Rescue me

      «Чем больше я умираю, тем живее себя чувствую».       В квартире тихо, как в заброшенном здании. Ни шороха, ни дыхания. Только легкий скрип половиц, когда Джонни в третий раз за вечер проходит по одному и тому же кругу – из спальни на кухню, потом к книжной полке, снова в коридор. Он не смотрит ни на стены, ни на окна. Просто идет, будто боится остановиться.       Ёнхо выглядит плохо. В зеркале отражается лицо, которого он не узнает – с щетиной в неделю, с потухшим взглядом и руками, словно не его. Парень забывает бриться, забывает есть. Не забывает тревогу, так как она при нем всегда. С тех пор, как что-то неопределенное случилось со странной вывеской, вот тогда внутри всё дрогнуло, как будто знак. Или угроза. Или же напоминание о том, что не было исцелено.       В очередной раз Джонни заглядывает в ящик у стены. Сам не знает зачем. Руки сами роются в старом и почти забытом. Пара канцелярских принадлежностей, аккуратно сложенная документация, тонкая папка, и вдруг: полароид. Ёнхо берет фото, и что-то внутри замирает.       На снимке сами Джон и Тэн. Ранние дни. Ёнхо сидит на кресле, Тэн за спиной и обнимает. На фоне гладкая стена и старый торшер. Фото будто ничего не значит, но пальцы не хотят его отпускать. Оно будто что-то дает. Не ответ, но, может, шанс.       Джонни долго стоит так, потом медленно идет на кухню. Садится в полумрак, смотрит на фото. Не на лица, а на фон. На кресло, на свет. И вдруг охватывает ощущение: что-то не так.       – Ты ведь никому тогда не сказал. Ни мне, ни… вообще, – собственный голос звучит хрипло, словно впервые после долгого молчания.       – О чём ты? – из другой комнаты.       – Что Юта приходил в тот день.       Тэн появляется в дверях, прислонившись к косяку. Взгляд в пол после увиденного полароида в руках возлюбленного. Слова не сразу доходят до Джонни:       – Я не хотел тебя добивать.       – Я не обвиняю, – Со говорит ровно, не переставая рассматривать фотографию. – Просто странно, что тогда я ничего не понял. Всё выглядело как обычно. Но теперь, когда я думаю… всё слишком стерильно. Словно из квартиры что-то вымыли. Всё, что было.       – Ты опять копаешься, – Тэн резко поворачивает голову.       – А ты ведь его не любил, да? – спокойно спросил Джонни, только Тэн ничего не отвечает, только резко выдыхает. – Когда он писал, ты хмурился. Когда звал нас, ты находил повод не поехать. Даже когда он просто говорил, что соскучился, ты молчал. Только это всё не было равнодушием.       – Ты снова это делаешь, – Тэн сжимает челюсть, голос становится жестким. – Пропадаешь. Молчишь. Я уже видел это тогда. Ты лежал. Я тебя поднимал каждый день. Один! И сейчас ты опять туда катишься. И опять… – Читтапон делает паузу, смотрит прямо на Джонни. Не говорит имя, а просто бросает: – …из-за него.       Ёнхо медленно поднимает глаза. Он говорит без злости, тихо. Даже как-то чуждо отрешенно.       – Юта здесь ни при чём, – протирает уставшие глаза, затем продолжает: – Я вспомнил, что он приходил. Да. Но я не раскручиваю это специально. Я просто… тогда меня не было дома. А когда я вернулся… воздух был другим. Даже тишина была не та, Тэн, – Джонни держит полароид двумя руками. Не смотрит, а просто держит, будто тот может согреть. – И с тех пор, знаешь… я как будто тоже исчез. Вместе с ним.       Тэн молчит. Смотрит, но будто уже не на своего парня. Вовнутрь себя, или же мимо. Он разворачивается и уходит. Не хлопает дверью, просто исчезает в темноте спальни.       