Rescue me

      «Если бы я мог снова родиться,       я бы нашел тебя раньше       и сделал всё по-другому».       В комнате давно не говорили. После всплеска слёз и того, как между ними легли и полароид, и часы, и невысказанное – всё стало как будто легче, но намного громче. Просто дыхание сменилось: стало глубже, дрожащим, будто оба стояли на грани, но не падали.       Свет за окном выцвел, а сигарета у Тэёна почти догорела – вторая за утро, и, возможно, не последняя. Он курил медленно, взгляд не отрывался от пепельницы, как будто пепел мог дать ответ. Но в теле чувствовалась жесткость.       Тэён не дрожал, но будто застыл в напряжении, в ожидании чего-то, что еще не сказано, но близко.       Джонни сидел с той же сутулой усталостью, что висела на нем с момента, как он переступил порог. Руки были тяжелыми, как и веки. Ёнхо несколько раз провел ладонями по лицу, не только вытирая слезы, но и пытаясь согнать с себя что-то прилипшее: тревогу, бессилие, недосказанность. Щетина кололась под пальцами. Глаза снова увлажнились, и непонятно то ли от остаточных эмоций, то ли от бессонной ночи, от этой давящей на грудь пустоты, что преследовала его с тех пор, как часы коснулись ладони.       Ёнхо медленно выдохнул. Пауза зависла, как глухой отголосок. Не было нужды говорить фразу, она просто вышла:       – Я нашел кое-что еще.       Тэён поднял глаза, но не обернулся полностью. Просто посмотрел, все еще с сигаретой между пальцами, такой же уставший, как американец.       – Там же, где часы. В том ящике, – добавил Джонни. Он потянулся к внутреннему карману и достал тонкую карту, положил ее на стол, рядом со всем остальным. Легла, будто знала свое место. – Немного глубже, чем всё остальное. Я тогда просто на ощупь залез… сам не знаю зачем. А потом достал и понял.       Джонни провел пальцами по пластиковому краю, не глядя. Взгляд уперся куда-то возле пепельницы. Лицо слегка подергивалось не от напряжения, а от усилия не развалиться снова.       – Это ключ от той квартиры, – сказал он чуть тише. – Где мы с Тэном жили. До переезда. До всего, – в воздухе снова прозвучала та же тишина, что всегда звенела при имени, не названном вслух. – Я не сразу понял, что это. Просто отложил тогда, и под утро… – Джонни качнул головой, будто хотел вытряхнуть тревожность, – посмотрел и вспомнил. Тогда было тяжелое выступление, далеко, да и в последний день. Меня долго не было дома, а когда вернулся, то всё уже было иначе, – Джонни чуть шевельнулся, ладонь осталась на карте: – Мы уехали так, будто убегали. Всё уже было готово: вещи собраны, квартира выбрана, документы оформлены. Я не спрашивал. Даже элементарно не думал. Просто шел за Тэном, как будто всё было правильно. Я был в тумане. Я ничего не чувствовал, кроме того, что мне казалось правильным доверять человеку, которого люблю, – парень поднял глаза на Тэёна. Усталость в них не исчезла, но в ней теперь что-то начало кристаллизироваться – тревога, острое осознание и застывшее предчувствие. – Но сейчас я не верю, что всё это – просто совпадение. Я нашел фото, часы, а потом карту. Все были в одном месте. И всё только сейчас. Будто что-то или… кто-то подталкивает. Будто я не должен был находить это раньше, – американец вздохнул, но этот вдох был рваным, как будто внутри всё вновь запульсировало. Слезы снова подступили, Джонни смахнул их раздраженно, но не мог остановить, и уже говорил сквозь комок: – Я не просто забыл. Я не должен был помнить.       Слова застыли между ними. Тэён погасил сигарету, не отводя взгляда. В его лице не было ни удивления, ни испуга. Только что-то молчаливое, похожее на ту боль, которую больше не прячут, потому что от нее уже не скрыться.       – Ты думаешь, – тихо произнес он, – Юта пошел туда?       – Не знаю, – честно ответил Джонни. – Я не знаю. Но мне кажется, что он мог, – Ёнхо снова посмотрел на карту. На этот раз не как на предмет, а как на то, что откроет дверь. И не факт, что только физическую. – Я хочу туда вернуться, – сказал он.       Не как решение, а как неизбежность.

