Энтропия Лунной сонаты

Чимин гордый. Иногда чересчур, иногда совершенно ни к месту. Но факта это не отменяло. Амариллис с привоем тигровой лилии. Непробиваемая, казалось бы, скорлупа, которой пианист окружил себя, так старательно взращивал долгое время, которая спасала от ненужной боли и жестокости, не позволяла раниться, не давала упасть в пропасть унижений, сейчас с оглушительной громкостью трещала по швам, украшаясь узорами молний. Раскалывалась под невидимым, еле ощутимым натиском обстоятельств. Судьба — или череда случайных событий — устраивала самый что ни на есть настоящий апокалипсис космического масштаба. Играючи сталкивала планеты, заставляла их врезаться друг в друга на огромной скорости, стирая со всех карт, что так старательно рисовали астронавты, уничтожая любые признаки былого существования космических тел. Образовывала черные дыры, в которых все и вся исчезали в безызвестности — и совершенно не важно, кем ты до этого являлся и чем дышал —, в непроглядной тьме которых происходило невесть что. Как самая искусная злодейка пускала корни розовых камелий в почву души, зажигала фейерверки эйфории, вдыхая в разрушенные ею миры новую жизнь. Блондин разглядывает гаджет, что лежит в его руке, врезается взглядом в самое нутро диалогового молчания, нервно выдыхая и тряся ногой. Решиться всегда труднее, чем сделать. В конце концов нажимает большим пальцем на иконку телефонной трубки, что расположилась почти у самого верха экрана, до этого момента не привлекая к себе внимания, и тут же прикладывает смартфон к уху, чувствуя хрящиком легкую вибрацию гудков, которые раздражали своей протяженностью, испытывали на стрессоустойчивость. Ожидание — отвратительная часть жизни. И прямо сейчас музыкант ломался под его тяжестью, готов был вывернуться наизнанку, обнажив то сокровенное, что запрятано под внешней оболочкой. Разрезать кокон и выпорхнуть на свободу, лишь бы не ждать и не мучиться. Именно в данный момент Чимин чувствовал, как под ребрами рушился парад планет, незаметно выстраиваясь в абсолютно иную композицию. Империя, которую парень строил так долго, старательно выкладывал по кирпичику, распадается на тысячи осколков, когда на другом конце провода слышится знакомый голос.

***

— Алло? — Чонгук? Младший поджимает губы, услышав свое имя с чужих уст, и кивает, как если бы собеседник в эту минуту был прямо перед ним, а после утвердительно мычит в ответ. Конечно, это он. Кто еще мог бы принять вызов, если ты звонишь через приложение Инстаграма конкретному аккаунту? — Ты сейчас где? — Занят своими делами, — оглядывается на Минхо, который стоит чуть поодаль и пытается узнать, что происходит, через чужие глаза, терпеливо ожидая, когда телефонный разговор подойдет к завершению. — Они не требуют отлагательств? — нервно спрашивает, а брюнет старается сохранять голос ровным, сдерживая ползущую на лицо улыбку. — Можно и так сказать. Ты что-то хотел? Спокойствие ученика режет слух, пытает без каких бы то ни было веских причин для истязания. — Я хотел тебя увидеть, — собственноручно втыкает решающий кинжал в плоть, в горле встает предательский ком. Сердце Чона пропускает удар — нет, пожалуй, целых три —, и парень тушуется, отводя взгляд от друга, потому что любой зрительный контакт с кем угодно может оказаться сейчас фатальным, и уводит глаза к на небесным. К одному, если быть точнее, слепящему своей пронзительной яркостью. — Когда? — хочет откашляться, вернуть вырвавшиеся на выдохе слова обратно речевому аппарату. — В ближайшее по возможности время. Чонгук кусает внутреннюю сторону щеки, уходя в свои мысли. Ощущает, как его ребра готовы вот-вот разломаться от бушующего под ними урагана. На какой-то момент перестает существовать Ли, светло-серая плитка под ногами, служащая единственной опорой, набережная, протянувшаяся вдоль реки, которая, к