Энтропия Лунной сонаты

На город опускаются сумерки, начиная войну со всеми источниками света, будь то окна жилых зданий или неоновые вывески общественных заведений. Чимин не может остаться один. Не хочет. Просто не может позволить этому случиться. Тревога, врезавшаяся в юношу, стоило младшему выпорхнуть за порог дома, с каждым часом набирала силу и теперь, кажется, достигла своего пика. Тем не менее, мысли хозяина тела, в которое она так отчаянно впивалась острыми клыками, тревожность перекричать не смогла.

Почему так страшно?

Почему так беспокойно?

И почему он чувствует на себе этот тяжелый груз ответственности перед другим человеком (и за него)? Точно ли он поступил правильно, ответив согласием? Может быть, Чимин просто переоценил собственные возможности? Вопросы крутятся в голове парня в нескончаемом бальном танце, и любая попытка остановить их ход не увенчается успехом. Блондин лежит на широкой кровати, заведя руки за голову, то концентрируясь на точке на потолке прямо перед собой, то бегая взглядом из стороны в сторону, будто потеряв главный фокус внимания. Думы окутывают разум, но имело ли это хоть какой-то смысл, если ни одну из них у Пака не получается парировать, как неожиданную атаку противника. Это смертельная битва на мечах, и пока что человек в этом сражении очевидно проигрывает. Музыкант не выдерживает. Не выдерживает давления обрушившихся вопросов, их натиска, больно бьющего по стенкам черепа. Чимин садится на край кровати, босыми ногами ощущая прохладу пола. Панорамное окно открыто на проветривание, позволяя ночному свежему ветру проникать в помещение, играясь с полупрозрачными белыми шторами. Локти опираются на чуть раздвинутые колени, а ладони накрывают уставшее лицо. Они скользят вниз, кончиками пальцев оттягивая нижние веки вниз и цепляя мягкую кожу щек, когда музыкант медленно поднимает голову, и руки в конечном счете падают на бедра, и предплечья свободно свисают над полом. Пальцы еле побаливают от проникающего под кожу холода ветра. Пак тяжело выдыхает, ищет позади себя смартфон, который затерялся в лабиринтах чуть скомканного одеяла, и печатает сообщение на автомате. «Вы еще там?» Чимин не может остаться один. Не хочет. Перед входом в клуб выстроилась небольшая очередь – один из многочисленных источников галдежа, громкого смеха и пьяных разборок в эту ночь. Вышибала стоит у широких дверей, за которыми доносится музыка. Весь в черном, с крепким телом, короткой стрижкой и руками, сцепленными кулаками в районе паха. Все как надо. Мужчина отрицательно мотает головой и разворачивает тем самым парочку подростков, которые хотели проникнуть в заведение. Те, после нескольких безуспешных попыток уговорить и очаровать, выкрикивают что-то невнятное, разворачиваются и с обиженным видом плетутся вдоль очереди. Подвыпившая девушка, обвивающая рукой плечо своего спутника, скользит глазами по незнакомцу, волосы которого, выкрашенные в блонд, еле заметно отливают золотистым на свету, и взгляд этого парня безразличный, равнодушный, как у судьи или врача, потерявшего всякое понятие человечности. Не почувствовав никакого интереса, Чимин тут же отводит глаза, но чувствует, что чужие все еще прикованы к нему. На губах играет легкая ухмылка — он давно к подобному привык. Не считает себя нарциссом, но и не отрицает, что внешность у него притягательна. Кошелек тоже, но многим знать об этом вовсе не обязательно. Приближается к охраннику, выуживая паспорт из кармана и разворачивая документ на нужной странице, и крепкий парень безучастно кивает, пропуская пианиста внутрь. Такое серьезное и даже отчужденное лицо, будто до этого ни разу не видел молодого человека. В клубе темно, и единственным источником света являются прожекторы, ритмично мигающие разными цветами, и лазеры, будто сканирующие помещение и людей в нем. Толпа окружает, стоит пройти чуть дальше коридора, и воздуха с каждым шагом становится все меньше. В помещении душно, особенно в эпицентре всех событий. Музыка настолько громкая, что каждый бас отзывается гулким ударом в груди. Чтобы перекинуться хотя бы парой слов нужно надорвать голос, но ведь в подобные заведения приходят совсем не за приятными и размеренными дискуссиями, разве нет? С непривычки от подобной обстановки может заболеть голова, потому что буквально все, что тебя окружает, давит на виски в попытке проломить черепную коробку. На первом этаже клуба, посередине большой комнаты, расположился танцпол (или некое его подобие, потому что ничто не мешает посетителям танцевать там, где им самим приспичит), по одну сторону от которого стоит длинная барная стойка с голубой подсветкой, а за стойкой расположились полки с рядами алкогольных напитков и сиропов. По другую сторону — несколько сидячих мест в виде невысокой лестницы. Туалет находится на другом конце зала, но даже так Чимин видит, что туда выстроилась длинная очередь. Ничего нового. Справа от коридора лестница, поднявшись по которой, Пак оказывается на втором этаже — что-то вроде лоджии —, и взгляд цепляется за компанию за одним из столиков, что ближе к ограждению. Никто из входящих в нее людей не замечает приближения парня, даже несмотря на раздающийся эхом стук каблуков, и это вызывает на улыбку пухлых губах. Они всегда так увлечены одним и тем же, что становится смешно. Когда блондин размеренным шагом подходит достаточно близко, пара молодых людей все же цепляется взглядом за фигуру, они широко улыбаются и что-то кричат. Музыкант не особо разбирает, что именно, но смело предполагает, что это было что-то в духе: «Поглядите-ка, кто пожаловал!» Музыкант садится на мягкий диванчик, место на котором специально освободили ради него — Эмилия, обернувшись в сторону человека, привлекшего внимание друзей, поднимает уголки губ, быстро развернувшись, и ее длинные волосы красиво скользят по воздуху, затем ложась на хрупкие плечи. Она убирает маленькую сумочку, лежащую до этого рядом, и отодвигается в сторону. Тошно признавать, но она рада его видеть. Настолько же, насколько появление пианиста ранило, заставляя ребра стереться в порошок. Эмилия обнимает Пака слабо, почти не прижимаясь к чужому телу, а тот обнимает ее со спины одной рукой в ответ, практически не касаясь ладонью оголенных лопаток. Вскользь подмечает, что у девушки красивые тонкие ключицы и гладкая кожа спины. Конечно же, свои наблюдения не озвучивает. Он видел это предостаточное количество раз, и привлекательность Эм не обескуражила его, не свела с ума, не изумила до остолбенения. Но, если говорить честно, многие считали блондинку красавицей, и Чимин не был исключением. Окидывает взглядом стоящие на столе бутылки коньяка и виски, оставляя пустые бокалы для коктейлей без внимания. Выбор, как и всегда, хороший. Что-что, а толк в алкоголе эти парни знали. Нажимает на кнопку, встроенную в поверхность мебели, подзывая одного из редких официантов, и, когда к компании подходит невысокая девушка в рабочей форме, просит ее принести еще один бокал для крепкого напитка. — Конечно, — официантка кивает, слабо улыбнувшись, — что-нибудь еще? — Нет, — к черту все условности, он пришел сюда по двум причинам, и одна из них — ему хотелось выпить. — Да. — Да. Голос двух знакомых раздается одновременно, что вызывает у них приступ смеха, заставляющий работницу некоторое время стоять возле столика в ожидании. В конце концов дамы просят повторить их заказ, и девушка удаляется, хоть и ненадолго, а потом снова убегает. Пак наполняет принесенный снифтер до половины, качает бокал из стороны в сторону, создавая коньячные волны, бьющиеся о поверхность стекла, наблюдает за ними некоторое время, а после немного отпивает, смакуя вкус алкоголя на языке. По горлу тут же разносится тепло, и полость рта обжигает терпкая спиртная горечь. Жар скользит ниже, разогревая стенки желудка. Делает большой глоток, не особо переживая насчет того, что может опьянеть слишком быстро. Блондин не дурак — знает, что натощак лучше не пить. Молодые люди, сидящие напротив, увлечены разговором о бизнесе. У одного автосалон, у другого семейный бизнес — сеть ресторанов. Плюются интересными и понятными только им словами, смеются, и оттого кажется, что обоим никогда не пресытит мериться, кто кого успешнее, чье дело прибыльнее. — Скоро открою новую точку, уже присмотрел помещение, — хвастается тот, что с короткими волосами, похожими на отцветший черный одуванчик, в черной рубашке с рукавом до середины плеча и с принтом в крупный цветок. Второй, тот, что в черном поло с логотипом в виде крокодила на груди, кивает, и длинные волосы до плеч с чуть вьющимися концами слегка качаются из стороны в сторону, и отпивает виски, прикрывая глаза. Мнимый интерес. Мнимая радость за чужие успехи. У обоих красуются дорогие часы на запястье. Ни разу не выставляют все накопленные (и потраченные) капиталы напоказ. Нет, что Вы, это совсем не про них. Чимин следит за ходом разговора этих двоих, стараясь улавливать суть, и при этом не упускает возможности услышать, о чем ведут диалог девушки. Они уверены в том, что никому из молодых людей нет до них абсолютно никакого дела, и, когда подобная вседозволенность овладевает, с темы одежды и стиля обсуждение переходит на отношения и личные проблемы. Музыкант не хотел копаться в чужом белье, не хотел «собирать информацию», чтобы потом кинуть её в лицо оппонентов, но любопытство всегда брало верх прежде, чем парень мог сказать себе «нет». Низкая брюнетка в водолазке салатового цвета и с тонкой золотой цепочкой с жемчужинами на шее подает голос первая, чуть прокашливаясь и переходя на полушепот: — Сухо вообще расслабился, внимания ноль, — жалуется Нами, и её интонация передает всю досаду, скрашенную