А Джонни остается. Сидит, сжимая фотографию, как будто смотрит сквозь нее. Тогда молодой человек впервые позволяет себе не гнать мысль, которую так долго закапывал: что не всё случилось просто так; что, может, в тот день, когда Джонни вернулся домой, то он был не первым, кто обошел эту гробовую тишину.       Через пару секунд поднимается, не до конца осознавая, зачем. Возвращается к тому самому ящику. Перебирает всё медленно, как будто знает, что там осталось что-то еще. Под книгой, почти прижатой к самому углу, парень ощупывает холодный металл. Достает.       Часы.       Его подарок Юте. Те самые с черепом, у которого откидывающаяся челюсть с циферблатом под ней. Всё в стиле рок, как любил японец. Когда-то веселый символ их близости. Теперь же трещина на стекле, перекошенная крышка. Вещь, которую Джонни бы узнал в темноте, в любом кошмаре.       Американец смотрит на них и ничего не чувствует. Сначала. Только странное оцепенение. Затем приходит тошнота. Как будто мир снова становится слишком телесным. Их невозможно спутать. Эти часы не могли оказаться здесь случайно. Юта не снял бы их, не забыл. Это были его часы, и они были важны.       Джонни медленно опускается на пол, сжимая предмет в ладони. И сидит долго, не произнося слов.       Когда Тэн появляется в дверях, Ёнхо не поворачивает голову. И так знает, кто это. Лишь молча кладет часы перед собой на пол.       – Ты говорил, что он не заходил, – наконец произносит Джонни, не отрывая взгляда от металла. – Что просто стоял у двери. Но часы были у него. Я их помню. Юта не расставался с ними ни на день, – поднимает взгляд. – А теперь они здесь. В нашей новой квартире. Сломанные. И я так понимаю, что ты их перевез. Сам, – Тэн молчит. – Юта всё-таки был с тобой там. В той квартире. С тобой… До конца.

‡‡‡

      Свет в комнате тусклый, почти усталый. Лампа под потолком будто горит не до конца, как будто сама не уверена, стоит ли вмешиваться в происходящее. Джонни сидит на кровати, уткнувшись плечом в стену. Он просто смотрит вниз, на пол. Не прячется, а просто кажется, что в Джонни выключилось что-то важное. Может быть, защита. Может быть, сопротивление. Или, наоборот, включилось то, чего раньше не было.       Тэн заходит молча, но уверенно. Он идет как всегда: будто знает, куда поставить ногу, где сесть, к чему прикоснуться. И садится рядом, не слишком близко, но так, чтобы быть рядом, в поле зрения. Его рука ложится на бедро Джонни, пальцы скользят вверх по ткани, легко и привычно. Таец будто нащупывает тот ритм, который раньше приводил Джонни в покой. Только сейчас кожа остаётся горячей, но не отзывается.       – Я просто не понимаю, зачем тебе всё это, – говорит Тэн вполголоса. – Снова копаться в прошлом, снова уходить туда, где тебе было хуже всего. Мы же уже выбрались. Я вытащил тебя. Всё стало нормально. Зачем опять туда?       Читтапон касается шеи, чуть ближе к затылку, проводит по волосам. Наклоняется и целует висок, потом ниже – скулу и подбородок. Делает это с той уверенностью, которая приходит после долгих лет совместной жизни: когда ты знаешь, что человек привык к твоим губам, к твоей коже, к ритму твоего тела. Тэн не просто ласков – он намерен. И действует, как всегда, методично.       – Ты лежал. Я помню. Я закрывал тебе глаза рукой, когда ты не мог сам. Я звал тебя по имени, пока ты не моргал. Ты тогда ничего не чувствовал, и я думал, что пусть так. Пусть лучше ничего, чем боль, – молодой человек чуть поворачивает лицо Джонни к своему, смотрит в глаза. Там пусто, никакой ярости, только и никакой отдачи. – Я ведь не изменился. Я тот же. Просто... теперь ты не даешь мне быть рядом. Как будто я что-то сделал не так, а ты даже не хочешь спросить. Ты просто отдаляешься.       