Энтропия Лунной сонаты

Молодой человек пробуждается ото сна; в комнате настолько темно, что даже если открыть глаза, не будет видно ничего, пока они не привыкнут к отсутствию света. Сердце бьется часто, как у перепуганной маленькой птички, которую неожиданно схватила неясно откуда взявшаяся рука. Чимин нащупывает смартфон, лежащий на прикроватной тумбочке, и, взяв его, зарывается под плотное одеяло с головой. На слишком ярком экране высвечивается точное время, и блондин щурится, пытаясь избавиться от боли, давящей на глазные яблоки. 03:15 Требуется приложить всю имеющуюся в запасе силу воли, чтобы вынырнуть из-под безопасного кокона, и, когда Пак все же делает это, в горле застревает ком, а взгляд приковывается к одной конкретной точке у противоположной стены комнаты. Парень здесь не один. Он замечает чей-то силуэт, размытый, но почему-то пианист видит его четким, резким, выбивающимся из общей обстановки. Сердце пропускает удар и тут же принимается стучать так сильно, словно вот-вот проломит грудную клетку. Невысокая тень стоит у окна, и что-то в этой тени заставляет нутро в панике раздирать внешнюю оболочку. Широкое тело с непропорциональной по сравнению с ним маленькой головой, длинные руки, которые будто пришили второпях, и пухлые короткие ноги, приросшие к полу. Оно статично. Музыкант не отрывает взгляда от незваного гостя и боится пошевелиться. Загнанная в ловушку лань. И если отвести глаза в сторону хотя бы на мгновение, если дать ему понять, что ты здесь, то это странное, непрошенное нечто тут же кинется в твою сторону, одним быстрым движением распоров глотку острыми когтями. Возможно, ты даже не почувствуешь боль, только тепло, льющееся из глубокой раны со всю шею. Чимин готов поклясться, клянется самому себе, что это и так в курсе, что добыча рядом, оно смотрит прямо на блондина и растягивает тонкие призрачные губы в хищной улыбке. Тело пробирает холодный, липкий пот; оно не слушается, отказываясь двигаться. Собрав силы в кулак, Пак стремительно тянется рукой к настольной лампе у кровати, не поворачиваясь в её сторону, и молниеносным движением щелкает переключателем на проводе. Комнату озаряет мягкий теплый свет, мгла рассеивается меньше, чем за секунду, и до юноши доходит понимание, что кроме него тут никого нет. Он абсолютно один. На месте ворвавшегося в дом незнакомца – стул, на котором висит свитер. Пианист облегченно выдыхает, запрокидывая голову и утыкаясь затылком в спинку кровати, но сердцебиение приходит в норму только спустя несколько минут, тянущихся раза в три дольше. Из груди вырывается нервный смех, и молодой человек испытывает стыд за себя перед собой же. Будто Чимин ребенок, которого родители основательно запугали монстром в шкафу. Нерациональный, глупый страх, вцепившийся клыками в извилины мозга. Пианист снова принимает удобное положение, укладываясь на бок и запустив руку под мягкую подушку, но лампу не выключает. Так спокойнее. В горле пересохло настолько, что глотать становится трудно, но выбираться из безопасной постели, откровенно говоря, не хочется. Собственными усилиями направляет мысли в отвлеченное русло; штудирует весь материал, который приготовил к сегодняшнему занятию, раскладывает все по полочкам, и не замечает, как проваливается в сон. Разум меркнет, погружаясь в темную пелену. Чимин стоит посреди длинного коридора в виде буквы «Г». Доходит до поворота, кончиками пальцев скользит по поверхности кирпичной стены, и перед ним показывается высокая темная дверь. Не раздумывая, юноша отворяет её, оказываясь в широкой квадратной комнате. Ничего, кроме выложенных друг на дружку кирпичей и двух лифтов, старых, внешний вид которых совсем не внушает доверия. Пак подходит к кнопке вызова, нажимает ее и тупит взгляд в бесконечном ожидании. Мысли поглощает быстро накатывающая тревога, и они мечутся из стороны в сторону, ударяются о черепную коробку, пытаясь найти выход. Где-то под ложечкой начинает неприятно ныть. Боковым зрением парень замечает, что он не единственный «заплутавший». Медленно переводит взгляд на второй лифт, и прям около его дверей, сгорбившись и обхватив колени, кто-то сидит. Пианист не знает, кто или что это, но точно знает: оно живое. Нечто, что с натяжкой можно назвать человеком. Маленькое тельце с тонкими, на вид хрупкими, конечностями и овальной головой, упершейся в ненадежную дверь грузоподъемной машины, на тощей, короткой шее. Вязкий страх окутывает тело, вызывая желание как можно скорее убежать, пускай и без точной уверенности в том, что тебя не схватят. Молодой человек возвращается в коридор, из которого попал в комнату. На полу то там, то тут лежат засохшие цветки ликориса в темно-коричневых лужицах неизвестной субстанции, отдаленно напоминающей слизь. За поворотом, где раньше не было ничего, кроме стен, теперь оказался еще один лифт. Двери его ужасно низкие, широкие, покрытые ржавчиной. Над ними расположилась круглая лампочка и, когда машина добирается до нужного этажа, эта лампа загорается насыщенным оранжевым цветом. «Створки» медленно разъезжаются, и в этот момент Чимин слышит, как тяжелая металлическая дверь ведущая в помещение, с грохотом захлопывается, а по коридору начинают раздаваться противные то ли крякающие, то ли скрипящие звуки. Страх внутри растет в геометрической прогрессии, колотит по костям и бурлит в жилах. Музыкант поспешно пролезает в открывшийся проем, сгибаясь в три погибели. Оглядывается вокруг. В квартиру Чонгука через окно без штор проникает свет – тяжелый, тусклый, пасмурный. Пространство студии, каким помнил его блондин – уютным, хоть и пустоватым, светлым, комфортным –, больше таковым не являлось. Все кажется выцветшим, бледным, почти что прозрачным. Призрачным. Под потолком на стенах виднеются черные, грязно-зеленые разводы поселившегося на них грибка. Постельное белье со сдувшегося матраса скинуто на пол, подушки небрежно оставлены на нем же, но