легким опьянением. — Я просила его подарить мне кольцо, оно мне очень понравилось. Уже недели три жду, а он только кормит обещаниями. Видите ли, не может этого сделать, пока не откроет еще один автосалон. — Оправдывается просто. Захотел бы — подарил, — спокойно констатирует вторая, поправляя нежно-розовый короткий топ с надписью «Angel» между грудей и натягивая белый пиджак сильнее на чуть оголившееся плечо. Её большие серьги-кольца колышутся, когда дама опускает голову, разглядывая собственные туфли. — Мой тоже вообще забил, меня будто не существует для него. Блондин не сдерживает едкую улыбку, пряча её за снифтером и делая глоток, когда слышит: «У нас секса не было уже месяц». Наверное, действительно важная проблема. Не ему судить. — Вечно упрекает, — продолжает шатенка после небольшой паузы. Голова обиженно сникает. — «Такую, как ты, никто не полюбит, кроме меня». Он всегда так говорит. Всегда напоминает, чтобы я не одевалась слишком открыто, потому что ему не нравится, что другие мужчины смотрят на меня. Пак проводит не самую сложную логическую цепочку у себя в мыслях: пиджак, накинутый на плечи, не был желанием самой Кюрин. От одного вида длинноволосого парня резко становится тошно. До этого, конечно, Чимин не был ему особо рад, но сейчас, после того признания, которого юноша не должен был слышать, по телу разливается жгучее презрение. На удивление, Эмилия все это время молчит, корпусом развернувшись к подругам, оперев голову на руку, вникает в слова, покачивая ногой. Обычно эта юная леди более оживленная. Иногда девушка смотрит в сторону пианиста, но не разворачивается к нему до конца. Скорее косится, надеясь, что он не заметит, и проверяя, как он там поживает. Не делает абсолютно ничего, что было бы в её стиле. Не пытается заговорить, приластиться, не пытается дотронуться. Обижена? — А ты, что, как обычно отмалчиваешься? — спрашивает Хаджун, устремляя глаза на Пака. На губах играет улыбка с четким привкусом издевки. Говорит не очень внятно — эффект ударившего в голову алкоголя. — Ну расскажи хоть, как там… твой бизнес. — Музыкальный, — прыскает от смеха Сухо, гладя ладонью короткие волосы на макушке, после чего рука свободно падает на стол, а вторая подносит ко рту бокал, наполненный виски. Чимин ухмыляется, опустив голову к груди на секунду и прикрывая веки. До чего же примитивно. Не трогает ни одну из струн души. Поднимает голову, смотря на парня в черном поло чуть исподлобья. Кажется, все присутствующие привыкли к змеиному разрезу глаз, к хищным вспышкам в радужках и к легкой приподнятости уголков губ, которая почти не сходила с лица. Вежливое безразличие. — Как всегда, — пожимает плечами, — иногда концерты, иногда нет. Длинные, чуть вьющиеся, густые волосы касаются плеч, когда Хаджун в привычном для себя жесте тихо смеется, отводя на миг взгляд от того, у кого пытался узнать интересную ему информацию. Интересную только в целях попытки самоутвердиться. Блондин улавливает, как Эм тоже пускает подобный смешок, более приглушенный и сдержанный, но не лишенный едкости, когда подносит бокал с трубочкой ко рту. Обижена. И, на самом деле, у Чимина нет никакого желания выпытывать причину. — Скоро обещают выслать новую программу представлений, — заканчивает свою мысль, не сводя взгляда с брюнета, который в ответ только вскидывает брови и делает еще один глоток, окончательно опустошая сосуд. Эмилия закатывает глаза, нервно оттянув черную мини-юбку с широким поясом. Упорно делает вид, что ей нет никакого дела до разговора двух мужчин, но все её тело говорит об обратном. — Да-а-а, — тянет Сухо, беря в руки бутылку, — я тоже бы хотел просто иногда бренчать на какой-нибудь штуковине и срубать за это бабло. Теперь уже смеется его друг, который отличается от владельца автосалона только внешностью и сферой деятельности. Для Пак Чимина они оба абсолютно одинаковые. Пианист не скупится на реакцию, широко улыбаясь и кидая короткий смешок им в ответ, окидывая взглядом двух молодых людей и утыкаясь кончиком языка во внутреннюю сторону щеки. Считывает из сказанного всю информацию, которую хотели донести, улавливая каждый привкус кислого соуса интонации. Держа смартфон между средним и большим пальцами, музыкант крутит его, иногда приостанавливая свое занимательное занятие только для того, чтобы нажать кнопку блокировки, и в эти моменты парень бесцельно тупит взгляд в экран, даже не замечая больших цифр, указывающих время. Скука одолевает все сильнее, крепнет в сознании, заставляя минуты тянутся часами. Касание. Пак чувствует, как чья-то рука мягко ложится на его бедро, пальцы нежно скользят по ткани прямых черных джинсов, оставляя на коже под ними приятные ощущения. Блондин опускает глаза на источник тактильной близости, при этом оставляя голову в прежнем положении. Переводит взгляд на Эмилию, которая очень реалистично делает вид, что разговаривает с подругами, что ничего не происходит. Будто все на своем месте, будто так и должно быть, и ничего, выходящего за рамки принятого, в подобном жесте внимания нет. Чимин предпочитает изображать, что не чувствует легкие поглаживания, открывает приложение Инстаграма, ведет большим пальцем вниз по экрану, обновляя вкладку с диалогами в неосознанной и какой-то отчаянной попытке увидеть изменения, но каждый раз все остается как прежде. Переписку с Чонгуком листает то верх, то вниз, особо не вчитываясь в её содержание, кроме своего последнего сообщения. Кусает внутреннюю сторону губы, ощущая, как злость тягучей смесью разливается по всему телу, от низа живота к мозгу, приливая к нему по сосудам вместо крови, уходя в конечности и заполоняя собой пространство под внешней оболочкой. Вязкая, глухая, неприятная. Неочевидная, без какой-либо агрессивной подоплеки. От этой злости не хочется кричать, бить кулаками стены или чужое лицо, нет. Это совсем иной её вид. Притупленная, изматывающая ожиданием катализатора её исчезновения. Эмоция, направленная не куда-то извне, а на самого хозяина, поглощая и сжирая его изнутри. Да, он не хотел оставаться один, но находиться в компании людей, которые не представляют для него ничего, было в разы хуже, как теперь казалось. Ни интереса, ни ценности в любом смысле этих слов. Лин беспардонно заглядывает в экран не своего смартфона, и сердце девушки на мгновение замирает, стоит ей увидеть, переписку с кем именно открыл пианист, и пальцы рефлекторно сжимают бедро молодого человека у основания колена, впиваясь ногтями в кожу, защищенную джинсой. Алкоголь, наконец начинающий действовать, только усиливает уверенность в том, что этой ночью одиночество не посмеет вторгнуться в личное пространство Чимина несмотря ни на что. И он любыми способами этого добьется. — И что ты делаешь? — спрашивает у блондинки, отрывая глаза от гаджета и блокируя его, на что девушка резко поднимает голову, поворачиваясь к парню и устанавливая с ним зрительный контакт. Игривые искорки в темно-карих радужках, которые, однако, ничего не говорят об эмоциональном состоянии музыканта. Эмилия улыбается настолько невинно, что в какой-то момент ей даже можно было бы поверить, взгляд перебегает от одного глаза Пака к другому. Строит из себя дурочку. Пьяную, ни в чем не повинную. — Что я делаю? — спрашивающая приподнимает ногу на носке, уперевшись коленом в тыльную сторону чужого, и вместе с мужским будром поднимается и рука, все это время преспокойно лежащая на нем. Тон улыбки меняется на хитрый, а глаза довольно сощуриваются. — Просто хорошо провожу время. Хаджун и Сухо начинают обсуждать машины, и музыкант, уловив этот момент, неохотно включается в разговор, иногда бросая короткие фразы. Голос все такой же ровный, безразличный, и на пухлых губах то и дело мелькает еле заметная ухмылка, когда осознание одной незначительной истины закрадывается под черепную коробку. Чем бы ни была тема диалога, о чем бы высоком ни шла речь, Чимину с этими людьми все равно было бы до безобразия скучно, они не цепляли, не пробуждали в нем ни капли заинтересованности, ни доли желания вникнуть в мировоззрение, стиль жизни, судьбы и во что-либо еще. Совсем другое дело, если… Обрывает свою мысль, собственными руками обрезает тонкие нити, связывающие её с мозгом, лишь бы не чувствовать отголоски злости внутри себя, которые только и ждали возможности напомнить о себе. Лин кладет голову на плечо блондина, находит наощупь кисть его руки и переплетает пальцы. Молодой человек не сопротивляется, позволяя девушке сделать это, в какой-то степени отвечает на её молчаливые потуги привлечь к себе внимание, но на душе у него пусто. Нет абсолютно ничего: ни единой эмоции, ни единого укола ощущений. — Я поссорилась с родителями, — как бы невзначай говорит Эм, вскидывая голову и в секундном жесте окидывая взглядом черты чужого лица, потом возвращая ее в прежнее положение. — Не хочу идти домой. — Не иди. — Мне больше некуда идти. «Тогда останься на улице», — думает, но не озвучивает, и усмешка появляется на губах, почти тут же исчезая. В этой мысли нет презрения, нет как таковой неприязни, несмотря на то что музыкант не испытывал ничего положительно ко всем, кто сейчас находился за этим столом. Чимину просто все равно. Это просто едкая шутка, которую никто из присутствующих не сможет интерпретировать верно. Поэтому озвучить её значит оскорбить, значит обидеть, подорвать и без того шаткие отношения и оказаться в невыгодном положении. — Можешь остаться у меня. Ответ такой же спокойный, как и всегда, и девушка тут же отстраняется, пристально смотрит в глаза напротив, и взору Пака открываются мелкие яркие искорки в карей радужке, которые никак его не трогают. Поступает ли он правильно, давая ей надежду?