‡‡‡

      Метро, как всегда, грохотало, но сегодня это ощущалось глуше. Будто шум тоже проваливался в те же пустоты, что и мысли Джонни. Он сидел, уставившись в отражение окна, хотя там почти ничего не было видно. Пальцы крепко сжимали край куртки, и в кармане под тканью лежала ключ-карта, и она была тонкая, но почему-то тяжелая. От карты будто шло тепло, как от предмета, который помнит больше, чем ты.       Весна только-только просыпалась. В городе капала вода с карнизов, ветер становился теплее, в воздухе было больше жизни. Но в нем самом, как и в Тэёне рядом, весна не начиналась. Внутри было глухо, холодно. Слишком много несказанного, слишком много того, что еще не нашло покоя.       Они вышли на нужной станции и направились в знакомый район, который был респектабельный, почти театрально богатый. Вычищенные фасады, стеклянные входы, ровные дорожки. Всё выглядело словно на выставке – красиво и совсем не живо. Здесь не было мусора, не слышно шагов, даже ветер будто двигался по маршруту. Всё было под контролем. Всё, как будто с витрины.       Подъезд открылся после короткого ввода кода. Щелчок двери был ровным, не громким, но отчётливым, как будто молодые люди открывали не вход, а запечатанный конверт, в котором когда-то хранили правду.       Холл был безупречен. Теплый свет, гладкий мрамор, зеркала, которые отражали с небольшой задержкой. Джонни не смотрел в них. Не хотел. Он уже не был уверен, кого там увидит. Молодые люди поднялись на тот самый этаж. И когда перед ними оказалась дверь, Джонни достал карту, провел по считывателю. Всё сработало сразу, без запинки, будто дверь не просто открылась, а приняла.        Внутри всё было… неправильно.       На первый взгляд ничего не изменилось. Квартира выглядела как прежде: большая, просторная. Но какая-то слишком не такая.       Пыль лежала толстым равномерным слоем просто везде – на полу, на полках. Свет из окон пробивался сквозь жалюзи, но не касался пола. Воздух застоялся, и от него щекотало в горле, будто всё здесь стояло на месте слишком долго.       Оба не сняли обувь. Просто осторожно вошли. Каждый шаг казался вторжением.       Джонни прошел к кухне.       Там всё выглядело почти как тогда, в последний раз – открытая полка, сушилка, засохшие пятна на плитке, которых парень раньше не замечал. Только теперь всё это казалось недостоверным, как будто кто-то вернул каждый предмет обратно, но сдвинул на долю дюйма. Неуместно точно.       Ёнхо провел пальцами по краю стола и замер. В голове всплыл не образ, а почти осязаемый момент.       Когда-то, в один из обычных вечеров, Тэн готовил что-то на плите. Он был рассеянный – то приправы рассыпались по столу, то вода убегала из кастрюли, то таец открывал холодильник и забывал, зачем. Всё гремело, пахло острым, чесноком, соевым соусом и еще чем-то подгоревшим. Джонни зашел на кухню с усмешкой, собираясь что-то сказать, но остановился, когда Тэн, не глядя, подошел сзади и осторожно обнял любимого.       Таец не мог положить подбородок на плечо, потому что не дотягивался. Вместо этого уткнулся лбом в спину Джонни, между лопатками, и сжал его за талию, как будто хотел задержать дыханием.       – Спасибо, что ты здесь, – выдохнул тогда тихо, почти неуверенно.       Объятие было не крепким, а осторожным. И всё же в нем чувствовалось больше, чем признание. Словно это была просьба. Или нет.       Теперь, стоя у той же стойки, Джонни чувствовал, что всё это осталось. Но не как воспоминание, а как наблюдение, как будто сцена еще не закончилась.       Как будто кто-то все еще стоит где-то за спиной.       – Я был здесь всего пару раз, – вдруг сказал Тэён. Его голос был глухим, будто приглушен самим домом. – И я точно помню… этой двери тогда не было.       