хмурятся брови — и эта реакция является для него самым наглядным ответом.       Под тяжестью еще не совершенной ошибки опускаются плечи, и все же внутренне он гордится тем, что не высказал свои спутанные мысли прямо, не совершил сразу самой фатальной ошибки.       Майк понимает, что совершенно не зря бежал от своих чувств, неправильных, разрушающих.       — П-почему ты спрашиваешь, Майк? Это… это как-то связано с твоим вопросом про переезд? — конечно, Уилл легко его читает, они с самого детства вместе и умеют понимать друг друга без каких-либо трудностей.       По шее Уилла соскальзывает одинокая капелька пота, и Майку хочется слизать ее языком.       — Уилл, я… просто ответь на вопрос! Как бы ты отреагировал, если узнал, что в тебя влюбился твой лучший друг?       — Я, — начинает Уилл, но тут же беспомощно хватает губами обжигающий воздух и запинается. — Майк, я не могу сейчас отвечать на такие вопросы, я почти ничего не соображаю, у меня ужасно болит голова.       Он слышит в его словах собственные жалкие оправдания и горько усмехается.       — Хорошо, конечно, конечно, Уилл. Ты… извини. Тебе нужно поспать, — и уже дергается с кровати, подрываясь в густой июльский воздух, но ладонь Уилла продолжает слабо удерживать его собственную, и Майк не в силах от этого отказаться.       Внутри бьется мысль о том, какой же он идиот, как глупо он едва все разрушил, внутренности вскипают от яда, желчи и приторной боли.       — Подожди, Майк. Ты… ты можешь посидеть со мной?       — А, что? — отвлекается от непрерывного панического потока самобичевания Майк, взбивая этот пыльный ворох внутри осторожным мягким голосом Уилла. — Да, конечно, Уилл.       И сидит так бесчисленное количество времени, считая подсвеченные лихорадочным румянцем родинки на чужой коже, облизывая взглядом разлет ключиц — от одной до другой — три тяжелых вдоха, две родинки и нестерпимая нежность.       Уилл во сне ворочается, бормочет что-то, но все же не размыкает ладони, стискивающей его собственную.       Майк понимает — это будет сложнее, чем с Эдди.       Отказаться от того, чтобы тонуть в Уилле, залипать взглядом на его губах или позолоченной загаром коже.       Внутри зудит от одной только мысли.       Поэтому, предварительно тяжело вздохнув, он сдается, на мгновение сильнее цепляясь пальцами за Уилловы.       — Я люблю тебя, Уилл, — шепчет он, уверенный в том, что его не услышат, готовый попрощаться со своими навязчивыми чувствами, которые весь этот месяц разбирал внутри на грани, отголоски и оттенки.       — Я тоже, Майк, — сонно бормочет вдруг Уилл, не открывая глаз и ничем не давая понять, что не спит и действительно понял, в чем же именно признался Майк.       Внутри зудит, шипит и пенится от этого лихорадочного признания, вероятно, им самим выдуманного, и Майк испуганно замирает.       Но Уилл совершенно точно спит, и он продолжает сидеть с ним до самого пробуждения, до последнего игнорируя свое глупое признание.       — Ты мне днем задал вопрос, Майк, — застревая в дверном проеме на прощание, бьет его в спину Уилл откровенностью, когда тот опускается поправить вязь шнурков новых кроссовок. — И, я думаю, что для начала я бы убедился, прав ли я. И, неважно, эти чувства взаимные или нет, постарался бы обсудить вместе, как быть дальше. Но я бы точно не злился или еще что-то такое, ведь мы не выбираем, в кого влюбляться, — в его голосе отчего-то звенит какая-то застарелая боль.       Но ничего не выдает того, что Уилл мог действительно услышать и запомнить его признание несколькими часами ранее.       — Тогда, — Майк набирается смелости, прежде чем обернуться, столкнувшись с Уиллом нос к носу, и наконец выдохнуть: — Тогда я хочу сказать, что я тебя люблю, Уилл. И… и я не знаю, что делать с этим. Поэтому мне страшно, — еще одним открытием становится то, что с Уиллом быть искренним ему по-прежнему легко, пусть и нестерпимо тревожно.       Майк пытается угадать реакцию Уилла, внимательно всматриваясь в его лицо, но никак не ожидает получить в ответ ласковую улыбку и короткий хриплый смешок.       — Ну наконец-то, — словно с облегчением выдыхает тот. — Я все это время думал, что мне просто кажется, старался на тебя не давить, ничего не говорил, но… Мне не показалось. Я тебе нравлюсь, Майк?       — Я тебя люблю, — настырнее повторяет Майк, стискивая ладони в кулаки и хмурясь, удивленный и словами, и поведением Уилла.       — Майк, — голос его пропитан нестерпимой сладкой нежностью, а пальцы осторожно тянутся к одному из сжатых в узел кулаков, мягко размыкают и переплетают со своими. — У меня нет с этим никаких проблем, хорошо? Как и с тем, чтобы жить с тобой в одной квартире. Вообще-то я мечтал об этом с самого детства, помнишь?       Майк, конечно же, помнит — горящие восторгом орехово-золотистые глаза, когда его собственное воображение в пять лет рисует их будущее, — обязательно, совместное, — и жизнь непременно в одном доме.       — Мы были детьми, Уилл, — все же дергает он головой, ежась.       — И я уже тогда тебя любил, Майк.       — Ты…       — Да, — Уилл продолжает мягко улыбаться. — И я все ждал, когда же до тебя дойдет.       — Почему… почему ты никогда мне не говорил об этом?       — В какую из твоих влюбленностей в наших друзей, Майк? К тому же, мне до последнего казалось, что я все это себе надумал.       Майк старается не задумываться о словах Уилла про влюбленности.       — Уилл!       — Майк! — не удержавшись, повышает голос в ответ Уилл. — Тебе пора. Я болею, и… мы обсудим все это снова, когда я выздоровею!       — А теперь ты болеешь, а не просто слегка простужен? — вылетает из него с румяной пряной ехидцей.       — Майк! Я позвоню тебе завтра!       — Ладно, — расстроенно выдыхает Майк, когда вдруг Уилл тянется к нему и сам целует в щеку, по-прежнему не размыкая ладоней, и от этого жеста лихорадит, верно, сильнее, чем самого Байерса.       Когда за его спиной хлопает дверь, взгляд натыкается на заинтересованный прищур шоколадных с горчинкой глаз.       — А я, — начинает Джейн с усмешкой. — Позвоню тебе вечером, Майк. И буду ждать абсолютно все подробности.       Дорогу домой на все том же дурацком велосипеде сопровождает нагревшаяся за день апельсиновым солнцем пыль дорог и мысленное ворчание на дерьмовую звукоизоляцию.       Но с Уиллом, понимает Майк, ему по-прежнему не страшно.       С Уиллом ему безмерно тепло и легко.