Нет.

Имеет ли это какое-то значение для него?

Наверное, нет.

Кроме сиюминутного укола совести он не чувствует ничего, что могло бы его остановить. На лице снова играет характерный змеиный прищур, холодный, отстраненный, воздвигающий между двумя огромную стену, а слова, вылетающие изо рта, кладут последний и ключевой кирпич на эту прочную постройку: — Но это все равно не будет ничего значить. Ты это понимаешь? Блондинка закатывает глаза, отворачиваясь и то ли случайно, то ли нарочно позволяет длинным волосам ударить парня по щеке. Компания оказывается на улице, когда время переваливает за два часа ночи, и пианист не знает точно, сколько времени они провели в заведении, и когда присутствующие, за его исключением, договорились встретиться. Лично ему хватило той пары часов, что он находился в окружении давних знакомых. Ни какой-либо пользы, ни тем более вреда эти люди ему не принесли, но хотя бы преследующее чувство уязвимости на время отступило, разжало тиски, сдавливающие горло и череп. Молодые бизнесмены усаживаются каждый в свой автомобиль вместе со спутницами, и на губах Чимина растягивается легкая ухмылка. Правила дорожного движения для них не писаны, безопасное вождение тоже. И все это звучит крайне иронично по отношению к владельцу автосалонов, особенно учитывая тот факт, что старые друзья, скорее всего, не собираются разъезжаться по домам, чтобы оказаться в обволакивающих объятиях одеял. Вместо этого, думается блондину, они направятся в какой-нибудь другой клуб, где продолжат вливать в себя спиртные напитки, и, возможно, им вскружит голову громкая музыка и танцы. Пак и будущая посетительница его скромной обители стоят у парковки, дожидаясь такси, и девушка еле заметно дрожит от ночного холода, пытается согреться, растирая ладонями оголенные плечи, открывающиеся взору благодаря черному топу на тонких бретелях, который красиво обтягивает очертания женского тела. Как подобает настоящему джентльмену, музыкант снимает с себя кожанку, протягивая Эмилии. Не смотрит в её сторону, устремляя взгляд на проезжую часть в ожидании машины, а Лин мягко улыбается, принимая верхнюю одежду и тут же просовывая руки в свободные рукава. Такое проявление заботы — и ей правда хотелось верить, что это была именно забота — отзывается в дамском сердце слабой надеждой. Когда нужный автомобиль приезжает, пара усаживается на задние пассажирские, и Эм, стоит транспортному средству сдвинутся с места, прижимается к парню, который ощущает впечатавшуюся в руку грудь, уставившись в окно. Следит за пробегающими мимо зданиями и беспрерывной линией дороги. От блондинки пахнет алкоголем и сладкими, чуть ли не приторными, духами. Странное сочетание. Она впервые видит, где живет мучитель её сердца. Её одолевает разжигающееся по мере приближения любопытство, и оно почти достигает своего пика, когда ворота открываются, давая возможность полностью увидеть двухэтажный дом, до этого скромно прятавшийся за забором. Ничем, с одной стороны, не примечательный: темно-коричневая кровля, молочного цвета стены, ухоженный ярко-зеленый газон. С другой стороны, аккуратный вид участка приковывал к себе внимание, минималистичный стиль двора заставлял взгляд цепляться за каждую деталь в попытках рассмотреть все. Здесь с таким же успехом могла жить обеспеченная семья, в которой мать работает, предположим, адвокатом, отец уже построил карьеру хирурга, а дети учатся в престижной школе, отдавая почти все внимание оценкам, радуясь каждой возможности не чувствовать на себе давление системы обучения. В голове сама собой выстраивается лаконичная идиллия, в которой нет места обремененности бедностью. Хозяин дома спокойным шагом проходит по коридору, молча сворачивая в сторону гостиной, ведущей на кухню через широкую арку, зажигает по пути свет и наливает в белую кружку прохладной воды. Коньяк все еще дает о себе знать, оставаясь неприятным привкусом во рту, расслабленностью мыслей, чей стопорящий рычаг время от времени заедает — позволяет то, что трезвый ум никогда бы не позволил совершить —, и затуманенностью взгляда. Девушка осматривается, изучая обстановку вокруг, как питомец, которого только-только приютила новая семья. Главное, чтобы не начала метить углы. Чимину это ни к чему. — В коридоре есть дверь в туалет. — Мы будем спать вместе? — игнорирует информацию, и, хоть и упорно старается как голосом, так и интонацией показать, что ей абсолютно претит эта идея, в глазах снова мелькают блики надежды, которые то ли парень нарочно разжигает каждый раз, то ли сама Эмилия поджигает ярким пламенем в призме радужки. Пак громко выдыхает через нос в некой имитации смеха. Блондина правда забавит этот вопрос, забавит натянутая маска, которая все время норовит треснуть. Стоит просто немного потянуть за ниточки, и весь образ скромности и дани традициям рухнет. — Я могу постелить тебе на диване, — делает паузу только для того, чтобы отпить воды, затем вытягивая руку в сторону предмета мебели и слегка качнув головой. — Он раскладывается. Гостья стискивает зубы, и, кажется, еще немного, и они заскрипят, стирая эмаль, а искорки в её глазах снова гаснут. Почему девушку вообще так сильно волнует этот заносчивый и нестерпимый… хотелось бы сказать «мудак», но язык так и не поворачивается, даже если озвучивать этого она не будет. Вместо этого Лин раскрывает рот, изогнув брови и опершись спиной на стену, символически разграничивающую прихожую и гостиную, набирая в легкие немного воздуха, и на выдохе произносит: — Я боюсь спать одна в незнакомом доме, — очередная попытка. — А спать в одной кровати с парнем, с которым ты не в отношениях, ты не боишься? — парирует, снова отпивая кружки и пряча за ее круглой стенкой свою усмешку. Ответить на это нечего. Девушка молчит, скрестив руки на груди и закатывая глаза. Чимин нарочно выдерживает молчание, продолжает играть в некое подобие соревнования, о котором, наверно, кроме него самого никто не догадывается. Ставит пустой сосуд на кухонную тумбу, вскидывает брови, и спокойным тоном продолжает разговор: — Ладно. Схожу за всем необходимым. Уходит на второй этаж, оставляя гостью в одиночестве, в молчании окружающих стен и мебели. От этой тишины и от слов хозяина дома становится неуютно, мысли заполоняют подозрения и разрастающаяся тревога. Эмилия искренне начинает жалеть, что вообще оказалась здесь. Кто знает этих неразговорчивых музыкантов, на губах которых всегда играет насмешливая улыбка, чья речь всегда ровная и отточенная, и чьи глаза никогда не выражают ничего, кроме полного безразличия? Блондин стоит у шкафа в той комнате, двери в которую еще никто, кроме него самого, еще не имел возможности даже приоткрыть. Не включает свет, оставляя все вокруг в потемках, которые нарушают только свет с первого этажа и лампочки гаража, в сторону которого выходят окна. Светильники еле-еле касаются подоконника, но почему-то пианисту кажется, что это все равно помогает ориентироваться в темноте. Достает с одной из полок покрывало и пододеяльник, с другой стаскивает подушку и наволочку к ней. Недолго думает, уставившись в затягивающую темноту внутри шкафа, затем закрывая его. По пути заходит в свою спальню и забирает одну из подушек с собой. Пока спускается по лестнице, замечает, что Лин сидит на диване, точнее, почти на самом его краю, держа спину прямо, не удосуживаясь придвинутся ближе к спинке и облокотиться на неё, чтобы дать мышцам расслабиться