слову, тоже исчезает, и все вокруг пропадает в густой пелене, уходя во временное и пространственное небытие. Неопределенность с вкраплениями вины проникает под кожу, заставляет истерично метаться от одного полюса чувств к другому, от одного решения к абсолютно иному. — Где ты сейчас? — голос, доносящийся из динамиков смартфона, вырывает из затягивающей в самую глубь воронки раздумий. — На набережной, — оглядывается, словно пытаясь вспомнить, где он сейчас находится. — Через сколько? Ученик не видит и никак не может этого знать или предугадать, но Чимин от вопроса, адресованного ему, улыбается, запуская пятерню в окрашенные волосы и подавляя поднимающийся от солнечного сплетения трепет. — Минут тридцать. Может быть, сорок. Я напишу, как буду подъезжать. — Ага. Вызов завершается почти мгновенно, брюнет бессильно опускает руку, в которой держит смартфон, и еще несколько минут смотрит на неё, будто только-только обнаружил её существование. Нужно что-то придумать. И как можно скорее. — Что там? — предсказуемо спрашивает Минхо, и голос его напряженный, слегка взволнованный. На уровне подсознания чувствует, что в жизни друга есть что-то, что он теперь старается скрыть, пытается упрятать от чужих глаз, и это не могло каким-либо образом радовать. Потому что дружба — это, прежде всего, про доверие. По крайней мере для самого вопрошающего. — Я… — смотрит на коллегу, тут же устанавливая нежелательный зрительный контакт. Мысли запутываются в клубок. Веки раскрываются чуть шире, парень громко сглатывает, перебегая взглядом от одного зрачка к другому. — Мне нужно помочь кое-кому. Прости, я должен уйти. Минут через пятнадцать. — Кое-кому? — вскидывает одну бровь, укладывая руки крест-накрест на груди. — И кому же? — Прости, я позже все объясню, — стряхивает челку на лицо, как будто пытаясь спрятаться. Голос еле заметно подрагивает. — Давай я провожу тебя? Блондин, не отрываясь, смотрит на старшего. Хён врал настолько скверно, что его ложь даже не требовала разоблачений. Ему просто не было этого дано. Ли вздыхает, оглядывается на Ханган и кивает, разворачиваясь в обратную сторону. Молодые люди вместе идут до нужной автобусной остановки, и каждый думает о своем, но ни того, ни другого мысли не приводят в восторг. Радон оседает на дне легких, впитывается в мышечную ткань и проникает в душу. Чонгук провожает взглядом уезжающий общественный транспорт, в который нырнул друг после долгих минут ожидания, до тех пор, когда чудо техники на четырех колесах не скрывается из виду, а затем бредет вдоль проезжей части. Туда, где обычно останавливались автомобили. Под черепной коробкой смесь несмешиваемого, сочетание несочетаемого. Волны нетерпения, всплески тревоги, залпы предвкушения, блики тоски. Они переплетаются друг с другом, сливаются в одно целое — такое неясное; спутанное, как стебельки фенхеля или гераклиума. И как из этой непроходимой колючей и ядовитой чащи в голове выбираться, Чон не имел ни малейшего представления. До затуманенного сознания доносится короткий гудок, и ученик резко оборачивается в сторону источника звука. Замирает сердце, замирает сам брюнет, когда за окном черного Лексуса парень с уложенными назад волосами цвета пшеницы и отливами золотого на свету мягко улыбается, приглашая сесть рядом. Глаза его, даже сквозь призму стекла — раухтопаз под светом софитов; а улыбка — панацея. Смертельная, если потерять контроль. И от суммы этих слагаемых ученик рассыпается. Превращается в золу, так и не сумев сохранить необходимое ему равновесие меж двух огней. — Куда мы? — спрашивает ученик, как только дверь машины закрывается. «В ресторан, поди», — думает, разрывая зрительный контакт с репетитором и устремляя взгляд перед собой, на дорогу. — В бесконечный край, — Пак улыбается с проблесками лукавости. И совсем не обязательно оповещать младшего