ближе к окну. Разбросанные повсюду клочки бумаги, серые клубки пыли нашли здесь свое пристанище. Забытое и людьми, и богами место; запустение, от которого пробирает холод и легкая, почти не ощутимая, дрожь. Не хватает только проросших сорняков и мха. Пак проходит вглубь комнаты медленными, неуверенными шагами, и на кухне, в углу около навесного шкафчика, замечает до неприличия большое гнездо из тонких веток, кусочков ваты, засохшей травы, комочков грязи и различного рода мусора. Из него исходит такое гулкое жужжание, будто внутри рой ос в несколько тысяч особей. Неожиданно оттуда вылетает несколько небольших птиц с двурогими хвостиками, у каждой из них глаза – созвездия малахита, сверкающие редкими бликами, и острый, широкий клювик. Их пение больше похоже на визг, короткий вскрик боли и отчаяния. Ласточки летают по комнате, иногда цепляясь лапами за стены и пытаясь выклевать в них крошечные дыры, и музыкант, не успевая следить за птичьими перемещениями, беспомощно садится на пол в позе лотоса. Некоторые из птиц спокойно вылетают через окно на улицу, исчезая из поля зрения, а некоторые, пытаясь последовать за сородичами, на скорости врезаются в стекло и замертво падают. Чимин находит в себе силы подняться, осторожной поступью обходит комнату, осматривая мертвых ласточек – на их перышках капли свежей крови. Как если бы их разодрала голодная кошка. В голову врезается, прям как летающие создания в окно, мысль, леденящая душу: Чонгука нет. Блондин просыпается раньше обычного, но что радует – уже рассвело. Под закрытые веки пробивается кажущийся по началу ярким свет, но, когда молодой человек к нему привыкает, оказывается, что небо пасмурное, давящее своей серостью и унылостью. Ночь выдалась тяжелой. Пианист не помнит точно, сколько раз он просыпался от раздирающего подкорку зудящего беспокойства. Чувствует себя разбитым, выжатым как лимон. Тело неприятно ноет, в затекшей правой руке противное покалывание, разбегающееся импульсами вдоль всей конечности при каждом движении. Хочется смыть с себя все отголоски сна, всю его чернь – липкую, вязкую, въедающуюся в кожу, покрытую микроскопическими каплями холодного пота. Бессильное, затуманенное состояние не вызывает никакого желания вставать с кровати. Пак идет в душ, и первая более-менее трезвая мысль в голове – нужно поменять постельное белье. Потому что оно тоже грязное, сон просочился в реальный мир; потому что в ткань наверняка впитались грибок со стен, запекшаяся кровь и чвакающие, крякающие звуки из коридора.

***

Умиротворенную тишину студии разрывает постепенно набирающий силу рингтон, выпутывая квартиранта, мирно спящего в странной позе, из мира грез. Чонгук, не успев проснуться, слышит мелодию откуда-то издалека и никак не может понять, что это за источник раздражающего разум звука. Очнувшись, но не спеша открыть глаза, брюнет рукой недовольно хлопает по прохладному полу в поисках смартфона и морщится, желая вырубить музыку к чертям собачьим. Щурится, смотря на имя звонящего, и лениво проводит иконку телефонной трубки в ярко-зеленом кружке вправо. – Чонгук, это пиздец. Минхо периодически ездит в приют для брошенных животных, ухаживает за его пушистыми и мурчащими обитателями. За несколько дней до поездки парень всеми правдами и неправдами выпросил выходной. Работа работой, но котики не должны лишаться внимания. Это основа мироздания, и никто данный факт оспорить не сможет. Ли в последнюю минуту запрыгивает в вагон метро, и раздвижные двери тут же закрываются, почти зажав широкую белую футболку в светло-голубую полоску. Молодой человек, как и процентов девяносто всех, кто передвигается по городу на общественном транспорте, тупит взгляд в экран смартфона, почти не обращая внимания на окружающую обстановку. Сверху всплывает уведомление, и сердце на миг замирает. Сообщение от Джисона спустя столько времени стало сюрпризом. «Привет! Сможем сегодня увидеться?» По какой-то причине, неизвестной даже самым продвинутым ученым, серотонин в организме выработался моментально в превышающей норму дозе, стоило прочитать содержание. В голову сами собой лезут непрошенные фантазии, природу которых так же никто не изучал. Минхо очень четко визуализировал картину, как он и Хан сидят в CoffeeBay, попивая сладкие напитки и разговаривают в непринужденной атмосфере. Губы растягиваются в неосознанной улыбке, которая моментально стирается с лица, когда юноша принимается печатать ответ. «Сегодня не смогу. Мне нужно кое-куда по делам, как раз вот еду» «Может, я помогу? Я могу взять отцовскую машину. Если что, подброшу тебя до дома» Вспоминает, как в настоящий момент выглядит его комната, и смущение пробирается под грудную клетку, щекоча легкие. Не то чтобы там были горы мусора, но разбросанные повсюду вещи явно не создавали нужного впечатления. Да и не то чтобы Джисон вообще собирался туда заходить. Поэтому Ли вежливо отказывается от предложения, но младший продолжает настаивать. «Слушай, мне не сложно. И нам все равно нужно встретиться, разве нет?» Грузчик в срочном порядке ищет в списке контактов номер матери и, слушая гудки, нервно трясет ногой. Я знаю, что ты сидишь перед телевизором и смотришь дораму, хватит делать вид, что не слышишь, что родной сын звонит! – Да? – О! Мама, слушай… – запинается, растеряв прежний боевой настрой. – Ты можешь, ну, немного прибраться в моей комнате? – Чего?! С какого перепугу я должна убираться за взрослого лба? – в голосе женщины слышится откровенное возмущение, и сын прикусывает нижнюю губу, сдвигая брови к переносице и закрывая глаза. Ох, не стоило начинать… Мама резко прерывает свою тираду, и в телефонной трубке на несколько секунд зависает томительное молчание, после которого голос женщины меняет тон: – Ты хочешь привести в гости девочку? – заговорщицки спрашивает она. Минхо давится воздухом от подобного вопроса, а после тяжело вздыхает, начиная отрицать все догадки: – Ко мне друг придет. Мать огорченно цыкает, и почему-то молодой человек уверен, что в этот момент она закатила глаза. – Ладно, – начинает недовольно, словно снисходя до просьб никудышного отпрыска, – но ты будешь мне должен. – Все, что угодно, мамуля! Проси все, что угодно. – Будешь убирать весь дом неделю. Нет, полторы. Хотя… – Ладно-ладно, неделю так неделю, – перебивает, не желая увеличения срока каторги. – Полторы. Парень улыбается, хотя на самом-то деле не особо рад перспективе выдраивать в одиночку два этажа, но все равно благодарит мать настолько искренне, насколько может. Радостное волнение бурлящим потоком поднимается от низа живота до яремной впадины. Спешно набирает сообщение Хану, что согласен принять его помощь, и отправляет место и ориентировочное время. Наконец молодой человек добирается до приюта. Его встречает все та же женщина, что встречает юношу каждый раз, стоит ему приехать. У неё все такие же добрые глаза, чем-то смахивающие на оленьи, кожа вокруг которых испещрена мелкими мимическими морщинками – пожалуй, единственной вещью, что выдает её возраст; мягкая, приветливая улыбка на тонких широких губах и кое-где пробивающаяся редкая седина, придающая каштановым волосам чуть выгоревший цвет и переливы, напоминающие металлические. Женщина стоит на пороге, сложив руки у груди и смыкая ладони. Позади неё слышится тихий шорох. Котенок, которому на вид месяцев 6-7, играет со скомканным в шарик чеком, толкает его передними лапками, а затем догоняет, пытаясь поймать своеобразную добычу. Носится по всей комнате, будто абсолютно не замечая присутствующих. Ли наблюдает за животным, и на лице появляется широкая неконтролируемая улыбка. Осторожно подходит к полосатому котику со светло-серой гладкой шерсткой, подбирает бумажный шарик и невысоко подбрасывает его, а игривое создание тут же подпрыгивает, ловя игрушку в воздухе, цепляясь за неё коготками. Грузчик протягивает руку тыльной стороной ладони вверх к мордочке, и Санни с еле уловимой опаской в движениях обнюхивает незнакомца. Увлеченный котом, Минхо не замечает, что в помещении появляется еще один человек, стоящий у входной двери и бесшумно наблюдающий. Шатен шепотом приветствует хозяйку, жестами дает понять, что он – спутник постоянного посетителя приюта, и та кивает, улыбаясь, обхватывает плечо молодого человека и несильно сжимает его, почти сразу же отпуская. Радушное приветствие. – Приве-ет. Меня зовут Минхо. Ты меня не боишься? Младший неосознанно растягивает уголки губ, опираясь спиной на стену, и наклоняет голову вбок, виском чувствуя гладкую и слегка прохладную поверхность собственной точки опоры. Котенок хватает лапками пальцы нового друга, несильно кусает, играясь. Юноша морщится от слабой боли, когда острые клыки впиваются в нежную кожу, но все равно позволяет животному делать все, что то захочет. – Ты любишь играть, да? Эй, Санни! Ты активный малыш, правда? – говорит с маленьким хищником, тихо смеясь и наблюдая за тем, как тот тренируется быть охотником. – Я так давно не приезжал, знаете. Уже успел… Продолжая улыбаться, парень разворачивается в сторону женщины, и запинается, когда видит рядом с ней знакомого. Прокашливается и продолжает: – Соскучиться по этим пушистым мордам. Привет. Как назло, голос перестает слушаться именно в тот момент, когда Ли здоровается с шатеном, и вместо чего-то хоть немного сносного выходит чуть хриплый полушепот. Джисон молча машет рукой в ответ, и старший возвращает свое внимание к Санни, аккуратно гладит того по макушке, чешет за ушком, приговаривая: – Приятно, когда тебя гладят, правда? Тебе нравится? Давай и тут еще почешу. – Ты очень заботливый, – подает голос хозяйка приюта. Для неё очевидна любовь парня к котам, и он вызывает в ней неоспоримое доверие. – Как там Дори? Лицо кошатника озаряет счастливая улыбка. – У него все отлично. Он хорошо кушает и завел себе друзей, – поднимается с корточек, выпрямляя ноги. – Спасибо, что спасли его. – Я просто помогла ему найти дом и любящего человека. Сиреневолосый юноша отдает женщине несколько больших пачек кошачьего корма и новокупленные игрушки и, чувствуя, что обременяет своего знакомого, спешит попрощаться, обещая, что в скором времени вернется. Молодые люди вместе покидают здание приюта, и вся дорога до машины проходит в неловком молчании. Напрягает. Старший тянется рукой к двери заднего пассажирского и бросает взгляд на водителя, который вопросительно смотрит на него, а затем выдает скомканное: – А, ага. Садится на переднее, тут же пристегиваясь. Хан прочищает горло, кидает быстрый взгляд на спутника, сразу отворачиваясь. – Дори? – Да, Дори. Я забрал его отсюда несколько лет назад. – Красивое имя. – Да. Минхо разворачивается к окну, пряча смущенную улыбку от чужих глаз. И шатен, если бы ему не нужно было следить за дорогой, опустил бы голову, улыбаясь по той же самой причине. Почти все время, что парни провели в дороге, они неловко молчали. Ни один из них не находит ничего сносного, чтобы спросить или сказать, а поднимать насущную тему, из-за которой они вообще встретились, никто не хотел. Хён, когда автомобиль останавливается у дома, поворачивает голову в сторону водителя, и неуверенно спрашивает: – Зайдешь? – Что? Нет-нет, что ты. Нет, – последнее произносит на выдохе. – Ты оказал мне услугу. Я чувствую себя обязанным отблагодарить тебя. Да и, в конце-то концов, зря что ли он согласился на условия матери? За забором, ограждающим дом от остальных, с закругленной аркой калитки у входной двери стоит три цветочных горшка, низких и пузатых, с посаженными в них растениями, а ближе к калитке – сушилка для белья. Натянутые между двух деревянных балок веревки. Сразу за дверью идет узкий, короткий коридор с деревянными стенами. По левую сторону от него расположилась небольшая кухня и круглый стол с расставленными рядом тремя стульями. Справа – довольно-таки просторная гостиная, в которой