и принять более удобное положение. Хотя, возможно, и так вполне комфортно. Эм нервно оборачивается на тихий звук шагов, на приближающийся к ней силуэт, смотря на молодого человека, который, когда подходит ближе, скидывает все, что нес в руках, неподалеку от посетительницы. — Встань. Дама слушается, можно сказать, беспрекословно. Исполнитель классической музыки нагибается, чтобы раздвинуть диван, а после поворачивается к девушке, выпрямляясь и мягко улыбаясь. Только улыбка эта скорее издевательски игривая, оценивающая степень чужого послушания. — Постелешь? — слегка обнажает ряд верхних зубов, ставя руку на талию. Спутница этой ночи кивает, даже если остается недовольной подобным отношением, а Пак снова уходит на второй этаж. Эмилия убеждена в том, что приютивший её парень отправился спать, и потому, устроив себе место для ночлега, усаживается ближе к подлокотнику, ставя на него руку и упираясь подбородком в ладонь, листает ленту социальных сетей, отрешенным взглядом бегло просматривая публикации. Ощущения… странные. Во-первых, она в его доме. Во-вторых, она не ожидала подобного холодного приема, несмотря на то что была осведомлена, у кого именно собирается сегодня остаться. Вскидывает глаза, когда опять слышит шаги со стороны лестницы. Чимин бросает короткий взгляд в сторону блондинки и, будто не замечая её присутствия, молча проходит вглубь комнаты, устраиваясь на диване ближе к стене. Заводит руки за голову, уставившись в потолок. Его беспечность выбивает из колеи, и гостья непонимающе смотрит на хозяина дома. В воздухе повисает молчание, которое, однако, вскоре прерывается мужским голосом: — Спать еще не хочешь? — спрашивает, но от этого вопроса не веет ни теплотой, ни бережностью, пускай притворной. Ничем подобным даже не пахнет. Не отвечает, блокируя смартфон и все так же послушно укладываясь рядом. Загадочным образом подчиняет своей воле, заставляя делать то, что он захочет. Гипноз, в том или ином роде. Знакомая лежит далеко, повернувшись на бок и не имея сил оторвать глаз от пианиста. Для неё, кажется, было закрыто всё: от личности до мотивов поведения. Не может понять его, как бы ни старалась. Не может или просто-напросто не желает принимать правду, которая находится на поверхности. Нежелание это закрывает от внимания тот факт, что всё она прекрасно понимает. Понимает, почему он так себя ведет, почему она не чувствует от него ничего. Только заталкивает это понимание куда подальше, отправляя к чертовой матери. Потому что ей это неудобно. Невыгодно, если можно так выразиться. Веки Пака закрыты, но это нисколько не мешает ему ощущать, как за ним наблюдают. И это не необоснованная паранойя, а самый обыкновенный факт. Эмилию раздирает изнутри противоречие, в котором она мечется, как животное, загнанное в клетку. Ей хотелось быть с ним настолько же нестерпимо, насколько сильно хотелось сбежать от него, избавить себя от непривычных разногласий в голове. Потому что этот человек ловко водил ее за нос, принимая правила манипулятивной игры, и этим самым привязывал к себе, приманивал на живца, постепенно высасывая все жизненные соки, но вот её методы в этом состязании на него так не работали. И это действовало на нервы, заставляло быть более отчаянной, пытаться пробить невидимую броню, лишь бы увидеть, что именно такой человек, как он, сдается под натиском женских чар. Девушка придвигается ближе, упираясь носом в чужое плечо рядом с выпирающим акромионом, кладет ладонь на сгиб в локте, сначала скользя кончиками пальцев по мышцам, вдыхает запах кожи. Мягкий, сладковатый, с вплетениями почти выветрившихся духов с цветочными нотами. Выводит ногтями узоры на той части руки, что не скрыта под рукавом футболки. Сердце, не поддающееся никакому здравому смыслу, начинает биться чаще, нарушая всю работу организма. Лин пытается дышать ровно, хотя легкие её будто сжало каменной хваткой, заставляя жадно и часто втягивать носом воздух. К черту все условности, к черту неписанные общепринятые правила. Ей хотелось быть ближе, и это желание не мог преодолеть сидящий внутри страх последствий. Эм теснее прижимается к парню, утыкается носом в шею, обжигая ту дыханием, осторожно касается губами, чувствуя, как табун мелких, еле уловимых мурашек расползается по чувствительному месту. Плавно перемещает ладонь на мужскую грудь, слабо впиваясь ногтями в ложбинку. — Тебе настолько нравится играть с собой? — голос раздается в обволакивающей разум тишине, заставляя застыть. На секунду блондинка цепенеет от сковавшего страха перед собственными необдуманными действиями, перед тем, чем это все может обернуться. Рациональность на миг берет верх над чувствами, отрезвляя. Всего на миг. — Тебе ведь тоже, — парирует, переводя стрелки, но, кажется, и эта попытка не упасть в грязь лицом выглядит жалкой. Возможно, виной этому чуть дрожащий голос и отблески разгорающегося вожделения в омуте карих женских глаз. Чимин улыбается, отводя взгляд от чужого силуэта. Его главное преимущество и отличие в этой войне в том, что по отношению к гостье у него нет никаких условностей. Нет ничего, кроме признания факта её привлекательности и сексуальности. В ней есть то, что разжигает в молодых и не очень людях страсть или мимолетную похоть, этого у неё не отнять. Музыкант меняет положение, нависая над Лин, уперевшись руками в подушку, лежащую под её головой, устанавливает зрительный контакт, словно заглядывает в душу и отрезает все пути к отступлению. Он дурманит, отталкивает, заставляет желать и перестать быть собой, вызывает такое некомфортное и пугающее чувство уязвимости. Поэтому её так сильно к нему влечет. Поэтому она готова сорвать с себя ту маску, которую носит, снять оковы общественных догм, освободившись от всего, что могло бы остановить от апокалипсиса, развернувшегося под ребрами. Эмилия не выдерживает этого натиска, тянется к пухлым губам, касаясь их своими и заставляя рот чуть приоткрыться. Накрывает нижнюю, борется с всполохнувшимся под грудью возбуждением, действуя осторожно и нежно. Невинно и вместе с тем раскованно. Обхватывает руками шею, притягиваясь ближе и углубляя поцелуй, на что молодой человек отвечает охотно, проходится по верхнему ряду зубов языком, запуская его глубже. Раздвигает коленом худые бедра, чему женское тело совсем не противится. Короткая юбка поднимается, образовывая складки, позволяет упереться в ткань нижнего белья. Низ живота тянет, к половым губам приливает кровь, и нежная кожа обжигается от прикосновения. Пак ласково сжимает в ладони грудь, давит на плотный бюстгальтер, и девушка плавно извивается от этих действий, мысли пустеют, призывая сосредоточиться на ощущениях. Юноша скользит пальцами к хрупкой шее, обхватывает её, надавливая подушечками и поглаживая. Ведет дорожку влажных поцелуев ниже губ, спускаясь к сонной артерии и прикусывая кожу рядом с ней, чувствуя пульсацию, втягивает, оставляя слабое покраснение и тут же проходится по нему языком, от чего Эм издает тихий, сдержанный стон через сомкнутые губы. Она зарывается пятерней в сожженные осветлителем короткие волосы на затылке и изгибается в пояснице, когда теплые интимные касания ощущаются на ключицах. Пианист одной рукой поднимает край юбки еще выше, почти оголяя ягодицы, мягко касается промежности и от неё проводит средним и указательным выше, слегка надавливая на клитор через нижнее белье. Блондинка громко выдыхает через нос, сжимая чужое