Джонни обернулся.       Тэён стоял в коридоре, уставившись в самый его конец. Туда, где в полумраке стояла простая белая дверь. Она выглядела нейтрально, но казалась неотвратимой.       –  Никогда туда не заходил. Тэн говорил: «там просто хлам». Слишком темно, тесно, ничего интересного. Я и не настаивал.       – Я бы заметил, – добавил Тэён чуть тише, не прислушиваясь к другу. – Она будто… не хотела, чтобы ее видели.       Они подошли ближе, и с каждым шагом воздух становился тише, глуше, как в глубокой воде. Свет за спинами исчез. Пыль у пола будто ползла к щели, как если бы дверь втягивала всё вокруг.       Тэён остановился и медленно протянул руку. Пальцы зависли в воздухе, он не коснулся. Но в ту же секунду Джонни почувствовал, как в теле шевельнулся страх. Не острый и не животный, а тот, что приходит, когда ты понимаешь: дверь не просто закрыта, она тебя ждала.       Пыль у порога дрогнула, как будто за ней кто-то нарочно вдохнул.       – Если мы уйдем сейчас… – начал Джонни с трудом.       Тэён не обернулся. Он продолжил взглядом смотреть в белое дерево.       – Тогда кто-нибудь другой откроет ее позже.

‡‡‡

      Тэён не мог отвести взгляда, стоя напротив белой двери. Казалось, будто в ней пульсирует что-то, как будто она живет. Протянутая рука всё еще висела в воздухе, и Ли только собирался открыть, как в этот самый момент…       …щёлкнул замок входной. Почти неслышно. Слишком спокойно.       Джонни и Тэён обернулись одновременно.       Дверь отворилась, и в квартиру вошел Тэн. Он стоял на пороге, не торопясь заходить дальше. Лицо было каменное, как будто собранное заново из кусочков. Ни вины, ни агрессии, только усталость, почти неживая. Читтапон провел глазами по Тэёну, потом устремил на Джонни. Смотрел долго, в упор.       – Так и думал, что найду тебя здесь.       Голос Тэна звучал не как угроза, но тенью лег на воздух, как пепел после пожара. Он вошел без суеты, будто ничего не нарушил, хотя сломал всё одним появлением.       Джонни и Тэён всё еще стояли у белой двери, но теперь она будто затаилась, и в этой тишине появление Тэна было не возвращением, а возмездием.       – Ты знал, – медленно выдохнул Джонни. Он не орал. Еще нет. Но в голосе была сталь. – Всё это время ты, блять, знал и молчал.       Тэн остановился. Его взгляд был не пустым, не виноватым, а остро настороженным, как у человека, который не знает, в какую секунду на него набросятся. Таец молчал, но по телу шло напряжение от плеч до пальцев, словно уже держал себя от побега.       – Уходите отсюда, – сказал Тэн глухо. – Здесь не место для…       – Для чего? Для правды? – Джонни шагнул ближе. Тэён чуть качнулся назад, но не от страха, лишь от чувства, что всё сейчас сорвется. – Говори. Или ты хочешь, чтобы я сам всё озвучил? Ты убил Юту, да?       И тут Тэн сорвался:       – Он сам пришел, понял?! Стоял в дверях, как всегда, с этим своим взглядом, будто он выше, лучше, святее! Сказал, что между вами ничего нет, что вы просто друзья, что я всё выдумал! А потом… потом он снял часы. Те, с ебаным черепом. Протянул мне, как будто это был его гребаный миротворческий жест. «На, убеди себя сам», – сказал и тряс ими передо мной, прямо перед лицом. И я сорвался, Джонни. Выхватил их и разбил со всей силы. Потому что, если бы не он, ты бы смотрел только на меня! Он мешал. Всегда. Даже после того, как ушел, он всё равно оставался! В твоей голове. В твоих снах. В твоих руках, когда ты обнимал меня. Его тень висела между нами, как проклятие!       Джонни побледнел. Губы его дрожали, но он не отступал. Говорил медленно, как будто каждое слово вытягивал из себя с мясом:       – Ты ударил Юту?       