по центру стоит кофейный столик. По одну сторону от него, ближе к лестнице, что находится чуть дальше – телевизор, а с другой – широкий диван с тканевой обивкой. Возможно, не самое лучшее решение, если живешь с котом. По всему первому этажу, в основном в углах, радующей глаз композицией выстроились домашние цветы, а стены увешаны картинами. Мама, встретившая сына и его гостя в длинном желтом фартуке в горошек, улыбается и здоровается, скорее обращаясь к незнакомцу. Небольшими шажками подбегает к молодым парням и принимается расспрашивать юношу, которого видит первый раз в жизни, о том, учится ли он, а если учится, то где и на какую специальность, сколько ему лет и… есть ли у него девушка. Хана это жутко смущает, и он отвечает скованно, сцепив пальцы у груди. Ли замечает, что подобная атака добродушной хозяюшки давит, и решает брать ситуацию в свои руки. – Мам, перестань! – выдавливает из себя максимально жалостливый тон. – Мы пойдем в комнату. Уводит гостя на второй этаж, схватив за запястье и потянув за собой. Дом, конечно, небольшой, но мало ли, потеряется. Джисон отмечает для себя, что комната знакомого достаточно вместительная, особенно для одного человека. Стены обклеены однотонными пастельными голубыми обоями; у широкого окна стоит письменный стол с ящиками из светлого дерева, а на нем – ноутбук, диффузор с ротанговыми палочками, пачка сигарет и почти пустой флакон духов. Младший не может припомнить, чувствовал ли он в прошлый раз табачный запах, но почему-то искренне удивляется. Хён совсем не похож на того, как имеет подобную вредную привычку. На комоде, что преспокойно устроился у противоположной от окна стены, стоит стопка книг, органайзер для канцелярии и мягкая игрушка в виде белого кролика. Видимо, осталась с детства. Кровать у спасителя от допросов двуспальная. Широкая, застеленная постельным бельем с веселым Apeachем, и от подобного вида шатен не сдерживается, прыская от смеха. Минхо тут же поворачивается в его сторону, и взгляд источает чистого вида угрозу. Хан резко замолкает, уставившись на старшего, словно испугавшись, несмотря на то что не чувствовал от юноши никакой опасности. – Что смешного? – Нет, ничего. Постельное белье просто… милое. В чужих зрачках потухают искорки гнева, хотя, с вероятностью в 99,9%, если бы на месте младшего был Чонгук, сиреневолосый сказал бы, что убьет его. Хозяин комнаты покорно пускает Дори, когда тот, бесшумно следуя за ним, прошмыгивает через открытую нараспашку дверь и вальяжной походкой приближается к столу. Несомненно, чувствует, что он – одна из главных в этой семье. – Дори – самый младший, – говорит гостю, внимательно наблюдая за тем, как кот обнюхивает попадающиеся ему на пути предметы, будто никогда раньше здесь не бывал. Крохотный в глазах людей, но не в своих, император отправляется к комоду и запрыгивает на него, зацепив одной из лап канцелярию, которая с шумом рассыпается на гладкую деревянную поверхность, а органайзер, в котором она находилась, падает на пол. Пугается, отпрыгивая в сторону и роняя игрушку, а Джисон, сидя на кровати, подскакивает и оглядывается по сторонам. Ноги на мгновение отрываются от пола, руки в защитной реакции закрывают уши. Ли смотрит на парня, губы растягиваются в улыбке, а в глазах мелькают еле заметные блики – белые розы –, ощутимое только душой тепло разносится по организму. – Дори, невежливо пугать гостей, – нехотя поднимается с места и подходит к комоду затем, чтобы сложить карандаши и ручки обратно в небольшую баночку и поднять зайчика с красным бантиком под пришитой головой, но не стремится выгнать питомца с занятой территории. На секунду в голове Хана поселяется стыд за такую свою реакцию, который незаметно растворяется в общей обстановке в комнате. Со стороны хёна было очень тактично и даже мило не подать виду, что он придал случившемуся какое-то юмористическое значение. – Прости его, – улыбается, встретившись со знакомым взглядами. – Уверен, он это не со зла. Шатен кивает, поджав губы и теребя ткань черной футболки с опущенными рукавами и надписью на груди указательным и большим пальцами. Спрашивает первое, что пришло на ум, не желая продолжать вереницу неловких пауз: – А ему тут не одиноко? – Нет, с чего бы? – Минхо пожимает плечами, затем гордо вскидывая подбородок. – У неё есть я. А еще Суни и Дуни. – Суни и Дуни? – Да, у меня есть еще коты. Из коридора слышно, как кто-то тихо, но усердно, точит когти о настенную угловую когтеточку, которую Джисон заметил, поднимаясь по лестнице, и в этот момент вся информация окончательно укладывается в голове. – Дай ему понюхать руку. – Зачем? – Чтобы вы познакомились, – голос спокойный и ровный, – и он знал тебя. Может быть, даже примет тебя за своего, – смеется. В дверь стучат и, так и не дождавшись никакой реакции, в комнату входит женщина с большой плоской тарелкой в руках. Хан со скоростью света отодвигается от приятеля, оказываясь чуть ли не на краю кровати, сдвигает колени друг к другу и чуть развернув ступни вовнутрь. Юноша в белой футболке в полоску замечает этот незначительный жест, и в его голову закрадывается мысль, что подобная поза выглядит невинной и в какой-то степени даже женственной, особенно вкупе с тем, насколько ноги Джисона тонкие и длинные. Создается ощущение, что шатен – донельзя хрупкое создание, которое нужно оберегать во что бы то ни стало. Мать принесла свежую выпечку, источающую сладкий и аппетитный аромат, заодно назвав сына совершенно негостеприимной персоной. Выгоняет родственника на кухню, чтобы тот сделал чай, а сама улыбается посетителю и тоже покидает помещение, прикрыв за собой дверь, которую тут же толкает рыжий кот с тигровыми полосками и белыми носочками и пятнышками на мордочке. Останавливается в проходе, пристально вглядываясь в незнакомого ему человека, а после беспристрастно проходит дальше, запрыгивая на постель. Обнюхивает спину мирно спящего соседа