предплечье. Боится? Нет. Жаждет. Позволяет расстегнуть широкий ремень одежды, стянуть её с себя, как что-то лишнее, приподнимается на локтях, на время принимая сидячее положение и снимает облегающий топ, открывая взгляду вид на лиф без лямок и изгибы изящной талии. Целует молодого человека, жадно, страстно, кусает нижнюю губу и запускает язык в рот, не стесняясь. Чувствует, что ей это дозволено. Действия Чимина отточенные, он круговыми движениями давит на самую чувствительную точку, раздвигает пальцы и скользит ими по большим половым губам, затем смыкая их и возвращая на прежнее место, и жертва нехитрых махинаций готова отдаться ему полностью, тает от прикосновений. Музыкант стягивает последнюю мешающую деталь по длинным ногам, пока Эм ловко размыкает объятия крючка на застежке бюстгальтера. Дыхание сбивается окончательно, когда тонкие пальцы проникают внутрь, перед этим мягко поглаживая внешние стенки влагалища, набирая немного вытекшей смазки. Сгибает фаланги, двигает ими, то оказываясь глубже, то почти вытаскивая полностью, заставляет девушку вцепиться в руку сильнее, добиваясь тихого стона из приоткрытого рта. Ей нужно было совсем немного, чтобы так сильно намокнуть, и от осознания собственного влияния на её тело, пианист не сдерживает ухмылку. Одежда оказывается на полу, позволяя обоим рассмотреть друг друга. Эмилия вгрызается взглядом в рельеф кубиков пресса, оттененный теплым приглушенным светом ламп, в темную тонкую дорожку, ведущую от пупка к паху. — У меня нет презервативов, — спокойно констатирует, отстраняясь и вставая на колени на поверхность дивана. — Возьми в сумке. Ко всему готовая. Блондин тянется к женской сумочке, стоящей неподалеку, рядом с предварительно отодвинутым кофейным столиком, шарит по кармашкам в поисках нужной упаковки квадратной формы и, найдя, вытаскивает классический Durex. Да, не самый лучший выбор, однако… но это всяко лучше, чем незащищенный половой контакт. Зубами открывает спаянную гибкую пленку, доставая из нее латексный кружочек, смазанный лубрикантом. Натягивает его на член, и приближается к посетительнице своих апартаментов, касается пухлыми губами чужих, оттягивая верхнюю, спускается к груди, целуя нежную кожу у соска, но не касаясь его, не дает желанию потухнуть. Утыкается головкой во вход во влагалище, снова нависая над абсолютно беззащитной перед ним Эм, оставляет красные отметины на женской шее, тянет кожу, пробуждая табун мурашек, пробегающий от спинного мозга к пояснице. Плавно входит, заставляя вцепиться в плечи, впиться ногтями в лопатки и прижаться ближе, выбивая короткий стон, больше похожий на писк, и тут же начинает двигаться быстрее, набирая темп. Ведет бедрами, входя до основания и останавливаясь ненадолго, позволяя внутренним стенкам полностью обхватить член и почувствовать размер, привыкнуть к нему. Громкие стоны разрывают опустошающую тишину комнаты, Чимин почти срывается на подобие рычания, сжимая в руках бедра, когда кончает, упирается руками по обе стороны от Лин, которая подушечками пальцев гладит его живот, давая им скатываться в неглубокие ложбинки пресса, волосы спадают на глаза, закрывая их от девушки. Пак после недолгой паузы вытаскивает обмякший половой орган из влагалища, и пытается вернуть дыхание и сердцебиение в норму. Грудь гостьи часто вздымается от попыток легких вобрать как можно больше воздуха, на виски падает тяжесть подскочившего давления, тело обволакивает слабость. Это был единственный раз, когда пианист позволил ей так долго себя касаться, вдыхать аромат цветочных духов, быть настолько близко. Это был единственный раз, когда он позволил ей себя почувствовать. Пак одевается, предварительно избавившись от наполненного презерватива, садится на край дивана, держа смартфон перед собой и давая босым стопам касаться пола. Эмилия укутывается в одеяло, закрывая тело от осуждающего взгляда стен, чувствует, как упирается ногой в молодого человека, который, кажется, снова потерял к ней хоть какой-либо интерес. Алкоголь давно выветрился из организма, забирая с собой раскрепощенность. В голове пусто, но под грудной клеткой разворачивается самый настоящий метеоритный дождь, и огромные осколки космических тел, вспарывая органы, остаются тяжестью упавшего неожиданно груза. Чимину было до этого все равно, будет ли знакомая спать рядом или просто находиться в доме, но сейчас он ясно осознавал, что ему просто-напросто не хочется её видеть. Сложно сказать, чем именно это ощущение было вызвано. Отношение к этой особе не поменялось, не стало хуже, но и лучше тоже. Все такая же константа безразличия. Но от одной мысли, что в данный момент она лежит обнаженная на диване, становилось невыносимо тошно. Он не мог позволить одиночеству проникнуть в подкорку, но, как бы он ни старался, несмотря на компанию, он все еще чувствовал, что он один. Потому что эта компания никак не скрашивала существование, простого нахождения рядом было недостаточно, даже разговоров было недостаточно. Блондин не хотел каждой клеткой тела осязать хищные взоры стен, окон, его снова и снова одолевал страх, что мир снов — грязный, темный, скользкий и обволакивающий — пробьется через невидимую грань и засосет тело парня в матрас, после чего тот бесследно исчезнет. Но ради чего? Просто так вышло, так получилось? Бред собачий. Эм поглаживает пальцами ноги чужую спину, пытаясь привлечь внимание, но парень, не смотря на неё, говорит сухое, режущее слух: — Не трогай меня, — в гостиной повисает напрягающая, ранящая своим безмолвием, пауза, после которой следует еще более обескураживающий и выбивающий из-под ног всякую опору приказ. — Уходи. — Что? — Я думаю, тебе пора, — интонация смягчается, но это не делает ситуацию лучше. — Ты серьезно? — Ты живешь одна, твоя ссора с родителями погоды не сделает, — констатирует факт, безучастно уставившись в экран смартфона и впиваясь взглядом в диалог с учеником, который так и не зашел в сеть. Раздражение ощутимо режет ребра, но самообладание не дает чувству вырваться наружу. — Блять, нет, ты реально серьезно? — возмущается, почти срываясь на крик, топит подступающую к глотке боль в коктейле гнева и негодования. — Просто трахнул, а теперь гонишь из своего дома?! Мог бы просто снять шлюху на ночь! Мог, но разве это было столь уж необходимо? Лин встает с места, резкими движениями хватая разбросанную по полу одежду, быстро натягивает её на себя, забирает лежащий на подлокотнике гаджет, поднимает сумочку, и удаляется в направлении прихожей. Громкий хлопок входной двери. Стоит ей оказаться на улице, как в горле тут же встает ком, а глаза закрывает пелена слез. В голове всего два вопроса. Первый: «За что?» Второй, более экспрессивный и эмоциональный, но оттого на него не проще ответить: «Какого, блять, черта?» От них постепенно выстраивается древо из более конкретных волнений, пускает корни в извилины, заполняя все мысли. Кажется, еще немного, и блондинка задохнется от непринятия, от обжигающей боли; утонет во всем этом дерьме, виной которого не мог быть никто иной, кроме Пак Чимина. Музыкант остается в прежнем положении, чуть вздрогнув от громкого удара, несмотря на то что был к нему готов. Пусто. Во всех смыслах пусто, и эта пустота медленно сжирала юношу изнутри. Последнее сообщение, отправленное Чонгуку, так и остается без ответа. «Напиши, как будешь дома» Он не хотел оставаться один, но происходящее оказалось даже хуже, чем одиночество.