о том, что перед этим нарочно залез в онлайн-переводчик, чтобы сказать что-то красивое, потому что в языках несилен. — Чего? — пассажир хмурит брови, уголки губ немного приподнимаются. Уровень интриги до того высок, что становится забавно. — Сам увидишь. Четыре колеса несут двух молодых людей по нескончаемым улицам столицы, мимо проходящих по тротуарам незнакомцев, чужих машин, и, чем дольше Чимин плавно поворачивал руль, задавая направление, тем больше высоток оставалось позади вместе с вереницей жилых домов и офисных зданий. А впереди — длинная дорожная полоса, ведущая в неизвестность. Городской пейзаж мало-помалу вытесняется природными, и в какой-то момент он пропал с поля зрения окончательно, и даже через заднее стекло его теперь не разглядеть. Автомобиль мчится по трассе, скользит по асфальту, по которому проходят извилистые трещины. И чем дальше Сеул, тем больше их становится. На обочинах улегся длинный бетонный василиск, нежащийся под первыми летними лучами солнца, а за ним — лес, выстроившийся высокой стеной. Бескрайний, закрывающий собой обзор, подначивающий смотреть вперед и не оглядываться по сторонам. Мелькают деревушки с небольшими домиками, тихой, размеренной жизнью и каким-то особенным, свойственным только для деревень теплом. — Включи что-нибудь свое, — подает голос водитель, на миг отвлекаясь от дороги и бросая взгляд на брюнета, а на губах проскальзывает мягкая улыбка. Чонгук прыскает от смеха, запрокидывая голову назад и утыкаясь затылком в спинку сиденья, достает из кармана джинсов смартфон и роется в плейлисте, пытаясь найти что-то подходящее. Чимин время от времени косится в сторону попутчика в ожидании, но попытки младшего отыскать песню, которая смогла бы передать его настроение, так и не увенчаются успехом, а потому Чон включает бессмертную, по его личному мнению, классику. Нежный голос IU доносится из магнитолы, заглушая шум скользящих по асфальту шин и тихие отголоски работающего мотора. Брюнет, как ребенок, продолжает завороженно смотреть в окно, полностью отдаваясь льющейся композиции и всполохам предвкушения. Не замечает, как начинает тихо подпевать, зная текст наизусть, и почти незаметно пританцовывает, хлопая ладонями по бедрам в такт музыки. Забывая на мгновение, что нужно следить за дорогой и что от него в прямом смысле зависят жизни обоих, Пак переводит удивленный взгляд на ученика. Мужской приглушенный голос успокаивает, подхватывает и бережно уносит в далекую неизвестную страну, где всегда царит уют и безмятежность. Младший кивает головой, напевая строчки, и блондин рад, что в этот момент внимание парня занято пейзажами, потому что совсем не хотелось быть застуканным за таким бесцеремонным подглядыванием. Не хотелось, чтобы искорки восхищения стали для пассажира очевидными, как и чтобы этот момент заканчивался, но музыкант все равно возвращается к своим обязанностям вождения. — Тебе нравится IU? — Безумно, — отвечает Чон, переводя взгляд на репетитора. — Я думаю, что Джиын – мой идеальный тип девушки. Я ей восхищаюсь. По всем параметрам. Сердце старшего екает, оно на мимолетный миг сжимается, пуская обиду по тонким сосудам под кожей. — Здорово, — произносит полушепотом, чуть сильнее давя на руль кончиками пальцев. Перед глазами показываются флагштоки, установленные прямо посреди проезжей части, как бы разграничивая её, с фиолетовой тканью, развевающейся на ветру, а чуть поодаль от них — огромная парковка. Чонгуку кажется, что таких он никогда не видел. Чимин оставляет машину на одном из свободных мест и глушит мотор, проверяя карманы. — Ну, вылезай, чего сидишь. И спутник покорно выходит из автомобиля, оглядываясь, и глаза его цепляются за надпись огромными английскими буквами «Everland», а за надписью — смущенно выглядывающее колесо обозрения. Тот самый бесконечный край, уголок, в котором