Его голос не ломается, не становится трагичным. Тэн говорит всё спокойно, даже слишком. Но в этом спокойствии чувствуется давление, которое Джонни ощущает затылком. Американец делает вдох и немного отодвигается, отворачиваясь. Почти неуловимо, но четко. Это не истерика, не страх, а разрыв.       – Я помню, – говорит Джонни, не глядя. – Не спорю. Я помню, как ты меня держал, когда всё рухнуло. Я действительно лежал. Я не мог... даже встать. И ты был рядом, – американец снова поворачивает к возлюбленному голову, только не с упрёком, а с ясностью. – Но сейчас ты делаешь это не потому, что я слаб. А потому, что ты не хочешь, чтобы я становился сильнее.       Тэн ничего не отвечает, только отстраняется. Он встаёт и начинает шагать по комнате, не торопясь, но с какой-то внутренней нетерпеливостью. Шаги глухие, почти не слышны на полу, но каждый будто отдаётся в грудной клетке. Тэн не смотрит на Джонни. Говорит, будто в пространство.       – А ты не думал, что без меня ты просто опять свалишься? Что снова провалишься в эту свою дыру? Я же знаю тебя. Ты сам не вывезешь. Я это один раз видел, и мне хватило. И вот ты думаешь, что всё это – часы, фото, догадки – ты это вытянешь? – Читтапон поворачивается. Лицо жесткое, не злое, а сосредоточенное, сжатое. Говорит спокойно, но в голосе есть что-то острое, как будто лезвие внутри мягкой ткани. – Скажи честно. Ты правда веришь, что сможешь дальше без меня? Что тебе нужен не я, а «правда»? И что ты вообще с ней будешь делать, если вдруг узнаешь?       Джонни медленно встает. Он не отвечает сразу. Стоит, смотрит в сторону. Потом на Тэна.       – Я не уверен. Наверное, мне будет хреново. Наверное, я снова лягу, как тогда. Только теперь это будет по моей воле. Не потому, что ты меня держишь на ногах. А потому, что я сам решу, когда стоит подниматься, – Со смотрит прямо, и в этом взгляде нет борьбы. Он ничего не доказывает. – Я не хочу быть твоей тенью. Мне нужно понять, кем я был, пока ты меня «спасал». И что ты от меня прятал.       Тэн стоит в двух шагах. Он не двигается, не орет, не кидается. Просто смотрит и впервые понимает, что слова уже не действуют. А прикосновения больше не возвращают.

‡‡‡

      После разговора Джонни не ушел сразу. Просто вышел из комнаты остался стоять в коридоре, прислонившись к стене, глядя в сторону окна, где еле дрожало холодное уличное освещение. В груди ещё пульсировала волна не страха, а напряжения. Парень чувствовал, как будто вся кожа натянута под одеждой, будто в теле громкий звон, который не затихает. И Джонни знал: нужно быть очень осторожным. Нельзя сейчас уйти в себя, нельзя позволить усталости победить. Нужно доиграть. Сыграть привычного, обычного себя.       Он выдохнул, оттолкнулся от стены и медленно зашел в комнату. Там было полутемно, только ночник светил с тумбочки приглушенным белым светом. Тэн уже переоделся, сидел на кровати в майке, босиком, и смотрел в одну точку. Его взгляд был не отстраненным, таец просто ждал.       Джонни вошел неуверенно. Не играл, а просто стал таким, каким Тэн хотел его видеть: уставшим, немного рассеянным. В домашней кофте с распущенным воротом, в теплых штанах. Ёнхо выглядел как человек, которому хочется только лечь и забыться.       Американец сел рядом на край кровати, медленно провел рукой по лицу, задержал пальцы на виске.       – Прости за сегодня. Я, кажется, перегнул. Мне просто... плохо. Накатило. Всё вместе.       