Тэн закрыл глаза и выдохнул почти беззвучно:       – Я не хотел. Я… толкнул его. Он отступил. Поскользнулся. Упал. Просто упал. Без крика. Только звук удара был сильный. И… не встал. Я… не знал, что делать. Не знал. Всё уже… всё было слишком тихо. Это молчание, оно осталось со мной. Здесь. Всюду.       Тэён не выдержал. Он отступил назад, оперся на стену. Грудная клетка сжалась. Воздуха стало слишком мало. Но Тэён не закричал, а просто погружался в пустоту. Сел прямо на пол, опускаясь в этом глухом, вязком ужасе. Пыль обволакивала лодыжки, оседала на брюках, и он ничего не замечал. Ничего. Ли слышал только жужжание и собственный голос где-то глубоко внутри, шепчущий: «Он мертв. Он мертв. Он мертв».       – Я бы забрал это с собой, – выдохнул Тэн. Голос стал глухим. Он уже не злился, а выгорал. – Но ваш Юта, даже мертвый, нашел, как напомнить о себе.       – Ты что, издеваешься? – прошептал Джонни.          И тут всё замерло. Словно дом вздохнул и задержал дыхание. Где-то за дверью, там, где должно быть только забытое и запертое, раздался звук. Не голос, не шаг.       Стук.       Глухой, ровный. Как будто кто-то стучал в куполе.       Тэён вздрогнул. Медленно поднял голову. Веки дрожали. Губы шевелились.       – Купол, – прошептал он. – Тогда… Юта стучался… во сне.       Тэн попятился. Он смотрел на дверь, как на пульсирующую плоть. Словно она живая.       – Нет, – выдавил таец. – Нет. Этого не может быть.       Стук был не сильным, как будто кто-то провел пальцами по внутренней стороне двери.       А потом наступил холод. Густой, тянущийся, не похожий сквозняк или обычный воздух, а тяжесть, будто вся комната провалилась в подвал без окон, времени и тепла. Из-под белой двери пошел тонкий, прозрачный дымок. Он не был привычным дымом, а скорее тенью льда, дыханием чего-то, что не должно было остаться.       Джонни почувствовал, как мурашки равномерно пошли вверх от лодыжек к спине. Как будто кто-то, стоя за дверью, вел по его позвоночнику ногтем. Американец отступил, не сразу понимая, что делает это, просто ноги сами понесли.       Тень под дверью изменилась. Она стала не их. Двигалась, расплывалась, вытягивалась, словно кто-то стоит вплотную с той стороны. И Джонни вдруг понял – он не может объяснить, что именно заставляет сердце биться чаще: холод или форма этой тени. Слишком она была… живая.       Тэн дернулся. Он резко пошел в сторону, плечом ударился о стену, замер, тряс головой, как будто пытался выкинуть из нее сам факт происходящего. Таец начал мотать головой сильнее, задыхаясь, и внезапно взревел:       — Нет, нет, нет! Это не может быть он! Он… я же… Блять! Это же… сука, я всё сделал! Я всё сделал, вы слышите?! Этого не должно быть!!! Я закрыл эту дверь, я всё убрал!!! Почему он, почему сейчас, почему вы притащили это сюда, нахуй, зачем?!       Читтапон будто забыл, где находится. Двигался рывками, судорожно, хотел вырваться, только сам не знал, куда. Руки дрожали, голос срывался – это уже не ярость и не страх, а паника, вытащенная из глубины, где он все эти годы держал запертым на ключ.       Джонни бросился к тайцу. Схватил за локти, вжал в стену, стараясь не навредить, но и не отпустить.       – Эй! Смотри на меня. Читтапон, слышишь? Посмотри на меня! – он говорил твердо, почти рычал. – Ты что творишь?! Здесь никто ничего не притащил. Мы здесь, потому что ты оставил эту дверь. Потому что ты, а не он, не закончил дело до конца!       Тэн вырывался, но не сразу. Потом вдруг резко осел, тяжело дыша, прижавшись спиной к стене, как будто хотел в ней раствориться. Плечи его дрожали, лицо побледнело, губы приоткрылись, но ни слова не вышло.       Он будто впервые сломался.       На полу, чуть в стороне, Тэён всё еще сидел. Он будто не слышал истерики, лишь смотрел на дверь, замирая с каждым ударом сердца. Руки лежали на груди, сжаты. Тэён наклонился чуть вперед и вдруг вцепился пальцами в цепочку. Кольца на ней – его и Юты – были холодными, как будто и их коснулся мороз.       