и устраивается неподалеку, сворачиваясь в клубок. Оставшийся в одиночестве гость наблюдает за питомцами и в неосознанном рвении тянется к ним, чтобы погладить, но одергивает себя в последний момент, решая не нарушать личного пространства гордых существ. Минхо возвращается с двумя кружками чая, ставит их на стол и, замечая, что Суни тоже пришел в его скромную обитель, улыбается, произнося: – И ты тут, мальчик мой. Усаживается рядом, гладя по мягкой шерсти, и кот вытягивается, чуть подрагивая лапами, а потом снова возвращается в прежнее положение, закрывая передними мордашку. Парни молча едят принесенное им лакомство, запивая теплым ароматным напитком, и даже при условии, что их рты заняты едой, Ли все равно чувствует себя несколько неловко. Его напрягало молчание в компании малознакомых людей. И, чтобы хоть как-то разрядить нагнетающую (по его личному мнению) обстановку, предлагает приятелю поиграть в гонки на ноутбуке. Хан не отказывается, но не выражает очевидного согласия, вместо всего возможного просто пожимая плечами, и старший, восприняв это за утвердительный ответ, подключает к технике два джойстика. Они проходят одну трассу за другой, и, когда сиреневолосый выигрывает, он победоносно кричит и смеется, как бы злорадствуя. Но стоит шатену обойти его, как Минхо тут же просит реванш. Новоиспеченные знакомые играют до позднего вечера, опять совсем позабыв о том, что, вообще-то, им нужно было обсудить инцидент с пролитым пивом. А может быть, что никто и не хотел об этом вспоминать. Хён предлагает посмотреть какой-нибудь фильм, устав от хоть и динамичной, но однообразной, картинки. Джисон неуверенно пожимает плечами и кивает головой, косится в сторону окна, за которым уже успело стемнеть, и просит выбрать все, что угодно, кроме ужастика. Вместе останавливают свой выбор на «Молодых копах», хотя оба уже смотрели этот фильм. Стараются смеяться и обсуждать происходящее на экране тише, чтобы не нарушать покой отдыхающих родителей – отец вернулся домой поздно вечером, студент это понял по раздающемуся с первого этажа мужскому голосу. Глаза тяжелеют, и вместо плавно протекающих разговоров все чаще слышатся зевки. Вскоре молодые люди и вовсе замолкают, и спустя несколько минут старший вздрагивает, когда что-то мягко опускается на его плечо. Пытается повернуться в сторону гостя, но ничего толком не выходит, потому что чем больше он разворачивает голову, тем сильнее прижимается щекой к чужой макушке. Хан уснул. Сердце начинает биться чуть чаще, разгоняя жар трепета по телу. Почти что интимная, по мнению Ли, близость. Когда фильм заканчивается, он смотрит на время и, понимая, что уже слишком поздний час, решает не будить приятеля. Если мама проснется от их возни и перешептываний в коридоре (или, если они, не дай бог, в темноте споткнутся об одного из котов), то сын точно отхватит. Решает посмотреть что-нибудь на YouTube, чтобы хоть как-то скоротать время, но сам проваливается в сон примерно на середине влога. Первым просыпается шатен, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Шея ужасно болит, юноша неохотно поднимает голову, щурясь от проникающего через окно яркого света, и отшатывается назад, когда видит рядом с собой спящего хозяина комнаты. Медленно, но верно приходит понимание, что все это время Джисон лежал у того на груди. Смущается настолько, что готов поклясться, что уши его покраснели. Садится на кровати и поворачивается к знакомому. Видит питомца, сопящего под боком. От чужого ерзания старший просыпается, лениво открывая глаза и аккуратно поглаживая Дуни. – Мы уснули во время фильма? – спрашивает с досадой в голосе. – Ну, похоже на то, – умалчивает, что бодрствовал еще добрых минут 30 после того, как Хан отрубился. – Прости за неудобства. Мне, наверное, пора, – спешно встает с кровати, расправляя помятую футболку. – Угу… – отвечает, продолжая лежать. – Погоди. Видит, как гость, нечаянно оставшийся на ночевку, оборачивается и непонимающе смотрит. – Может, пока ты здесь, все-таки решим, сколько я тебе должен? Минхо принимает сидячее положение, тяжело вздыхает, но не поднимает глаза на младшего, что-то ища на одеяле. Вопрос звучит как нечто обязательное, но не желаемое, хотя, вероятно, это потому, что молодой человек недавно проснулся. Шатен задумывается, а потом тупит взгляд в пол, ковыряя его ногой и поджимая губы, затем сбивчиво говоря: – На самом деле, я долго над этим думал, и… – прокашливается. – Может, будем считать, что ты не обязан мне ничем? Ли непонимающе смотрит на парня, но не решается спросить, что значат его слова. Молчаливо дожидается, когда тот сам пояснит, что имел в виду. – Не пойми меня неправильно, – снова кашляет, будто фраза застряла комом в горле, – но я рад уже и тому, что мы встретились. Ну, в смысле, что мне приятно общаться с тобой. Сиреневолосый сжимает губы в тонкую полосу, пытаясь сдержать лезущую на них улыбку. Не говорит ничего, и будто даже не собирается, из-за чего Джисон нервно тараторит дальше, ругаясь на себя в мыслях за то, что делает ситуацию только хуже: – Но если ты не хочешь, то я просто отправлю тебе номер моей карты, и ты рассчитаешься просто символичной суммой. И будем квиты. «Глупость какая», – думает хён, не отрывая взгляда от неуверенного в собственных действиях юноши. Протягивает ему руку, вбирает в легкие воздуха, мягко улыбаясь и наконец подавая голос: – Хан Джисон-испорченная футболка, – начинает он, – я тоже рад, что мы познакомились. Если бы подобные слова услышал Чон Чонгук, то у него глаза бы полезли на лоб от шока. И что же, даже не съязвит? Удивительно, но нет. Что еще более удивительно, так это то, что даже мысли не возникло. – И что теперь? – спрашивает Чон, громко зевая в трубку. – Ну, он просто ушел. – И что? Это все? Ты разбудил меня, чтобы вылить всю эту тираду с настолько неинтересным концом? Минхо вздыхает, закатывая глаза. – Мы теперь общаемся, вроде как.