Тэн не ответил сразу. Он смотрел на любимого немного сбоку, но не с отстранением, а скорее с вниманием. Как будто еще решал: доверять или нет.       Джонни не ждал реакции. Просто бесшумно лег, отвернувшись чуть на бок, подтянул под себя ноги и уткнулся в подушку.       – Я не хочу больше спорить, – сказал он приглушенно. – Просто… давай забудем этот день. Всё это. Мне правда страшно, когда я не понимаю, что происходит. Я не такой сильный, как ты думаешь.       Со самому стало не по себе от этих слов, но он знал, что это именно то, что Тэн хочет слышать.       Тот лег рядом почти сразу. Его рука тут же нашла талию, скользнула под кофту, провела по спине, как раньше. И это касание… раньше оно успокаивало. Теперь казалось каким-то чужим, натянутым, как будто Тэн проверял: а он всё еще мой? или уже уходит?       – Всё хорошо, – пробормотал Тэн, поцеловав возлюбленного в шею. – Я просто... боялся. Не хочу терять тебя. Я люблю тебя.       – Я здесь, – выдохнул Джонни. – Я просто устал.       Он не хотел отвечать на признание бойфренда, поэтому лишь развернулся, положил ладонь на грудь Тэна, немного приподнялся и поцеловал в губы. Не для вида. Медленно, как будто хотел в нем раствориться, как раньше.       И Тэн ответил сразу. Вложил руку в затылок, удержал, прижал ближе. Не страстно, но глубоко. Он верил.       Когда Джонни снова лег рядом, то почти не дышал. Чувствовал, как Тэн прижимается сзади, как дыхание упирается в шею, как руки обвивают его привычно. Джонни закрыл глаза, потому что знал, что сейчас главное ничего не выдать.       Ёнхо позволил себе быть любимым. Ещё одну ночь.       Но внутри уже был не здесь.       Свет медленно прокрадывался в квартиру, как будто боялся нарушить покой. Вода в чайнике булькнула на плите, и Джонни, всё еще сидевший за кухонным столом в мягкой домашней кофте, едва заметно дернулся от звука. Он не пил чай, а просто держал кружку, грея ладони о теплую керамику. Спина чуть ссутулена, волосы растрепаны, под глазами легли расползшиеся пятна усталости. Вид у парня был такой, как будто ночь прошла не во сне, а в постоянной готовности к чему-то, что не случилось.       В комнату вошел Тэн, сонный, в майке и спортивных штанах, потягиваясь на ходу. Он зевнул, по пути почесывая шею, и скользнул взглядом по Джонни без напряжения, просто привычно, как на автомате.       – Ты давно уже не спишь?       – Проснулся рано. Голова гудит, – ответ прозвучал почти без интонации, но без раздражения. Ровно.       Тэн молча достал кружку, налил себе свежего чая и сел рядом. Поставил локти на стол, обхватил посуду обеими руками, как будто тоже нуждался в тепле, и сделал глоток. Минуту никто не говорил. Было слышно, как чайник еще щелкает. Где-то вдалеке загудел лифт.       – Я сегодня уезжаю, – сказал Тэн чуть позже, не отрывая взгляда от вылетающего из кружки пара. – Родители, потом пару дел, встречи. Вернусь, скорее всего, уже ночью. Не жди меня к ужину.       – Понял, – кивнул Джонни. – Я, может, выйду погулять. Просто проветриться, сменить обстановку.       Он сказал это небрежно, не глядя, чуть склонив голову. Голос был как с внутренней усталостью, не подозрительный, а такой, каким говорят, когда день и так начался не туда. Не бодро, но спокойно.       Тэн поставил кружку на стол, чуть наклонился вперед и, будто неуверенно, прикоснулся ладонью сильное плечо. Он коснулся не резко, а скорее медленно, осознанно, словно хотел почувствовать, что всё по-прежнему. Пальцы легли поверх ткани, двинулись ближе к шее, задержались на ключице. Затем Читтапон чуть нагнулся.       