Тэён зажмурился и начал шептать:       – Юта… Юта… Юта…       Словно это было не имя, а заклинание, не зов, а последняя просьба к тени: вернись, хоть на миг. Скажи, что ты здесь.       И дверь…       …еле-еле дрогнула.       Не скрип. Не толчок.       Просто движение. Почти незаметное, но как будто изнутри приложили ладонь.       И холод хлынул сильнее. По полу, по воздуху, даже по венам.       Вдруг Тэён перестал дрожать. Он просто сидел с кольцами в ладони и с ощущением, что они не холодные, а просто… живые.

‡‡‡

      Дверь, которую они не трогали раньше, открылась неожиданно легко. Холод хлынул мгновенно не как сквозняк, а как глухой, застоявшийся воздух, не выпускавший никого много лет. В лицо ударила ледяная тяжесть, от которой внутри что-то поднималось – не страх даже, а предчувствие.       Комната была узкой и темной, пыльной, но не тронутой, ведь в нее никто не заходил с того самого дня, когда дверь закрылась. По полу тянулось еле заметное движение воздуха. В углу стоял большой работающий белый, промышленный морозильник, совершенно чужой всему, что было в этой квартире. Он не шумел, не светился, но от него веяло чем-то неподвижным и бесконечно тяжелым.       Тэён вошел первым, хотя сам не заметил, как это сделал. Шаги были медленными, руки опущены, дыхание неглубокое. Он замер посреди комнаты, втянул воздух и сразу почувствовал этот запах. Не резкий. Тонкий. Такой, который можно узнать с полуслова. Тэён не мог описать его словами, но это был Юта. Его единственный Юта. Воздух, одежда, нечто невидимое, но родное. Словно частица того, кто когда-то был рядом, осталась здесь и ждала.       – Юта был тут, – прошептал Тэён. – Я чувствую.       Джонни подошел к морозильнику, ничего не говоря и не торопясь. Только шагал, как во сне, будто не сам выбирал идти. Пальцы легли на крышку, и стекло было холодным до боли. Но Джонни не дрогнул. Потянул в сторону.       Щелчок. Скрип. И крышка сдалась.       Холод внутри был резким, густым, как в морге. Он врезался в лицо, затекал в легкие, заставлял тело откликнуться почти на уровне инстинкта. Только Джонни не отступил. Лишь наклонился и увидел.       Юта.       Японец лежал спокойно. Сложенные на груди руки. Та самая выцветшая от долгой носки куртка, которую узнает любой знающий. Волосы чуть спутались, лицо не искажено, словно человек просто уснул. Не был обезображен. Он выглядел просто как Юта. Таким, каким Джонни помнил его в последние дни. Слишком живым для того, чтобы быть мертвым. И, может, в этом и было самое страшное.       Но то, что заставило сердце Джонни сжаться еще сильнее – это отпечаток на внутренней стороне стекла. Пять четких пальцев, как будто кто-то приложил ладонь изнутри. Как будто ждал, что дверь откроется, что его увидят.       Джонни не смог сдержаться. Молодой человек отпрянул, шагнул назад и только тогда понял, что руки дрожат. В горле стоял ком, сердце било не в груди, а где-то в животе, глухо, мучительно. Он не мог выговорить ни слова. Просто смотрел и не мог оторваться.       Тэён на трясущихся ногах подошел к морозильнику, не прося Джонни уйти. Не спрашивал, всё ли в порядке. Затем просто присел, чуть ли не упав, и смотрел на лицо того, кого всё еще звал мысленно. Руки потянулись к цепочке на шее, к кольцам, которые Тэён носил всё это время. Они были горячими, как будто что-то в них знало, что момент настал. Кореец сжал их в ладони и заплакал. Не громко. Не театрально. А тяжело, будто что-то в нем наконец позволило себе рухнуть. Он плакал не за Юту. Тэён плакал за надежду, которая жила эти три года. Которую Ли лелеял, кормил, защищал от чужих слов и собственного разума. И вот теперь ее больше не было.       