Энтропия Лунной сонаты

Под тонкую кожу закрытых век пробивается платиновый свет с вкраплениями бледно-желтого. Откуда-то, словно из глубины комнаты, доносится монотонный шум работающего вентилятора. Витающее от одной стенки черепной коробки до другой желание, чтобы мягкое постельное белье магическим образом стало прохладным, не дает покоя все еще сонному разуму. Чимин громко выдыхает, словно в один миг на него обрушилась вся вселенская безысходность, трет тыльной стороной ладони по-прежнему закрытые глаза и, устав даже от этого, оставляет руку лежать на лице, пряча его от солнечных лучей. Теряется во времени, но не в пространстве, и смело предполагает, что скоро часы пробьют полдень. Борется с мыслью о том, чтобы проваляться вот так в кровати целый день и, кажется, не прикладывает никаких усилий, чтобы в этой битве победить. Пытается принять более удобную позу, ложится звездочкой, кладет одну ногу на другую, поворачивается на левый бок, морщится и недовольно снова ложится на спину. Глаза Пака постепенно привыкают к бьющему из окна яркому дневному свету, но это совсем не значит, что парень скоро встанет с кровати. Блондин упорно продолжает лежать под мягким тонким одеялом, наслаждаясь компанией своих мыслей. Находится словно в вакууме, не отдавая отчета тому, сколько минут прошло с момента пробуждения. Трет глаза руками, несильно надавливая кончиками пальцев на кожу, и поворачивается на правый бок, нехотя открывая глаза. Оглядывает пространство комнаты, будто за ночь что-то могло в ней измениться, взглядом ищет лежащий неподалеку смартфон. Находит его на привычном месте, собирается с мыслями несколько секунд и в конечном счете тянется рукой к прикроватной тумбе. Отсоединяет смартфон от зарядного устройства и слышит характерный звук удара чего-то легкого, почти что невесомого, о пол. На экране часы показывают 11:17, и почему-то Чимин остается этим недоволен. Мог бы поспать еще немного. За ночь в центре уведомлений скопилась куча хлама, которую Пак по привычке просто смахнет, даже не прочитав. Тем более, что желания все это хотя бы мельком просмотреть не имелось. Уведомления о лайках на фотографии, комментариях, о сообщениях в группе и в рабочем чате. Впрочем, последний доставлял наименьшее количество проблем, что было удивительно, от него голова болела только изредка. Блондин устало закатывает глаза, когда видит в центре уведомлений знакомое до тошноты имя. И хуже всего то, что имя это высвечено не в диалоге группы, а адресовано ему лично, а это значит, что ответить придется в любом случае — Эм отправила голосовое сообщение. Чимин отмечает все сообщения прочитанными, оставляя напоследок только этот диалог, отвечает что-то односложное и не требующее мыслительных затрат, блокирует экран смартфона и кидает его на подушку рядом с собой. Тупит взгляд в потолок, разглядывая идеально выкрашенную гладкую поверхность, скрестив руки на груди. Неосознанно радуется тому, что до сих пор не успел окончательно проснуться, и в голову не лезут лишние мысли. Пак научился со временем не замечать чувство поглощающего одиночества, накатывающего каждый раз, стоит парню проснуться. И как бы много вокруг не было людей, как бы много сообщений он не получал, блондин всегда был один. Несмотря ни на какие обстоятельства. Неосознанно снова включает смартфон, жмет кончиком пальца на иконку инстаграма, но не обращает совсем никакого внимания на ленту новостей. Заходит во вкладку сообщений и листает до нужного (непонятно кому и зачем) диалога. Чонгук был в сети последний раз 3 часа назад. Пак бегло просматривает последние сообщения, отправленные несколько дней назад, и только сейчас ловит себя на том, что вообще делает. Удивляется тому, как у младшего хватает сил вставать в такую рань, закрывает приложение и блокирует экран. Бессмысленная и совершенно бесцельная