***

Чонгук добирается до дома Пака после полудня. Небо весь день серое, оттенка чуть запыленной платины, но не тяжелое, совсем не давящее. Лица нежно касается тщетно пытающийся забраться под плотную обтягивающую черную водолазку прохладный ветер, напоминающий осенний. Такой, от которого хочется вобрать в себя как можно больше воздуха, наслаждаясь витающими нотками сырости и опавших листьев. Брюнету кажется, что этот писк домофона он не слышал целую вечность или около того. Идет к дому медленно, не борясь с желанием побыть на улице подольше. Внутри Чимин привычно встречает посетителя, только в этот раз тянется за объятиями, словно это не что-то из ряда вон выходящее. Они выходят слабыми, можно сказать, вялыми, парни почти не касаются друг друга, руки еле ощутимо обхватывают плечи. Блондин хлопает в ладоши, улыбаясь, и улыбка его кажется донельзя хитрой. Как если бы в голове созрел гениальный план, который вот-вот претворится в жизнь. Почти мгновенно боевой настрой, которого до этого никогда не наблюдалось, становится очевидным. – Я недавно понял, что я ужасный учитель, – начинает свою речь, а младший просто улыбается, всеми силами сдерживаясь от колких замечаний. – Поэтому сегодня наше занятие пройдет немного иначе. По заведенному в этих стенах порядку проходят в комнату с синтезатором, в которой открытое на проветривание окно запускает внутрь потоки ветра, кончиками призрачных пальцев играющегося со страницами книги, лежащей на столе. – Если холодно, я могу закрыть. – Нет, я люблю такую погоду. Учитель кивает, усаживаясь на свое законное место. – Итак, – начинает он, – несмотря на то что мы пытались научиться определять ноты на звук, я все еще не могу быть уверенным в том, что ты точно знаешь, где какая нота расположена. Но это не есть плохо, поверь мне. Особенно учитывая, что ты хорошо запоминаешь практический материал. У меня, к сожалению или к счастью, нет инструментов с сокращенным количеством клавиш, на которых обычно учат играть детей, – Чонгук хмыкает, восприняв слова как язвительные, – поэтому будем иметь дело с восьмьюдесятью восьмью. Для начала объясню, что такое октава. По факту, это музыкальная мера. Расстояние от одной ноты «До» до следующей «До» и есть октава. Их, сам понимаешь, несколько. Чтобы тебе было проще, я подписал все клавиши маркерами, думаю, ты заметил. Младший смотрит на синтезатор перед собой и аккуратно выведенные символы. Удобно, только жаль, что репетитор догадался об этом не к первому занятию. – Смотри, чтобы найти «До», когда подобных подсказок нет, найди пару черных клавиш, – указывает на две, расположенные рядом друг с другом, – ближайшая к ним белая клавиша слева и есть нужная нота. Понял? Чон утвердительно кивает, вызывая у маэстро слабую улыбку. – Отлично, нажми на каждую «До» на клавиатуре. Будем запоминать все через практику, – брюнет послушно прожимает каждую по порядку, стараясь особо не смотреть на надписи, а следовать инструкциям репетитора, который встает со стула и направляется в сторону окна, затем поворачивая ручку вниз. Чимин не любит холод, – Супер! Идем дальше. «Фа» и «Соль». Их ориентиром будет группа из трех черных клавиш. Ближайшая к ним белая слева – это «Фа». Чонгук нажимает на одну из таких, заставляя механизмы внутри инструмента работать и воспроизводить звук. – «Соль» прям рядом с «Фа». Та, что справа от неё. Если понял, то отлично. Теперь попробуй поочередно нажать «До», «Фа» и «Соль», – ученик слушается, делая то, что сказано, вызывая очередную одобрительную улыбку. – Собственно, это те основы, которые помогут тебе сориентироваться и запомнить расположение. Вообще, ноты идут по известному всем порядку, поэтому и остальные ты сможешь легко найти, если запомнишь то, что я сейчас объяснял. Юный подмастерье качает головой, вовлекаясь в непривычный для него процесс обучения. Кажется, Пак еще никогда не был так собран и сосредоточен. – Теперь, пожалуйста, послушай, какой звук воспроизводит каждая клавиша. Можешь сделать это несколько раз, чтобы отложилось лучше. Не в долгосрочной перспективе – это уже вопрос частоты практики, но нам нужно будет использовать это в упражнении, – на последнем слове голос старшего звучит так, будто он невероятно горд собой. Как если бы пианист успешно провел свою первую лекцию или что-то типа того. После того, как Чон дает понять, что прослушал достаточно, продолжает, сомкнув пальцы в замок и уложив руки на колени. – А теперь сыграй мне что-нибудь. Устроим небольшую импровизацию. Младший растеряно смотрит сначала на музыканта, потом на синтезатор, и во взгляде его четко прослеживается обволакивающая сознание неуверенность. Чимин считывает её, словно сумел залезть прямиком в чужие мысли, разделяет переживаемые учеником эмоции, и предпринимает попытку успокоить: – В том, что сейчас у тебя не получится шедевр на уровне сонат Бетховена, нет ничего критичного. Не быть профессионалом, когда ты только в начале своего пути – нормально. Старайся держать это в голове. Чонгук выдыхает то ли обреченно, то ли с облегчением, и принимается играть. Мелодия выходит немного несуразной, но несмотря на это Пак опускает уголки губ и оттопыривает большой палец в жесте одобрения. Конечно, это не тянет на гениальную работу великого мастера, но, учитывая, что Чон по факту не имеет почти никакого отношения к музыке, довольно неплохо. Учитель напоминает брюнету о нумерации пальцев, просит показать, как должны быть расположены руки на клавиатуре. Заключает, что его подмастерье отлично помнит материал. – Идем дальше? Самые короткие пальцы – мизинец и большой – играют обычно только на белых клавишах, – парень кивает, внимательно вглядываясь в синтезатор, иногда поднимая взгляд на старшего. Не