Джонни не подходил ближе. Он стоял рядом, но с той стороны, где даже закрытые глаза Юты уже не могли на него смотреть. И всё равно Джонни казалось, что смотрят и молчат. Он чувствовал, как внутри пустеет, как будто оттуда выливается всё, что держалось на «вдруг», на «а если», на «он же не мог просто исчезнуть». Теперь Ёнхо знал, что исчезнуть мог, быть оставленным тоже. А умереть – это просто глагол, который теперь стал фактом.       Юта лежал ровно, словно ждал. И, может быть, всё это время он действительно ждал только одного – чтобы они, наконец, открыли.

‡‡‡

      Он вошел в комнату не сразу. Порог показался каким-то особенно тяжелым, как будто сам воздух отказывался его пускать. Но молодой человек перешел через него почти автоматически, как будто тело шло вперед, а разум остался где-то позади, в тишине коридора, где ещё можно было сделать вид, что всё не по-настоящему.       Не смотрел на Юту, не смотрел на Джонни. Даже не сразу увидел Тэёна, сидящего у морозильника, с цепочкой в руках и разбитым лицом.       Тэн просто стоял. Как будто в него кто-то врезался изнутри. Как будто его больше не держали кости. Таец дышал медленно, и с каждым вдохом в теле что-то проваливалось, возможно, покой, притворство, гордость, последние остатки контроля. Всё рушилось без слов, без сопротивления.       Читтапон сделал шаг вперед, и только тогда впервые позволил себе поднять глаза. Они встретились с тем, что всё это время боялся вспоминать. С тем, что прятал в ящиках памяти, за тоннами оправданий и самоуверенной злости.       Тэн увидел Юту. И в этом взгляде не было ни ярости, ни ревности. Только остывший, тупой ужас, как будто Тэн наконец понял, что ничего из того, что он сделал, не вернет, собственно, ничего.       Сел, почти неловко, у стены, где уже не нужно было стоять на равных. Где уже можно было сдаться. Он не прижимал руки к лицу, не уткнулся в колени, а просто сидел, пальцы сцеплены, спина напряжена, а в глазах черные пятна, в которых не отражалось ничего.       Тэн вспомнил ту ночь, как Юта пришел не враждебным и не вызывающе опасным. Просто открытый, спокойный, уверенный. С теми своими словами: «Между нами ничего нет». С этими чертовыми часами на ладони. Японец тряс ими перед ним, Тэном, улыбаясь почти по-доброму. А сам же Тэн не вынес. Вырвал их и разбил. А потом…       Потом всё произошло слишком быстро. И слишком страшно, чтобы вспоминать.       Тэн не пытался рассказать. Не тогда. Не после. Он сделал то, что мог. Выбросил вину за пределы реальности. Собрал вещи. Увел Джонни. И с тех пор каждый день просто жил, но как человек, который всё время стоит на краю.       Когда Джонни подошел, его шаг был не быстрым и не решительным, но было то, что всё еще цеплялось за человека, которого он когда-то любил. Со остановился рядом, ничего не сказав, просто стоял и смотрел.       Внутри него всё было порвано. Джонни видел Тэна и не мог ни простить, ни возненавидеть. Просто чувствовал эту тень, эту боль, эту бездонную воронку, которая втягивала их всех.       Джонни помнил, как любил целиком. Как верил. Как защищал. Помнил, как смеялся с ним на кухне, как Тэн неловко рассыпал специи, как путал рецепты, как искренне обнимал, как был для него всем.       И всё это теперь сидело на полу, сломленное. Смотрело в пол и ничего не говорило.       – Я не знаю, кто я теперь, – выдохнул Тэн.       Это был не вопрос. Не заявление. А просто последняя попытка признать, что таец перестал быть собой тогда же, когда позволил себе сделать то, что сделал.       Тэн не просил прощения. Он даже не был уверен, заслуживает ли, чтобы с ним говорили. Читтапон просто… устал. От всего: лжи, себя, от любви, которая сжигала, а не грела.