последовательность действий. Солнечные очки отлично помогают не щуриться от яркого солнечного света, правда, от его теплых прикосновений к макушке не спасают. Редкий и слабый ветер лениво играется с аккуратно уложенными прядями, боясь испортить чужие старания. Чимин смотрит на время, оглядывается по сторонам и делает несколько шагов назад, под спасительную тень своеобразного крыльца. Если так, конечно, это можно было назвать. За спиной парня панорамные окна с лаконичной вывеской белого цвета с названием магазина. Дорого и просто. В духе современности, проще говоря. Проверяет местоположение заказанной для Эм машины и готов поклясться, что вздохнул мысленно. То ли от облегчения, что ждать осталось совсем недолго, то ли от разочарования, что время встречи неминуемо приближается. Блондинка выходит из салона автомобиля так же грациозно, как и всегда, слабо улыбается водителю, который открыл дверь её пассажирского, и улыбается шире, глазами уловив знакомую фигуру. Подходит ближе к юноше, убирая небольшую сумочку в правую руку, сжимая её пальцами чуть крепче, чтобы не выронить, льнет к Паку и, кажется, готова раствориться в его, хоть и слабых, но объятиях. Пиансит аккуратно и без большого желания обвивает одной рукой тонкую женскую талию, нежно, и вместе с тем равнодушно, целует бархатную кожу на чужой щеке и, как настоящий джентльмен молча предлагает девушке свою руку. Эмилия без промедлений обхватывает плечо блондина, слабо улыбается и опускает голову вниз, чтобы не споткнуться на выложенной на дороге плитке. Ходить на каблуках ведь не самое безопасное занятие. Один отдел сменяется другим, и в каждом из этих, казалось бы, небольших магазинчиков, сменяется бессметное количество одежды. Выбирается, примеряется, оценивается. Примеряется, оценивается, примеряется, оценивается. И, судя по всему, этому отдельному кругу ада нет конца. Бесконечный выбор всего, что, на самом-то деле, не очень нужно. — Как тебе? — девушка отодвигает в сторону темно-серую шторку примерочной, медленно крутится вокруг своей оси, давая молодому человеку разглядеть облегающее платье в пол со всех ракурсов. — Мне нравится, — не задумываясь отвечает тот, — на тебе сидит просто превосходно. Эм улыбается, слегка смущенно, но ярче всего в этой улыбке блондин считывает удовлетворение её самооценки. Пак улыбается в ответ, на миллисекунду прикрывая глаза, как бы одобряя чужой выбор, и наблюдает, как темно-серая шторка вновь заслоняет примерочную. Чувствует облегчение и продолжает бесцельно листать новостную ленту, обновляя её по несколько раз, прекрасно понимая, что ничего нового за прошедшую минуту там появиться не может. Блокирует смартфон и просто вертит его в руке, совсем не заботясь о том, что он может упасть на пол. Вновь одобрительно улыбается блондинке, когда та в тысячный раз за последний час появляется перед глазами, а потом опять листает новостную ленту. Ощущает себя так, как если бы оказался пойманным в неразрывный круг дня сурка. В который раз заходит в инстаграм, но теперь зачем-то открывает диалог со своим учеником, смотрит сетевой статус и, видя надпись «был-(а) в сети 2 часа назад», вздыхает и блокирует экран. Так, словно ждет очень важного сообщения. Или словно ждет, когда в его же голове созреет гениальная идея для сообщения, которое помогло бы начать диалог. Хоть какой-то. И больше ничто не представляет для юноши никакого интереса. — Почему нет нормальной одежды-ы! — плачется спутница, дуя губы и буквально вися на чужом плече. Чимин не находит, что сказать в ответ, и просто улыбается, пытаясь изобразить чувство то ли сожаления, то ли вины. Желает оказаться у себя дома в полном одиночестве, чтобы никто не донимал его подобными проблемами, высосанными из пальца. — Я так хотела купить что-нибудь красивое, чтобы ты мною любовался... — продолжает девушка, специально