Поцелуй не был резким или мимолетным. Тэн начал его медленно, как будто боялся спугнуть тишину, которая вдруг возникла между ними. Губы коснулись сначала уголка рта, потом чуть дальше, ближе. Он не давил, не просил ответа. Просто был рядом так, как привык. Тепло дыхания, запах чая, кожа под пальцами – всё это чувствовалось, как будто замедлилось время.       И Джонни ответил.       Он поцеловал в ответ так, как будто хотел, чтобы это касание было последним не потому, что ненавидел, а потому, что в Джонни уже не осталось больше того самого чувства. Это был поцелуй не любви, но привычной связи. Не страсти, а принятия. Молодой человек держался за это прикосновение ровно настолько, чтобы Тэн ничего не заподозрил, но и не позволил себе остаться в нем дольше. Поцелуй был долгим, нежным, почти таким, как раньше. Только в одном сердце он значил привычку, а в другом – прощание.       Когда губы разошлись, Тэн провел рукой по чужому затылку, задержался на секунду и тихо выдохнул.       – Не пропадай, ладно? Ты же знаешь, где я.       – Знаю, – ответил Джонни, выпрямляясь. Сказал ласково, почти искренне. Почти.       Тэн допил чай, поднялся, сказал «увидимся» и ушел переодеваться.       Еще несколько минут – обувь, ключи, хлопнувшая входная дверь.       И всё. Тэн ушел.       Действительно ушел.       Сразу Джонни не встал. Сначала сидел, смотрел на кружку напротив, всё еще теплую от рук Тэна. Внутри пульсировало что-то глухое, не зов и не паника. Больше похоже на осторожную решимость, как будто внутри кто-то говорил: не оглядывайся, просто делай.       Парень встал, прошел в комнату, выдвинул ящик под кроватью и вытащил спортивную сумку, которую не трогал со времен студии. В нее только то, что нужно: свернутая одежда, документы, полароид. И главное – ключ-карта от старой квартиры, которая была задвинута глубоко среди бумаг. Найдена случайно ночью, только Джонни понял сразу: она осталась не случайно.       Сумка закрыта, молния защелкнулась легко. Телефон было решено оставить на полке, аккуратно, на виду. Как будто всё как обычно.       Один взгляд на комнату.       Без сожалений. Без привязанности. Просто чтобы в последний раз.       Джонни надел куртку и подхватил сумку.       Открыл дверь.       Затем ушел навсегда.

‡‡‡

      Ёнхо поднял руку, чтобы постучать, но не успел. Дверь открылась резко, как будто ее распахнули с большим ожиданием.       На пороге стоял Тэён. Уставший, осунувшийся, с глазами, в которых в одну короткую секунду отразилось всё: и надежда, и разочарование, и что-то слишком личное, чтобы его можно было скрыть. Тэён смотрел на Джонни, будто сам себе не верил и будто хотел бы поверить, хотя бы на миг.       – Ты себя в зеркале видел? – пробормотал американец, выдавливая из себя первое, что смог.       – А ты себя? – отозвался Тэён.       И оба чуть усмехнулись, почти одновременно. Не от веселья, а от того, что иначе нельзя. Это была та самая крошечная, почти стертая ниточка, по которой их еще можно было бы вернуть в реальность.       – Проходи, – сказал Тэён тише. – Пока не рассыпался.       Внутри было почти как раньше. Воздух сухой, чуть настороженный, но всё еще живой. На полках стояли вазы с сушеными цветами, книги, старые деревянные рамки, фотографии. На одной Юта и Тэён, оба заряженные смехом, сидят на корточках в фотостудии, где можно фотографироваться самостоятельно без фотографа. Тэён с осветленными волосами сидит сзади, крепко обнимает своего любимого, в то время как Юта нажимает на кнопку. На безымянных пальцах обоих парные кольца, а на лицах самые искренние улыбки. На другой – Юта с бордовым цветом волос, один, спокойный, будто смотрит не в объектив, а на фотографа – Тэёна. Улыбается своей заразительной улыбкой и выглядит, как самый влюбленный и счастливый человек.       