спрятались чудеса. — Что мы тут делаем? — Пока ничего. Пак покупает билеты, по которым можно проходить без очереди на некоторые из аттракционов, отдает один из них брюнету, и замечает, что тот уже собирается что-то возразить. — Если ты снова начнешь песню про деньги — я тебя придушу прям здесь. Понятно? — Понятно… — отвечает на выдохе, принимая бумажку из чужих рук, и на губах растягивается ехидная ухмылка. — Своим-то ручками? Встречается со взглядом хёна, в зрачках которого бушует ураган негодования и злости, но от этого становится только смешнее. На входе в парк молодых людей, как и всех других посетителей, встречает столик, выкрашенный в изумрудный цвет, с путеводителями на корейском и английском языках. Парни тут же оказываются на Веселой Ярмарке, которая открывается перед гостями первой. Ряды магазинчиков с сувенирами и открытками, кафешек и ресторанов, а сами здания копируют самые известные мировые достопримечательности. Повсюду стоят клумбы с различными видами цветов, яркими, броскими и спокойными, непримечательными, создавая впечатление сказки, пришедшей в реальный серый мир, а главенствует над ними Волшебное дерево с толстым стволом и густой кроной с насыщенной зеленой листвой и распустившимися бутонами разноцветных цветов. Вокруг дерева бегают дети, некоторые касаются выемки в нем ладошками, и в этот момент начинает играть чудная мелодия, а ребятишки зажмуриваются, после чего возвращаются к родителям, что-то восторженно лепеча и смеясь. Чонгук рассматривает все завороженными глазами, в его зрачках блики, похожие на искорки бенгальских огней. — Куда хочешь пойти сначала? — спрашивает старший, надевая на лицо черную маску, а круглые серьги в ушах слегка раскачиваются из стороны в сторону, куча серебряных браслетов спадает ближе к локтю. — М-м-м… перекусить. — Хорошо. Пак неторопливо шагает по тропинкам парка, уводя знакомого за собой в другую зону, и потерять пианиста в толпе не представляется возможным — Чон всегда узнает его по футболке с мелкими пятнами коричневых и бежевых цветов, которые вплетаются друг в друга, создавая уникальный узор, по пшеничного оттенка волосам и походке. Парни попадают в «Европейские приключения», где все имитирует архитектуру самых уютных городов Европы, где стилизованные домики, типичные для Франции, Германии или той же Голландии наполняют пространство. А домики эти на самом деле — множество различных кафе и ресторанов. Совсем рядом расположился «T Express», попасть на который спешат многие посетители. — Это американские горки? — спрашивает брюнет, сидя за столиком, вынесенным на улицу, уплетая карбонару, оборачивается на веселые крики людей, которые, кажется, разносятся за километры от парка аттракционов. — Да. Хочешь сходить? — А ты не боишься высоты? — в наигранном удивлении интересуется, а Чимин ненадолго прикрывает глаза, и, вскинув брови, быстро моргает два раза, наклонив голову чуть вбок. — Жить надоело, да? Чонгук смеется, опустив подбородок к груди и морща нос. После небольшой трапезы молодые люди проходят без очереди на один из аттракционов, усаживаясь в третий вагончик, опускают поручни, и младший аккуратно укладывает на них руки. Руки Чона похожи на кошачьи лапки, думается блондину. Такие же мягкие, интересно? Когда состав начинает двигаться, у ученика на миг замирает сердце, а в глазах плещется предвкушение. Вагонетки быстро скользят по рельсам, то медленно поднимаются на самую высокую точку, то резко падают вниз, то кружат по своеобразной петле, и органы по инерции припечатываются к спине. Чимин кричит от приятного страха, разливающегося по телу, а брюнет смотрит перед собой, представляя, что это он сам летит на огромной скорости, и смеется. Звонко и искренне, иногда смыкая ладони, будто хочет хлопать от восторга. — Это было потрясающе! — говорит работник супермаркета, выбираясь