***

Вагон пошатывается из стороны в сторону, и от этого, по инерции, пассажиры качаются тоже, кажется, совсем не обращая на подобное внимания, продолжая заниматься своими делами. Солнце буквально недавно, около получаса назад, поднялось над горизонтом, заставив источники света внутри поезда отключиться. Мимо проплывают пейзажи. Холмы, усеянные деревьями так, что не видно ни одной свободной от них полянки, над которыми пролетают стаи птиц; деревушки с проселочными пыльными дорогами, старыми уютными избушками, из которых наверняка доносится аромат свежей еды, а на задних дворах мирно копошится домашняя живность и высажены огородные грядки; города, как большие, так и не очень, но жизнь в которых кипит и идет своим быстрым, суетливым чередом. Чонгук всего этого не замечает, смотрит видео со смартфона, подключив к нему наушники. Иногда на губах мелькает сдержанная улыбка, которая почти сразу же исчезает. Смех парень давит, стоит первому подступить к горлу, прикрывая рот ладонью. Дедушка, сидящий напротив, читает газету, время от времени переворачивая страницы бумаги, испещренной мелким текстом. Рядом с пожилым мужчиной в узких очках устроилась женщина, держащая на руках маленькую девочку в нежно-желтом платьице в мелкий белый горошек и с оранжевой панамкой с бантиком на голове. Дочка уснула в руках матери, которые бережно обхватывали и убаюкивали, и женщина, почувствовав спокойствие, задремала тоже. Чону тоже хотелось бы провалиться в сон, потому что даже если он привык вставать чуть ли не с первыми лучами солнца, настолько раннее пробуждение не было частью его рутины. Молодой человек вышел из дома, когда Сеул все еще был окутан полотном сумерек с редкими тусклыми звездами на нем, а ветер игриво путал пряди темных волос, чуть касаясь лица и ушей. На душе не скребли кошки только тогда, когда молодой человек был чем-то занят, поэтому брюнет отчаянно искал, чем можно себя отвлечь. Будь то музыка, видео, попытки решить судоку в приложении или листание новостной ленты, когда связь оказывалась более-менее стабильной. На остановках в населенных пунктах, например. В стремлении найти, чем можно забить голову, поездка продолжительностью в пять с половиной часов прошла практически незаметно. Чонгук выходит из поезда, тут же вдохнув влажный воздух. Влияние недавно прошедшего дождя или близости моря? Вопрос спорный, больше подходящий для тех людей, которые в этом разбирались, и в их число обычный работник супермаркета в столице не входил. Но очень скоро становится очевидным, что погода все-таки была не самой благоприятной. Мокрый асфальт, кое-где виднеющиеся мелкие лужицы и люди, несущие зонты в руках, потому что сложить их им было некуда. Парень дает себе возможность лицезреть все это, добираясь до старенького мотеля, в котором останавливался каждый раз, пешком. Дорога занимает примерно час, и начинающий пианист впервые за большой промежуток времени так искренне радуется прогулке. Одна из главных причин — то, что не нужно тысячу лет (или около того) подниматься в гору, от скуки высчитывая лесенки. По пути встречаются высотные здания, современные, отстроенные и введенные в эксплуатацию совсем недавно, многоэтажные жилые дома, длинные, тянущиеся к небу, со множеством парадных дверей, ряды более старых построек, высота которых не превышала двух-трех этажей, вдоль которых тянулась бесконечная вереница всевозможных вывесок. Продуктовые магазины, кафе, салоны красоты, агентства по недвижимости, магазины одежды. Почти всех их Чон помнил чуть ли не наизусть, хоть и никогда в них не заходил. На спине покоится рюкзак, в который брюнет скинул все самое необходимое на время пребывания в Пусане: наушники, зарядка, зубная щетка, ключи от квартиры и небольшая упаковка сухих салфеток. Немногочисленная еда, хранящаяся в большом кармане, закончилась еще на половине пути до города. Молодой человек, больше похожий на туриста, заказывает омук с бульоном в небольшой кафешке, что расположилась в относительной близости от мотеля. Внутри, как и снаружи, все выглядит не очень, особенно, наверное, для избалованных посетителей: выцветшая вывеска с названием и пошарпанные стены; небольшие деревянные столики квадратной формы с острыми углами и с заметными следами использования на поверхности — кто-то не шибко умный пытался выцарапать какие-то слова, и не самые удобные стулья, приставленные к ним; несколько картин с цветами и животными, фотографии давних времен, на которых, судя по всему, хозяйка заведения в самом начале своего пути; в самой дальней от входа части помещения узкая дверь, ведущая на склад или в подобную комнату; тусклый желтый свет немногочисленных лампочек. Да, возможно, это не то место, в котором можно поглазеть на улицу через панорамные окна, заказать авторский кофе и насладиться современной обстановкой, но здесь была своя атмосфера, свой шарм и уют, которые грел совсем не температурой блюда или напитка, и готовили тут, можно сказать, с душой. Посетитель благодарит женщину, стоящую за плитой и вытирающую её тряпочкой, улыбается радушно, от чего получает такую же улыбку в ответ, и выходит из еле слышно скрипящей двери, направляясь в магазинчик неподалеку. Такой же маленький по площади, как и кафе; в котором полки с продуктами выстраиваются в подобие лабиринта, освещенного холодным светом продолговатых ламп на потолке. Набирает горстку разных закусок и снеков в руки, стараясь как можно аккуратнее вывалить их на кассе, и, расплатившись и засунув всю еду в сумку, снова попадает на свежий воздух, наслаждаясь легкой прохладой и полотном полупрозрачного серого неба. В мотеле Чонгук снял одноместную комнату, маленькую, в которой нет ничего лишнего, ничего, за что мог бы зацепиться восхищенный взгляд. Чуть грязноватого оттенка бледные мятные стены, отломанный прямо у двери плинтус, узкая кровать, рассчитанная на одного человека, стоящая у пластикового окна, на подоконнике которого кое-где виднелся тонкий слой пыли и пара дохлых мушек, письменный стол с каплями засохших черных пятен с ящичками, встроенными в него, да крючок, на который можно было повесить верхнюю одежду. Хлипкая дверь в совмещенный санузел, где с долгой задержкой включается иногда мигающая лампочка с давящим на глаза желтым светом, раковина, унитаз и душевая кабина с местами поржавевшей лейкой. Ничего лишнего, ничего экстраординарного. Брюнет совсем не замечает хода времени и, когда смотрит на экран смартфона, обнаруживает, что уже перевалило за полдень. Глаза въедаются в застрявшее в центре уведомлений сообщение, и под кожей живота начинает неприятно и навязчиво щекотать, сердце на секунду сжимается, изнывая под грудной клеткой, и это чувство растекается ближе к солнечному сплетению. Чон не хотел оставлять репетитора в ожидании, так резко пропадать со всех радаров; не хотел этого гнетущего безмолвия, избегания, но это нежелание ему не нравилось. Какая-то часть ученика кричала в мольбах ответить, дать знать, что все на самом-то деле в порядке, а другая, чей крик был более истошным, умоляла оставить все так, как есть. Парень успешно сбегал от стремления начать или продолжить диалог, но вся правда была в том, что от себя ты убежать никогда по-настоящему так и не сможешь. Его пугало тягучее ощущение, что привязанность медленно овладевала, заполоняя пробелы в незаконченном паззле души, давила независимость. Он явственно чувствовал, что привыкание к Чимину набирало обороты. Чувствовал, но отрицал всеми силами. Не мог допустить, чтобы его настроение зависело от присутствия кого-либо в его жизни, чтобы мир казался ему интересным только когда кто-то определенный был рядом. Чонгук боялся. Боялся увидеть в Паке человека более родного, чем обычный репетитор, пускай и известный, разглядеть в его образе друга, близкого человека, того, с кем комфортно. Комфортно настолько, что не хотелось разрывать контакт в любом смысле этого слова. Предпринимает отчаянные попытки постоянно напоминать себе о том, что ничего их двоих, кроме уроков, связывать не должно и не может, и что обязанность ответить, которую он чувствовал перед собой в первую очередь — мнимая. Нужно держать дистанцию, сохранять субординацию и не впутываться в личностные отношения. Потому что в этом не было никакого смысла. Не имели значения недолгие разговоры, не касающиеся навыков игры на музыкальном инструменте, немногие моменты совместного времяпрепровождения. Ничто из этого не несло в себе никакой подоплеки — всего-навсего череда совпадений, мимолетные явления. Убеждение в том, что после «курса обучения» их связи оборвутся, как тонкая нить, намотанная и натянутая до упора меж двух пальцев, сталкивается с упорным «я не хочу», и это настораживало больше всего. Чонгук не любил конец мая. Он ощущался холодом и горечью, лицемерил в своих теплых лучах солнца и сладких ароматах ожившей природы. Обманывал окружающих, увлекая в занимательную игру чувством легкости, но Чона ему провести не удалось. Брюнет видел его истинное лицо, и месяц весны прекрасно это понимал, желая уничтожить проблему. Кладбище огорожено от дороги невысоким черным забором из кованого металла, со всех оставшихся трех сторон ограниченное пролеском. Почти у самой арки, закругленной, с узорами, напоминающими вьющуюся виноградную лозу, стояло одноэтажное здание с небольшим окошком и узкой дверью. Молодой человек в черной куртке проходит мимо него, шагая между рядами могил, на надгробии каждой из которых можно прочитать имена, даты рождения и смерти — своего рода небольшая сводка информации.