повышая тональность голоса и прожевывая слова в попытке быть похожей на маленького ребенка. И Пак богом клянется, что от этих её попыток он готов остановиться посреди торгового центра и влепить блондинке смачную пощечину, дабы привести в чувство. Это не мило, это раздражает. — Обязательно найдем что-нибудь великолепное. Тебе под стать, малышка. — Что-нибудь великолепное, чтобы весь вечер ты от меня взгляд не мог отвести, а потом, когда все разойдутся... — Эм не договаривает, нарочно сохраняя молчание. Кончиками острых ногтей проводит по чужой шее и улыбается уголками губ. Пошлый намек, не вызывающий абсолютно никаких эмоций. Чимин улыбается, смотрит на блондинку сверху вниз и мягко убирает хрупкую руку от себя. — Тебе так не терпится? Девушка улыбается шире, останавливается посреди ряда отделов, изящно кладет руки на плечи молодого человека и тянется к пухлым губам, ожидая получить поцелуй. Пак вовремя её одергивает, быстро чмокая в щеку и осторожно мотает головой из стороны в сторону, подставив палец к своим губам. — Не нужно играть на публику, — вежливо улыбается и в качестве извинений предлагает взять себя под руку. — Ты сегодня пойдешь с нами? Эм выжидает паузу, сначала как бы обиженно опустив голову, а после оживленно поднимает её и выводит диалог в непринужденное русло. — Думаю, нет. Работа. — Ты вечно в работе! Вечно занят... Мы почти не видимся из-за этого твоего фортепьяно! — Пианино, — поправляет блондинку парень, — подожди немного, закончатся концерты, и все будет нормально. — Я устала ждать, Чимин. Я устала. Девушка убирает руку и демонстративно уходит вперед в надежде, что музыкант побежит за ней. Она любила играть на публику точно так же, как он любил играть на пианино, и может быть, в этом и была их главная проблема.

***

За окном полотно сапфирово-синего. Ночь сгущается, не собираясь сдавать позиции в ближайшее время. Внутри филармонии стоит практически гробовая тишина, нарушаемая разве что шорохом редких, снующих из одного помещения в другое, работников и кондиционера. В актовом зале была бы кромешная темнота, если бы не свет, освещающий сцену, тепло-желтый, чем-то напоминающий медовые переливы в прозрачной банке. Чимин сидит на мягкой банкетке за белоснежного цвета пианино, перелистывает ноты до нужного произведения, и, кажется, тень его, при великом желании, могла бы править миром, как Большой Брат. Неосязаемая и пугающая в своем немом величии. В первом ряду, на самых выгодных местах, сидят полноватая женщина средних лет с уложенными волнами каштановыми волосами в изумрудном пиджаке и такого же цвета юбке, скромный на вид мужчина лет пятидесяти пяти с заметной залысиной в сером брючном костюме в клетку и совсем молодая на их фоне девушка в аккуратном маленьком черном платье, губы её накрашены красной помадой, пожалуй, самого приятного глазу оттенка, а волосы собраны в чуть небрежный пучок. В закулисном пространстве стоит пара уборщиц, которые вместо работы пришли посмотреть на игру прославившегося молодого человека, который всегда мило улыбался им при встрече, здоровался и иногда мог остановиться, чтобы недолго поболтать о том о сем. Пак собирается с мыслями, поправляет прическу, расправляет рукава черного пиджака и грациозно ставит пальцы на клавиши, готовясь начать играть. Мелодия льется из-под его ладоней как нечто естественное, совсем не чужеродное. Словно кончики пальцев парня изначально были сотворены природой именно для этого. Чимин внимательно следит за своими руками, почти не смотря на ноты, вникает в каждый звук, но не дает себе раствориться в произведении полностью. Слышит аплодисменты со стороны зала, встает со своего места и сначала кланяется одним слушателям, а потом другим, широко улыбаясь. — Превосходно, – подводит итог женщина, улыбаясь приветливо и вместе с тем холодно, — просто