за ограждения американских горок, радостно выдыхает, складывая губы в трубочку, отчего получается звук, похожий на приглушенный свист. — Ты умеешь свистеть? — Ну… иногда так, посвистываю, — отвечает, кидая быстрый взгляд на старшего, который прыскает от смеха, и поневоле улыбается сам. Брюнет пальцем тычет по развороту путеводителя, выбирая следующий пункт для посещения. Через несколько же минут разглядывает милых пузатеньких панд и, когда одна из них неуклюже плюхается, задрав заднюю лапку и не выпуская из пасти стебель бамбука, хихикает, не раздумывая показывая на неё указательным и говоря: — Это ты, Чимин-щи! Теплое чувство волной пробегает по организму, и хён улыбается, тоже наблюдая за животными. Указывает на маленькую обезьянку с большими глуповатыми глазами, которая энергично скачет по вольеру и задирает сородичей, не упуская возможности отомстить. — А это ты! — на что ученик смеется, мило поморщив нос, и следит за малышом в вольере. — О! Сафари? — оглядывается на блондина горящими от восторга глазами. — Я хочу на сафари! Пак слегка приподнимает подбородок, чтобы посмотреть на своего компаньона, лицо которого буквально светится от переливающихся через край эмоций, уголки губ приподнимаются, и самовольно назначенный гид молча идет в нужную сторону. Парней, как и других желающих, усаживают в специальный автобус с укрепленным корпусом, который, ко всему прочему, дизайном напоминает большого полосатого хищника. Вокруг лениво расхаживают львы, на камнях нежатся тигры, и один из них зевает, незаинтересованно прослеживая направление, в котором движется транспорт, наполненный людьми, и который так сильно походит на одного из сородичей. По территории свободно гуляют бурые медведи, и один даже бежит за автобусом, будто играя в догонялки, иногда гортанно рычит, а потом, немного обогнав, усаживается на землю и тянется лапками к окну, выпрашивая чего-нибудь вкусного и заставляя автобус притормозить. — Приве-е-ет! — тянет Чонгук высоким тоном, машет дикому зверю рукой, разворачивает ладонь к себе, смотрит в нее несколько секунд вдумчивым взглядом, а потом снова возвращает свое внимание представителю фауны. Выворачивает шею почти под прямым углом в попытке рассмотреть жирафов, которые жуют траву, свысока смотря на посетителей парка своими большими добрыми глазами с длинными пушистыми ресницами. Спокойная слониха неспеша тянется хоботом к резвящемуся слоненку, будто пытаясь угомонить дитя, пока остальные слоны заняты своими делами. Ощущение, словно ты и сам на какое-то время очутился среди всех этих экзотических животных, имея возможность понаблюдать за их жизнью. — Я снова проголодался… — смущенно проговаривает младший, и Чимин тяжело вздыхает, чувствуя себя родителем этого сорванца, в котором энергии столько, что хоть отбавляй, ведет к павильончику с мороженым. — Устроит? — Вполне, — пожимает плечами. Чон заказывает шоколадно-ванильное, а старший — ванильное, пока закат медленно опускается на землю, а вечерний ветер становится чуточку прохладнее. Пак отпрыгивает назад в молниеносной реакции, когда капелька мягкого лакомства падает, почти попав на прямые голубые джинсы с черным ремнем, и круглый кулон, висящий на шее на длинной цепочке, отрывается от груди. — Пойдем? — М? — спрашивает, уплетая охлаждающий десерт, который мгновенно тает во рту. — Покажу кое-что. Они проходят зону «Американские приключения», где воссоздается атмосфера старого городка Дикого Запада, и аттракционы тоже соответствующие: вращающиеся на большой высоте машины, американские горки и огромные качели-корабль. На одной из тропинок видны следы цветущей сакуры, по которой парни продолжают путь, и перед ними открываются ряды бамбуков, а потом и вишней, ведущие к саду, а людей вокруг почти нет, потому что, на самом-то деле, мало кто знает об этой локации, спрятанной за