Джонни положил увесистую сумку на пол, снял куртку, осторожно сел на краешек дивана, будто любое движение могло нарушить молчание, которое держало это место в целости.       Тэён на кухне молча включил чайник, но не ушел. Остался, прислонившись к стене. Рука нашла цепочку на груди, провел пальцами по тем самым кольцам, спрятанными под тканью футболки, будто снова хотел убедиться: они здесь, они настоящие. Его и Юты. Всё, что осталось.       – Я нашел фотографию, – сказал Джонни, вытаскивая полароид, чтобы снова убедиться в правильности своих решений. – Из той квартиры. На фоне кресло, торшер. Всё слишком чисто. Слишком… странно? Я вдруг понял, что даже не помню сам момент переезда. Как будто кто-то вынул этот кусок из моей жизни. И я вспомнил. Ты говорил… тогда, что у Юты не было часов.       Тэён не сразу ответил. Из кухни были слышны звуки кружек, наполняющую их воду. Он зашел в комнату, расставил кружки с дымящимся чаем, тяжело сел рядом, как садятся не телом, а всем грузом прожитых лет.       – Я не говорил, – прошептал Ли. – Я не мог, – голос сорвался. Тэён сглотнул, посмотрел мимо, чуть выше линии глаз, туда, где ничего не было видно, кроме памяти. – Я искал его в стольких городах: Сеул, Пусан, Сувон, Тэчжон. И потом Кванджу. Ничего. Пустота, как будто Юта никогда не существовал. Неделю назад я вернулся, и снова с пустыми руками, – Тэён быстро протер лицо ладонью, будто пытался стереть усталость, что въелась в кожу. – Я стоял тут, в гостиной. Не успел ни сесть, ни помыться. Знаешь, просто… стоял. И тогда наша колонка включилась сама, без моего голоса или команды. Это был его трек – «Последний Рай». И в этот момент, – он сделал паузу, глотая тяжелый ком, – я обернулся. Юта стоял в коридоре, – Ли произнес это спокойно, словно это было самое обыденное, что мог сказать. Однако пальцы дрогнули, а в голосе что-то едва слышно надломилось. – Он действительно тут был. Не иллюзией, не вспышкой, не бредом. Просто стоял, улыбался, смотрел на меня. Как будто ждал, что я замечу. Как будто… хотел попрощаться, – Тэён прижал ладонь к цепочке. Сильно, почти болезненно. – И на нем не было часов, – глухо и бессильно выдохнул. – Я заметил сразу, потому что это было неестественно. Ты же знаешь, Юта носил их всегда, даже в душ или кровать. Я как-то говорил ему, что это глупо, а он просто усмехнулся, сказав: «они мои, мне с ними хорошо!»       Тэён смотрел в пол. Слезы начали катиться по щекам. Молодой человек не смахивал их, не прятался. Просто сидел и говорил, потому что доверяет лучшему другу своего любимого.       – А за что ты влюбился? – спросил когда-то Юта.       Они вдвоем валялись на полу, лениво пихая друг друга подушками.       – За дурацкую улыбку, – ответил Джонни. – За эту, знаешь, когда человек уверен, что всё испортил, но улыбается, будто всё равно хочет быть рядом.       – Красиво.       – А ты?       Юта задумался. Потом сказал:       – За взгляд. Он умеет приковать глазами, даже когда молчит.       – Тайра Бэнкс бы гордилась.       – Он умеет улыбаться глазами.       – Ну вот, теперь ты точно попал.       – Уже давно.       В настоящем Тэён не улыбался. Он просто искренне плакал, позволяя себе не быть сильным.       – Я никому не говорил, потому что, если скажу – это станет правдой. А я… Я всё еще его люблю. Ведь мне больше не за кого держаться.       Тэён сидел, будто в теле его больше не осталось опоры. Плечи опущены, глаза в пол, губы плотно сжаты. Он молчал не потому, что не знал, что сказать, а потому, что любое слово сейчас сломало бы всё. Тэён больше не пытался держать себя в руках. Всё было видно: в дыхании, в том, как дрожат пальцы, как чуть качается корпус, будто удерживает рыдания внутри.       Джонни подвинулся ближе. Не говорил: «не плачь», не тянул за подбородок, не просил объяснений. Просто молча обнял, словно знал это движение с самого начала и знал, когда именно оно нужно.       Тэён не шевельнулся и не обнял в ответ, а просто позволил, и это значило больше, чем сотни слов. Джонни прижал ладонь к чужой спине, гладил медленно, в той самой ритмике, которая не утешает, а держит. Американец чувствовал, как горячее дыхание Тэёна касается его ключицы. Как тот не говорит ни слова, но его тело кричит: не отпускай. И Джонни не отпускает.       Американец держал до тех пор, пока внутри что-то не дрогнуло. Пока не почувствовал, как сердце начинает давить изнутри, как в глазах встает боль, которую он не пускал слишком долго. И тогда, только тогда, Джонни отстранился, опустив голову, отвел взгляд вбок.       Слезы пошли медленно. Не как вспышка, а как накатившая откуда-то из глубины соленая, густая вода. Джонни не сдерживал ни дыхание, ни дрожь в голосе.       – Юта был моим домом, – прошептал он. – Даже когда исчезал. Даже когда злился. Он просто… был. А потом перестал, – губы дрогнули, дыхание стало прерывистым. Молодой человек вытер щеку, но вторая уже была мокрой. – Я… не справился с этим. Не тогда, не потом. Просто научился молчать. Научился не говорить о нем, но он все равно был в голове. Всегда. Как будто… фон.       Джонни не смотрел на Тэёна. Просто дышал, не в силах больше говорить. Затем медленно встал, как будто каждая часть тела была налита тяжестью. Вышел в коридор и вернулся с сумкой. Сел рядом, развернул ткань.       – Я нашел их, эти часы. Среди бумаг, старых фото, хлама. И когда увидел, просто замер, – парень положил их на ладонь Тэёна. Коричневые часы. Тяжелые, с черепом. С трещиной. – Я подарил их ему перед переездом. Юта смеялся. Но потом никогда не снимал, – опустил взгляд и медленно сказал: – Ты так же, как и я, знаешь, он их не снимал. Как ты и говорил… он даже спал с ними.       Тэён ничего не ответил, только взгляд его стал глубже. Молчание между ними теперь дышало как осознание.       – Когда я их достал, – выдохнул Джонни, – мне стало по-настоящему страшно. Потому что я понял: он бы не снял их. А значит… кто-то снял за него.       Тэён медленно поднялся, подошел к окну. Сигарета, щелчок зажигалки. Один. Второй. Только на третий – пламя. Он спокойно выдохнул дым, как человек, который больше не хочет прятать, но и не может говорить в лоб.       – Юта не исчез просто так, – сказал Тэён, глядя в стекло. – Не ушел. Его убрали, – повернулся к Джонни: – И ты это знал. Просто боялся сказать.       – Теперь боюсь не сказать, – выдохнул американец и медленно закрыл глаза.       Между ними повисла пауза. Она уже не пугала, а звучала как: мы оба знаем. Как та тишина, в которой не нужно ничего объяснять, потому что всё внутри уже разобрано на части.       И тогда Тэён тихо потянулся вперед, не ласково положил ладонь на руку Джонни, без попытки что-то сказать этим касанием. Просто как человек, который рядом. Как будто говорил: я понимаю, ты не один.