озвучивает возникшую в голове шутку, сосредотачиваясь на том, чтобы как можно лучше все запомнить. – Соответственно, длинные пальцы обычно играют на черных. Так тебе не придется напрягаться, чтобы до них дотянуться. Ну, с этим вроде разобрались. – Угу, – голова немного идет кругом. – Черные клавиши – это полутона. Тут уже сложнее. Понижение на полтона называется бемолем, повышение – диезом. И их названия зависят от того, какая из белых клавиш является «соседом». Все клавиши, что идут вправо, звучат на тон выше. Поэтому вот эта, – указывает на черную клавишу справа от С первой октавы, – будет До-диезом и Ре-бемолем. – У меня сейчас голова лопнет, Чимин. Ты будто пытаешься мне объяснить законы квантовой физики. Блондин смеется, давая молодому человеку несколько минут на то, чтобы переварить информацию. Признаться честно, Пак сам чувствует себя так, будто запутался, пока пытался все это донести. – Чтобы тренировать навыки игры, сначала обычно учат гаммы. Тут мой косяк, что я посчитал хорошей идеей начинать с полноценных произведений. Но я рад, что у тебя так хорошо вышло. Думаю, можно будет сначала выучить хроматическую гамму До. Запоминай, первый палец на С, третий на До-диез, там, где две белые, – смотрит на Чонгука, который сидит на банкетке с максимально отрешенным видом и бесцельно тупит взгляд в музыкальный инструмент. Ученик, кажется, совсем не слушает, пытаясь переварить то, что хён пытался объяснить ему раньше. Пропускает мимо ушей все, что прямо сейчас говорит пианист, находясь в абсолютной прострации. Может быть, Чимин в своем рвении немного переборщил? – Ты… понимаешь? – Нет. – Хорошо, я буду тебе диктовать. Договорились? С горем пополам до брюнета доходит, что от него требуется, и спустя несколько минут он уже сам, без чужих подсказок, играет гамму. Первые раза четыре выходит не очень, Чон то и дело сбивается, начиная заново, но, когда парень привыкает к положению пальцев, то у него наконец получается выполнить поставленную задачу. Пробует еще раз, но в обратном порядке, скорее для себя, а не по просьбе репетитора, а после тренируется играть левой рукой, что получается гораздо-гораздо хуже. Старший настоятельно требует от ученика, чтобы тот не бросал попытки, просит увеличивать темп игры, и постепенно это начинает действовать на нервы. Не ослабевающий хватку перфекционизм портит настроение, вбивая в голову назойливую, как муха, мысль: «Ты стараешься недостаточно». И совсем не важно, как много усилий ты приложишь. Этого будет мало, как ни крути. – Чонгук, – смотрит на парня, на его хмурое выражение лица, сдерживая неосознанное желание взять того за руку в успокаивающем жесте, – я не всегда буду рядом, чтобы напоминать тебе, что ошибки – естественная часть обучения. Посмотри на меня. Последние слова ощущаются болезненным уколом адреналина прямо в полость сердца. Младший тут же вскидывает глаза на наставника, и напряженность, сковавшая тело и пространство под черепной коробкой, постепенно уходит. – Не знаю, насколько это тебя успокоит, но я не считаю, что у тебя не получается. Ты хорошо справляешься, поверь мне. Я видел людей, которые не могли выучить расположение клавиш и ноты даже спустя полгода обучения. Я знал людей, которые не были способны сыграть подобные вещи, которые спустя годы практики кажутся элементарными, как бы долго они ни занимались. Ты не в их числе. У тебя огромный потенциал. И, кто знает, возможно, в тебе столько же таланта, как в Бетховене, Моцарте или Бахе. Губы ученика расплываются в слабой улыбке, и глаза, до конца всей речи прикованные к чужому лицу, опускаются на мгновение. Чон смахивает упавшую к бровям челку, ставя пальцы обратно на клавиатуру синтезатора. Пробует еще несколько раз до тех пор, пока рингтон таймера, выставленного на смартфоне музыканта, не начинает трезвонить, медленно набирая громкость. – Сегодня было слишком много теории. Я не был к этому готов, – признается, вызывая у Чимина смех. – Кажется сложным, правда? Но суть в том, что теория не может привести тебя к результату без практики. Чем больше ты закрепляешь теорию практической частью, тем лучше становятся твои навыки. И я действительно хочу верить, что после сегодняшнего дня у тебя не появилось желание сдаться. – Нет. Наоборот, подобное будто закаляет. Подначивает заниматься больше. – Рад это слышать. Главное, чтобы ты не перегорел. Переусердствуешь – все полетит коту под хвост. А вообще, если ты так хочешь, мы будем видеться чаще. – Я подумаю, – ухмыляется и прыскает от смеха. Чонгук задумывается, почти рефлекторно кусая внутреннюю сторону щеки, взгляд становится отрешенным, и парень полностью уходит в свои мысли, переставая замечать все вокруг. И разве подобное предложение не заманчиво во всех смыслах? – О чем думаешь? – М? Вопрос вырывает молодого человека из раздумий, и брюнет, помолчав несколько секунд в нерешительности, узнает о тех песнях, аккорды которых хотел бы выучить. Старший улыбается, откидываясь на спинку стула. – Хорошо, что ты выбираешь именно то, что тебе нравится. А еще лучше то, что ты хочешь этим овладеть, – последняя фраза для Чона звучит так, будто имеет под собой какой-то потайной контекст, но больше это похоже на излишнюю подозрительность. – Ладно, я посмотрю, что мы можем с этим сделать. Обещаю. Пак, не скрываясь, разглядывает лицо ученика, не ощущая, как уголки пухлых губ поднимаются в улыбке, и несмотря на то что занятие уже кончилось, не спешит об этом напоминать. Подмастерье не оставляет подобное поведение не замеченным, открыто спрашивая, чего на него так уставились, на что музыкант мотает головой, и отвечает самым примитивным образом: – Просто задумался, – а о чем именно – уже не вашего ума дело, ведь так? – Ты съел