‡‡‡

      В комнате было тихо. Не звенящей, показной тишиной, а настоящей. Такой, в которой воздух будто сдавливает грудь, и даже дыхание звучит слишком громко. Все трое были в разных концах этого пространства, но связано было одно – в центре стояло то, что больше нельзя было обойти: тело Юты. Найденное.       Джонни всё еще стоял рядом с Тэном. Он не смотрел на парня сразу. Глаза то и дело возвращались к лицу Юты в морозильнике и снова отводились, не в силах смотреть дольше.       Но Тэн был рядом, и всё внутри Джонни подсказывало: если он не скажет сейчас потом будет только хуже. Джонни вдохнул глубже и всё же заговорил:       – Я правда любил тебя, – тихо, без напряжения, без пафоса. Просто честно, как будто вспоминал. – Мне казалось, что это что-то, за что стоит держаться, даже когда всё вокруг валится. Ты был для меня не просто кем-то. Ты был моей точкой опоры, моим выбором, – голос чуть дрогнул, но Джонни продолжил: – Я закрывал глаза на многие вещи: на твою ревность, на твое раздражение, на твои вспышки. Потому что я верил, что ты просто другой, что тебе нужно время, что ты просто боишься, – он посмотрел прямо на Тэна. – Но ты не боялся. Ты ненавидел. И в какой-то момент ты начал терять себя, а я не понял, насколько сильно, пока не стало поздно.       Тэн не смотрел в ответ. Он слушал. Лицо оставалось опущенным, руки сжаты в слабом усилии, словно только так мог не разорваться на части.       – И всё равно, – выдохнул Джонни, – я пытаюсь понять. Потому что я знаю, какого это, когда все вокруг кажутся врагами. Когда боишься потерять того, кто нужен. Когда душит тревога, и кажется, что выхода нет. Я всё это знаю. И если бы не Юта… Может, я тоже не справился бы, – американец замолчал. Не потому, что закончил, просто больше ничего не шло.       И в этот момент поднял глаза Тэён. Долго он сидел молча, держась за кольца, не вмешиваясь, лишь плакал в стороне, проглатывая каждый вдох, который получалось делать. Но теперь посмотрел в лицо Тэну прямо, без страха. Затем сказал приглушённо, ровно, но так, что голос звучал громче всех слов до этого:       – Ты оставил Юту здесь, – пауза. – Одного. Без объяснений. Без похорон. Как будто он был чем-то, от чего можно просто избавиться. А Юта был человеком. Он был живым, и его любили!       Голос не сорвался, но каждый слог бил точно. Без крика, но с силой.       Тэён не ждал ответа. Просто снова опустил потемневший взгляд: к кольцам, к полу, к себе.       А Тэн сидел, опустив голову еще ниже. Он не спорил, не отвергал и не просил прощения. Просто сидел, как человек, который впервые увидел, сколько боли собственноручно оставил другим, и понял, что вернуть ничего уже нельзя.       Тэён отвернулся от Тэна, поднялся на ноги и снова устремил свой взгляд на мертвенно спокойное лицо своего любимого. Молодой человек опирался о морозильник и снова заплакал, уже громче, не стирая дорожки слез. Тэён смотрел на мертвое тело и знал: наступает весна, которую он больше не хотел встречать.