превосходно. — Кажется, как и всегда, — поддакивает мужчина, сидящий рядом. — На этом можем закончить. Всем спасибо. — С Вашего позволения, останусь еще ненадолго, порепетирую, — Пак улыбается мягко, становится похожим на прилежного сына. Знает, что при таком раскладе никто ему не откажет. — Только не засиживайся, слышишь? — Принято. Актовый зал пустеет окончательно. Пианист оглядывает все его бесконечное в темноте пространство, насколько это позволяет зрение, снова садится на банкетку, пролистывает нотный стан в самое начало и громко выдыхает, будто собираясь с мыслями повторно. Пальцы скользят по клавиатуре, мягко нажимают на них в нужной последовательности, и зал вновь наполняется звуками. Зал вновь оживает. Пак вслушивается в каждую ноту, позволяет себе раствориться в мелодии, наполняет её собственными чувствами, вливая в этот пустой до поры до времени бокал вино собственного производства. Закрывает на время глаза и дает рукам полную свободу воли. Отдает себя на растерзание своему делу, к которому пробивал себе путь потом и кровью. Ощущает, как эмоции, до этого момента будто погребенные где-то в глубине сознания, оживают, вырываются наружу и поглощают все сознание. Актовый зал кажется теперь таким неумолимо тесным, воздух заполняется давящей на виски тоской, смешанной с болью. И во всем этом месиве из грязи и искусства Пак Чимин остался совсем один, беззащитный и уязвимый. Блондин открывает глаза в страхе, что может ошибиться, и чувствует, как сердце пропускает удар. Сковывающий ужас, вытесняющий все мысли из черепной коробки, не дающий быть в полной мере трезвым. Будто кончики пальцев — отдельно существующий от юноши организм, будто во всем этом крошечном мире, ограниченном стенами зала, только они имеют место быть. Будто неосязаемый деспот, захвативший всю власть, подчинивший себе целиком весь разум, находится где-то там, в еще более крошечном мире, ограниченным руками блондина. Пак приходит в себя только тогда, когда его пальцы в паническом ужасе вбивают клавиши в ни в чем неповинное пианино. Последний аккорд как символ окончившейся пытки. Явственно ощутимые пробежавшие табуном по позвоночнику мурашки. Парень нависает над клавиатурой, зажмурившись, словно прогоняя все эмоции, перелитые за края когда-то пустого винного бокала. Пытается унять бешено колотящееся сердце и привести в порядок тяжелое, сбитое дыхание. Хватается мыслями за все материальное, что может существовать поблизости, отчаянно составляет план на завтрашний день, чтобы вернуть связь с реальностью. Глаза щиплет... Медленно разжимает одну руку, проводит ладонью по лицу и чувствует, как на коже остается влажный след. Искренне удивляется, но предпочитает забыть об этом как можно скорее. Чимин открывает глаза, когда дыхание приходит в норму, оглядывает окружающее его пространство, неосознанно кладя руку на все еще не угомонившееся сердце, и, не найдя ничего пугающе примечательного, постепенно приходит в себя окончательно. С осторожностью опускает клап, встает с банкетки, вновь оглядывая сцену и сам зал. В голове всплывает образ заполонивших все вокруг людей, которые с воодушевлением смотрят на сцену в ожидании представления, и в этот момент Пак понимает: он не более, чем цирковая зверушка. Обезьянка, бьющая в тарелки и несуразно скачущая вокруг. Тигр, загнанный в клетку, которого периодически заставляют прыгать через кольцо. Пак Чимин не более, чем игрушка для развлечения публики. Пойманный зверек, на которого смотрят абсолютно все, восхищаются его послушности и уму, вместе с тем жалея. Только жалость эта — не более, чем наигранное сочувствие в угоду собственной совести. И во всем этом общественном безумии единственное, чего ему больше всего хочется — ощутить себя в безопасности. Почувствовать спокойствие. Покой, о котором мечтать не нужно только, разве что, покойникам.