все, что было в заказе? – Да, только контейнеры не вылизал. Я, в принципе, наелся еще с первой порции, но еда так вкусно пахла, что я просто не мог удержаться. Чимин смеется, запрокидывая голову назад и закрывая лицо обеими ладонями. – Ты мог лопнуть. Знаешь, как воздушный шарик. Брюнет вскидывает брови, смотря на маэстро и быстро мигая, и потом его губы сами по себе расплываются в широкой улыбке, и комната наполняется смехом. Не потому, что шутка была гениальной. Скорее потому, что звучала она максимально нелепо и неудачно. – Это было очень плохо, да? – Просто ужасно, – подтверждает парень в черной водолазке. Пианист смеется еще сильнее, чуть не свалившись со стула. И от подобной неуклюжести волна веселья заражает и Чона, который, поуспокоившись, спрашивает, чем все-таки была вызвана подобная любезность, на что учитель пожимает плечами и отвечает: – Не хотел, чтобы ты умер от голода без моего присмотра. Чонгук закатывает глаза, наклоняет голову вбок, слегка опуская её, и смотрит на старшего, подняв брови и еле заметно улыбаясь. – Не смотри на меня так. Ученик ухмыляется и резонно спрашивает, почему ему нужно перестать. – Я чувствую себя полным идиотом. Подмастерье прыскает от смеха, возвращая голову в привычное положение и расправляя лопатки. Сидеть прямо долгое время, не имея опоры для спины, не так уж и легко, как может показаться. Разговор сам собой перетекает в отвлеченное русло, молодые люди говорят о каких-то малозначительных вещах, в обсуждении которых, наверное, нет абсолютно никакого смысла. Темы плавно сменяют друг друга, когда Чимин ни с того ни с сего интересуется о штрафах на работе, с нескрываемым интересом слушая ответ. – Ну, да. А почему они не должны возмещать причиненные мной убытки? Будь я официантом, мне бы прилетали штрафы за каждый неверный вдох. На лице хёна появляется сожаление, почти не уловимо сверкающее в темно-карей радужке. И не совсем понятно, относится это чувство ко всем работникам сферы обслуживание или конкретно к Чон Чонгуку, сидящему напротив, который умудрился споткнуться о табуретку и уронить стеклянные бутылки на бетонный пол. – А у тебя есть вообще концертные туры? Ни разу не слышал, чтобы ты выступал где-то не в Сеуле. – Не горю желанием вливать столько сил и средств в поездки, и постоянно откладываю этот вопрос, хотя предложения поступают, и в последнее время их все больше. Были даже запросы из Японии. Наверное, пока время года позволяет, стоит этим заняться. – Тебе нравится жара? – Почему нет? Тепло, птички поют, гулять можно, сколько угодно. Это ведь круто. Если хочешь, можешь хоть весь день проваляться на пляже или плескаться в море. – Не знаю, – младший хмурится, – люблю осень и раннюю весну. Не могу сказать, почему. Просто… нравится. От летнего тепла без вентилятора или кондиционера можно помереть. – Признайся, что ты просто меланхолик, – машет рукой в сторону знакомого, будто читает его, как открытую книгу. – А ты любишь осенью сидеть на подоконнике, читать книги и слушать шум дождя, попивая какой-нибудь тыквенный латте или что-то вроде того? – Конечно, – издает тихий смешок, подыгрывая чужой фантазии. – Я еще обычно включаю грустные треки, а потом смотрю в окно, прикладывая к нему ладонь, плача. Пак хлопает в ладоши, смеясь и откидываясь на спинку стула так, что передние ножки того на секунду отрываются от земли. Такими темпами Чимин-таки упадет на пол. Несмотря на практически не исчезающую с лица блондина улыбку, Чонгук замечает, что тот выглядит более уставшим и подавленным, чем обычно. Синяки под глазами стали чуть виднее, кожа бледнее буквально на полтона, а взгляд кажется измученным. Не понимает, с чем это может быть связано, но спросить так и не решается, не желая залезать в душу, быть непрошенным гостем и копошиться в ней, сдирая корочки с заживших и не очень ран. Появляется на крыльце дома, когда на небе распаляются первые сигнальные оранжевые всплески заката. Температура упала, и теперь прохлада спокойно проникает под плотную ткань обтягивающей черной водолазки. Брюнет чувствует, что голова его гудит от переизбытка информации, которую репетитор так настойчиво пытался влить в сосуд в форме черепа. Но даже так губы растягиваются в легкой, непринужденной улыбке. Чон спокоен, как если бы нашел панацею от всех эмоций, которые могли бы раздробить кости и стереть их в порошок. Лавандового цвета отвар циркулирует по сосудам вместо крови, когда парень кидает прощальный взгляд на окна первого этажа. Забавно, как все кинжалы беспокойства, впивающиеся и не отпускающие старшего на протяжении всего дня, чудесным образом притупились, стоило Чонгуку появиться в поле зрения. Молодой человек источал обволакивающую ауру покоя, стал синонимом голубого гиацинта. Накатывающая порывистыми волнами тревога, терзающая разум, выматывающая своим невидимым присутствием, отступала, когда рядом был брюнет, любивший черный цвет. И когда этот временами слишком дерзкий юноша скрашивал одиночество Чимина, тот улыбался, как дурак, без особой на то причины, следил, скорее неосознанно, за каждым действием и жестом и радовался в наичистейшей степени искренности, когда видел, что у ученика что-то получается. Теперь, когда хозяин дома снова остался наедине с собой, желание зашторить все окна, запереть двери на замок и не выходить из спальни вплоть до следующего дня казалось непреодолимым. Для этого стремления не было никаких четких предпосылок, но блондин все равно чувствовал себя уязвимым, будто кто-то объявил награду за его голову. В спальне ощущение не покидало, но оно все равно была в мыслях музыканта тем самым безопасным островком, до которого никто не мог добраться. Все равно что рассыпать соль кругом и сесть в самом его центре.