Ким Нагюн, 1965-2010

Юн Минги, 1999-2015

Ли Сонхо, 1954-2017

Столько людей, судеб, ушедших жизней, горя близких и их же боли. Эгоизм — свойственная каждому человеку черта, и никто из нас не может от неё избавиться, да и толку от этого не было бы никакого. «Я не хочу умирать» и «Не оставляй меня» — две стороны одной монеты. Но что ни делай, тебя все равно рано или поздно ждет именно такой исход. Так в чем смысл? Есть ли он вообще? Мрачные мысли украдкой окутывают разум, когда парень разглядывает одно надгробие за другим, вчитывается в имена, тихо пробирается через эту молчаливую, статичную толпу. Знает наизусть: от забора пять, от арки двадцать одна. Не отрывает взгляда от двух гранитов, высеченных стандартной формой, что стоят рядом друг с другом за ограждением в высоту примерно до середины голени. Светлые камни с вытисненными на них буквами и числами. Парень подходит ближе, присаживаясь на корточки, и на губах растягивается еле осязаемая мягкая улыбка с привкусом горечи. Ансамбль из ирисов и калл ставит в вазу с узким горлышком, предварительно налив туда воды и выкинув засохшие цветы. За могилами следили, но цветы имеют свойство засыхать. Брат хорошо постарался. Убирает несколько лежащих на земле листьев, упавших с деревьев, складывая их в небольшой пакетик. Выкинет по пути обратно. Подушечки пальцев касаются холодной поверхности горной породы, когда Чонгук вглядывается в знакомые до боли имена. Сердце больше не сжимается, не разрывает плоть на мелкие кусочки, но тоска все так же ноет, сосет где-то под ложечкой. — Как вы тут без меня? — полушепотом. Сидит, уложив голени под бедра и не особо задумываясь над тем, что земля оставит следы на штанах. По-прежнему улыбается, пряча тягучую боль и сожаление утраты, вливающиеся в подкорку сознания. — Надеюсь, что у вас там все хорошо. Чонгук не любил конец мая. Воспоминания, как незваные гости, подкрадываются к нему, на время уводя в свой траурный вальс. Это был самый обычный школьный день. Мальчишка с черными волосами, постриженными «под горшок», пытается разобраться в теме по математике, потому что через несколько минут прозвенит звонок, и начнется контрольная, а он чувствовал, что вообще к ней не готов. Совсем не готов. Отовсюду слышны разговоры, детский смех, бесконечные шаги и топот, раздающийся по коридорам, но ученик их не замечает, сосредотачиваясь на конспекте одноклассника и тексте учебника. Через буквально полтора месяца долгожданные каникулы. Свобода, отдых. Прогулки с друзьями до тех пор, пока солнце не начнет клониться к закату, прослушивание музыки через плеер, дающее возможность поделиться сокровенными находками или всем полюбившейся классикой жанра, попытки научиться у старших кататься на скейтборде. Время, которое можно потратить на себя, не задумываясь об оценках и расписании. Чонгук, как и все, в предвкушении. Его подзадоривает мысль, что, когда он сдаст контрольную хорошо (а он сдаст, он уверен, нужно только разобраться в материале и запомнить алгоритмы решения формул), он расскажет об этом родителям, и те, как это обычно бывало, гордо улыбнутся. Мать потреплет его по волосам, взъерошивая их на макушке, чмокнет в щеку, а отец даст пять, снова похваставшись, что он на одной волне с молодежью. И сын обязательно не сдержит смех, растянув широкую улыбку, обнажающую зубы, и сморщив нос. А потом они все вместе сядут ужинать, Чон младший будет за обе щеки уплетать то, что с такой заботой приготовила мама, иногда мычать от удовольствия, запрокидывая голову и зажмуривая глаза, положив свободную от палочек руку на живот. Женщина будет смеяться, махая рукой в его сторону, как всегда, смущаясь и говоря, что из него слишком плохой актер, а отец начнет делать так же, только в большей степени экспрессии, подыгрывая сыну и вводя жену в еще большую краску. Чонгук знал, что так будет, потому что иначе не могло быть. До звонка остается буквально две-три минуты, сосед по парте садится на свое место, сразу же разворачиваясь к однокласснику всем корпусом. Зевает, на губах красуется ленивая улыбка, едва ехидная, едва дружелюбная. Они не были близкими друзьями или кем-то в этом роде, но в стенах школы общались хорошо. — Ну как? Понял хоть что-нибудь? — Вроде, да. Но твой почерк — новый способ для пыток. Знакомый закатывает глаза, забирая свою тетрадку, как бы всем своим видом говоря: «Не нравится, справляйся сам». И мальчишка, чьи слова так задели, тихо смеется, грызя кончик шариковой ручки. Класс стремительно наполняется учениками, но учителя пока так и нет. И, когда он придет, начнется самый настоящий общий мозговой штурм, когда у каждого из присутствующих кипит голова от всех мыслительных процессов, что происходят в стенках черепной коробки. Учебный день заканчивается, и Чон выбегает из главных дверей вместе с толпой других школьников, обеими руками сжимает лямки рюкзака за спиной. Ветра нет, что несказанно радует, напоминая о скорых каникулах и летней жаре, хоть её мальчик и не особо любил, солнце ласково греет кожу, и Чонгук на мгновение поднимает к нему голову, чтобы лучи коснулись лица, подарили и ему свое тепло, такие нежные касания. Когда ученик оказывается дома, то слегка удивляется тому, что родителей до сих пор нет. Может быть, по пути из деревни, они решили заехать в магазин? Если это так, то наверняка они застряли там надолго. Мама, вероятно, ходит по всему помещению, разглядывает каждую полку, находя что-то миленькое или забавное, и её глаза сверкают от неподдельного детского восторга, когда она показывает на товары, привлекшие её внимание, пальцем и подзывает мужа, а тот совсем не противится, но упорно делает вид, что очень устал и вообще взрослым людям чуждо заниматься такими глупостями, хотя уголки его губ невольно поднимаются, а через пару минут он сам проделывает то же самое, и женщина, смеясь, обнимает его предплечье, прижимаясь ближе. И эту картину было совсем не трудно представить, даже при учете того, что семейная пара могла вымотаться дорогой из Камчхона, куда они уезжали всего на пару дней, чтобы повидаться с друзьями, домой. Солнечный диск почти скрывается за линией горизонта, когда сын заканчивает выполнение домашней работы, но родителей так до сих пор и нет, что вызывает волну беспокойства под хрупкими детскими ребрами. Звонит и матери, и отцу, но никто из них не берет трубку. Скрежещущая тревога, перемешанная с волнением, закрадывается в тело, и сердечный ритм дает сбой, когда после гудков вместо долгожданного родного голоса следует роботизированный автоответчик, чья ровная речь режет лучше любого ножа. Чонгук не находит себе места, каждые несколько минут выглядывает из окна в надежде увидеть знакомую машину, снова и снова пытается дозвониться, и каждый раз слышит одно и то же. Монотонные гудки, и затем записанное заранее уведомление о том, что абонент не отвечает. Мальчишка, лет пятнадцати отроду, стоит на границе того, чтобы сорваться и ринуться на улицу в поисках родителей. Если потребуется, он добежит до деревни, преодолеет весь путь на своих двух, истопчет ноги в кровь. Ригнтон раздирает давящую на виски тишину комнаты, и парень тут же бросается к мобильному. Бабушка. По венам разливается неосознанная злость. Очень невовремя, учитывая, что нервы подростка на пределе. Принимает входящий вызов, стараясь сохранять как можно более спокойный тон: — Алло? В ответ напрягающее молчание. — Алло-о? — повторяет, теперь уже не скрывая свое нетерпение. — Чонгук? — произнесенное режет слух. Бабушка никогда не звала его так. «Гуки», «сладкий» — вот то, к чему он привык. Внук молчит, но дает понять, что со связью все хорошо, прокашливаясь. — Твои родители… — заминается, её голос начинает дрожать, и Чон слышит тихий всхлип, который бабушка так отчаянно пыталась подавлять. В районе сердца колет, врезаясь острой иглой в один из желудочков. Орган то ли вот-вот выпрыгнет из груди, то ли уйдет в пятки от беснующегося внутри коктейля из тревоги и страха, обрушится тяжелым камнем, разорвав сосуды. — Они попали в аварию, — произносит пожилая женщина на рваном выдохе. Подросток застывает на месте. Пальцы ног будто приколочены к полу, не давая сдвинуться с места. Мысли, такие пустые, мечутся от одной стенки черепа к другой, рикошетят, сталкиваются друг с другом. В голове крутятся самые худшие варианты развития событий, но их мальчик будто бы и не замечает, цепляется за неугасающую надежду на то, что это всего лишь недоразумение, что родители отделались парой ссадин, что с ними все хорошо. Чонгука сжирает изнутри страх, от которого по телу разносится ноющая щекотка, заставляя конечности ослабеть, дрожать, как лист на ветви дерева от слабого ветра. В горле встает огромный ком, не позволяющий выдавить ни единого слова. Ребенок громко сглатывает, проталкивая мешающую эфемерную субстанцию, и из тех сил, что в нем еще остались, спрашивает, бегая взглядом по всей мебели, что его окружает: — Что с ними? Глупый вопрос, но над его постановкой брюнет не задумывается. Да и не было бы это хоть сколько-нибудь к месту. Бабушка теряет контроль над собой, над своими эмоциями, которые переполняли её и которые она так отчаянно пыталась спрятать, чтобы хотя бы попытаться уберечь родственника от переживаний. Но разве эта попытка имела смысл? Школьник слышит, как пожилая женщина громко глотает ртом воздух, захлебывается им, прикрывая рот ослабевшей, трясущейся рукой. Слушать это невыносимо. — Они погибли. Оба. Мысли, до этого вихрем проносившиеся в голове, стихают, отступают, и черепную коробку заполоняет белый шум, вымещает все остальное. Все чувства и эмоции. Выкорчевывает их с корнем, оставляя только внешнюю оболочку. Существовать, а не жить. Глаза юноши то устремляются в одну точку, то бегают из стороны в сторону в попытках найти, за что зацепиться, в чем найти опору. Чонгук чувствует, как пальцы его слабеют, и телефон соскальзывает по ладони, покрывшейся холодным потом, будто в утешающем жесте, и парень насильно заставляет себя сжать руку до побеления кожи на подушечках. Понимание до него так и не проходит — срабатывает защитный механизм. Он невольно отказывается верить, что услышал эти слова. Услышал, но слушал ли? Этого просто не может быть. Это сон, кошмар, который вот-вот закончится. — Что? — переспрашивает, и голос предательски дрожит, в горле опять встает ком. Слезы не бегут ручьем, их вообще нет, эмоции не бьют через край. Чон полностью абстрагируется от всего, что его окружает, от всего, что происходит. Закрывается, не давая ничему проникнуть в подкорку. — Их больше нет, — говорит бабушка, срывается на крик, когда она снова зажимает рот рукой, и внук слышит ее истошные рыдания. Так громко, так оглушающе громко, словно вопль её звучит не откуда-то извне, а прямо у внука в голове; словно она сейчас прямо перед ним, потому что в мыслях даже нет убрать трубку от уха, чтобы заглушить звуки. Потому что слишком больно, чтобы осознавать. Глушит желание задать тот же самый вопрос, возникшее скорее неосознанно — заевшая, поломанная пластинка. Он и сам теперь как роботизированный автоответчик. Хочет повторять одно и то же, пока ему не скажут, что это неправда. Глупый розыгрыш, галлюцинации, страшный сон. Все, что угодно, только не правда. Нащупывает свободной рукой диван позади себя, и в этот момент колени подкашиваются, будто вся мышечная сила покинула тело, заставляя упасть на мягкую поверхность. Опора под ногами, которую он чуть было не потерял, снова бережно поддерживает его, но не стремится вернуть связь с реальностью. Руки ощутимо трясутся, и мальчик видит, как сильно дрожат его пальцы, когда ложатся на бедро. Мобильный телефон падает рядом с Чонгуком, который опускает голову, со всей силы сжимая волосы прям у самых корней, но боли не чувствует, не обращает на жгучее ощущение у кожи никакого внимания. Резкой пульсацией под череп врезается осознание. Молодой человек содрогается, взгляд размывается от подступивших слез. Закрывает бессильными, дрожащими руками лицо, ощущая, как сжимается его сердце, и истерика стремительно накатывает на сознание. Обрушивается, как лавина. Тихо, резко. Так, что даже не успеваешь заметить, как ты оказываешься погребенным заживо. Слезы сами собой катятся по щекам, маленькие капли сливаются в большие, и, если бы не ладони, то они бы спадали с линии челюсти на одежду. Громкие всхлипы вместо безуспешных попыток вдохнуть воздух в легкие еле-еле заглушаются под кистями рук. Ощущение, что брюнет вот-вот задохнется, потеряв сознание, а когда очнется, то поймет, что всего этого не было. Внутри пусто, мыслей нет, но парень чувствует, как внутренние органы один за другим разрываются под тяжестью эмоций, как сокращающая диафрагма давит в нем все, раздирая плоть. Ученик, подтянув ноги к животу, поднимает голову к потолку, царапает ногтями нежную кожу лица, впиваясь ими в неё, и жалкий, приглушенный крик, больше похожий на протяжный стон, вырывается из приоткрытого рта. Голос хриплый, сорванный долгими рыданиями; соленая жидкость обжигает щеки, засыхая на них и стягивая. Из трубки доносится плач бабушки, который внук уже не слышит. Она старалась держаться до последнего, но эмоции её драгоценного Гуки добили её окончательно. Ослабшее тело содрогается от непрекращающихся рыданий, женщина сгибается пополам, сидя на кровати, и хватается рукой за сердце. Оно нескончаемо болит, ноет под грудью, надрывается от скорби утраты. Подросток чувствует, как и его сердце не перестает сжиматься, готовое с минуты на минуту разорваться, оставить после себя огромную рваную рану, полую дыру, а легкие отказываются получать необходимый телу кислород. Чонгук пытается дышать, но горлу будто перекрыли путь, грудь нервно вздымается от каждой попытки вдохнуть, и брюнету кажется, что еще немного, и он правда задохнется, только надеется теперь после этого не очнуться. Лицо начинает покалывать, голова кружится, стирая последние остатки здравого смысла в юной голове. В тот вечер родители так и не вернулись домой. — Мам, пап, — выпутывается из омута тяжелых воспоминаний, сначала смотря на гранитное надгробие с именем матери, потом переводя взгляд, все такой же полный нежности, на могилу отца, — у меня все хорошо. Пытается улыбаться без удушающей тоски, опускает голову, и челка спадает на глаза. Пускает тихий смешок, чувствуя, как к горлу подступает ком, а глаза опять наполняются слезами. Громко сглатывает, собираясь с мыслями. Возвращаться мыслями к тому дню сродни разбиться в сотый раз, так и не успев собрать себя по кусочкам. — Я все еще работаю в супермаркете. Наверное, будь вы сейчас здесь, вы бы ругались и говорили, что я достоин лучшего. Но у меня правда все хорошо. На последних словах голос парня дрожит, и он сжимает губы в тонкую полоску, кусая нижнюю, вскидывает глаза на небо, пытаясь затолкать назойливые слезы обратно. — Помните, я вам все уши протрещал, что хочу заниматься музыкой? Я начал. Мой учитель говорит, что у меня неплохо получается, и я стараюсь становиться лучше. Я не подведу ни его, — все попытки оставаться стойким обернулись крахом, и солоноватые капли снова обжигают щеки, а кожа вокруг глаз краснеет, — ни вас. Произносит сквозь плач, давя тихие всхлипы, желая, чтобы они не выбирались за границы его тела. Закрывает глаза тыльной стороной ладони, вытирая скатывающуюся от них жидкость, которая и не собирается останавливаться. Молча сидит еще какое-то время, пытаясь прийти в себя и успокоиться, почти не двигается. И со стороны понять, что у могил не статуя, можно только по тому, как содрогаются юношеские плечи, на которые слишком рано упал груз потери. Молодой человек шмыгает носом, растирая ладонями слезы по лицу, натягивает улыбку с нотками нежности, насмешливости, направленной в собственную сторону, и болью утраты. Он должен оставаться сильным. Столько лет прошло, но Чону все еще больно, его сердце все еще сжимается, когда он представляет их радостные лица, как он мог смотреть со стороны на их счастливую жизнь, на то, как на коже появляется все больше морщинок, и полая дыра в груди растет, когда в голову проникают предательские воспоминания о том беззаботном времени, когда мама ласково целовала сына в макушку, приходила в комнату перед сном, чтобы подоткнуть одеяло и пожелать спокойной ночи, а папа кидался, как ему самому казалось, молодежным сленгом, трепал по голове, водил сыновей на выходных пускать воздушного змея, если позволяла погода, и крепко-крепко обнимал, когда Чонгук задувал свечи на торте на каждый день рождения. Больно. Под ложечкой ноет от осознания такой вселенской несправедливости, от жгучей тоски по самым родным людям, чья жизнь оборвалась так внезапно. Чувствует себя полностью опустошенным, когда подходит к могиле бабушки и ставит в пустую вазу букет роз. Красных, почти алых, пышных. Таких, какие она всегда любила при жизни. Молодой человек улыбается так, будто встретился с пожилой женщиной, с её добрыми глазами, радушной улыбкой, а не с холодным могильным камнем. — Здравствуй. Ты, наверное, уже соскучилась? Прости никудышного внука, что приехал не в тот день. Я теперь занятой юноша, знаешь. У одного из гранитных надгробий раздается тихий смешок. Брюнет точно знает, будь бабушка сейчас жива, она бы обхватила его лицо слабыми старческими руками, чмокнула тонкими губами в лоб и радостно засмеялась, тут же уводя на кухню, где на столе уже были бы выставлены кружки с черным чаем и его любимый пирог. Она бы расспрашивала его о работе, о тех друзьях, чьи имена еще помнила, об отношениях и учебе. Её смерть далась внуку легче. То ли потому, что он был к ней в каком-то смысле готов, то ли потому, что смерть родителей ранила его настолько, что все эмоции притупились, безуспешно пытаясь достучаться до парня через пуленепробиваемое стекло. Он был рядом, когда бабушка совсем ослабла и еле вставала с кровати, ухаживал за ней, насколько позволяли возможности парня подросткового возраста, который вот-вот закончит второй курс колледжа. И, когда она ушла, он знал, что теперь ей будет спокойно, её не будут мучить боли в суставах, мигрень и мысли о своей былой красоте. Женщина часто вспоминала дни, когда была такой же молодой, как он в те годы. Говорила, что отбоя от ухажеров не было, но она никому не давала шанса, кроме дедушки. А Чонгук смеялся, гладя мягкую кожу, потерявшую эластичность, на тыльной стороне ладони, и улыбка поневоле медленно растягивалась на губах. Желтый свет в вагоне старого поезда давит на глаза до тех пор, пока они не привыкнут к нему. Позади остается Корейский пролив, и сгустившаяся тьма ночи не может потревожить пассажиров, каждый из которых занят своим делом. Кто-то спит, уткнувшись виском в стекло, кто-то разговаривает, иногда не переживая о сохранении тишины внутри, кто-то ест. Чон чувствует, что его глаза слишком сухие — слишком много слез он сегодня пролил. Парень смотрит видео и то и дело щурится, часто моргая, а после откладывает смартфон во внутренний карман джинсовки, скрещивает руки на груди, обхватив ими рюкзак, как самое драгоценное, что у него есть, и облокачивается на спинку сидения, проваливаясь в легкую дремоту. Он не видит снов, в его сознании пусто, и работник самого обычного сеульского супермаркета то и дело пробуждается от любого вскрика, смеха, ерзания на соседнем месте или покачиваний поезда. Чонгук не любил конец мая. Не любил его траурный вальс, высасывающий все соки. Не любил связанные с ним воспоминания и глухую боль от раны в груди, которая затягивалась на время, а потом начинала кровоточить и зудеть с новой силой.