растениями, тянущимися к небу. Добираются до его вершины, и вид с неё открывается на весь Everland, на высаженные деревья, витиеватые дорожки и карусели. — Ого… — произносит на выдохе младший, а музыкант всего лишь улыбается, наблюдая за картиной. Пианист достает смартфон, делает несколько фотографий, а после смотрит на Чонгука, который, впитав в себя игривое настроение, царящее в этом бесконечном крае, подставляет прямо в объектив руку, выставив из кулака указательный и средний пальцы и пытаясь то ли испортить, то ли скрасить кадр. — Вставай сюда, я тебя сфотографирую. — Зачем? — Для воспоминаний. Брюнет смущается, но все равно слушается и, широко улыбаясь, подставляет ладошку так, будто держит на ней колесо обозрения, а Чимин бесконечно жмет на кнопку затвора. Солнце касается линии горизонта, накинув на небесную гладь пурпурно-апельсиновую мантию. Тут, среди вишни, на вершине холма, порывы ветра куда более ощутимые, и Пак чувствует, как плечи его покрываются мелкими мурашками. — Твоя очередь, — выхватывает гаджет, без лишних слов призывая встать туда, где только что был сам, пока молодой человек не опомнился и не начал протестовать. Хотя с чего бы ему это делать, верно? Хён становится чуть боком, спрятав одну руку в карман джинсов, а другой точно так же, как и младший чуть ранее, показывая знак мира. Подносит жест к одному из глаз и широко улыбается, жмурясь, что есть сил. Чонгук смотрит то в экран, то на блондина, и сам невольно улыбается, беззвучно смеясь. — Давай сюда. Ученик опускает смартфон до уровня живота, растерянно глядя на репетитора, а сердце учащенно бьется о ребра, и его хозяин сам до конца понять не может, почему. — Ну, чего остолбенел? Нам же нужна совместная фотография. Под черепной коробкой самый настоящий фейерверк, залпы которого вплетаются в каждый атом тела, плавно оседая на душе, пока юноши делают несколько фотографий, после чего начинают дурачиться. Старший опускает камеру, прижимая гаджет к груди, и опустив голову так, что между подбородком и шеей образуются тонкие складки кожи, и скалится, а Чон, не теряясь, повторяет, быстро принимая новые правила. Молодые люди, как самые настоящие мальчишки, смотрят на получившийся результат, и их пробирает смех. Пианист тычет пальцем туда, где на экране виднеется чужое забавное лицо, сгибается и делает шаг вперед, чтобы не упасть, закрывает рукой рот и громко смеется, а его знакомый стоит рядом, засунув руки в карманы, наблюдает за чуть ли умирающим от веселья парнем, и невольно смеется сам, и глаза его превращаются в маленькие щелочки. — Ну что, остался завершающий пункт? — Какой? — спрашивает в искреннем недоумении. — Тот, что ты только что держал на ладони. Чонгук задумывается на мгновение, а потом раскрывает рот, выражая дошедшее до него понимание, и компания неспеша идет обратно, разглядывая растения, иногда фотографируя их. В груди разливается наслаждение моментом, любовь к самым незначительным вещам, а в голове — штиль, наверное, впервые за несколько дней. Чон Чонгук стал для Пак Чимина чем-то вроде спасательного круга, за который стоит ухватиться, и все тревоги, заполняющие пространство внутри черепа, исчезнут, померкнут на фоне яркой путеводной звезды. И за этот круг хотелось хвататься снова и снова, не отпуская, как бы неправильно это ни звучало. Но нельзя сказать, что Пак Чимин не служил для Чон Чонгука тем же самым. Молодые люди отстаивают небольшую очередь и успешно забираются в одну из кабинок, что плавно движется наверх. Блондин снова разглядывает самую забавную фотографию, хихикает и показывает соседу. — Ты тут такой смешной… — Почему? Мне кажется, эта фотка — лучшая из всех, что мы сделали сегодня. Посмотри, какие красавцы! И музыкант снова прикрывает ладошкой пухлые губы, смеясь и утыкаясь виском в стекло, а глаза становятся похожими на полумесяцы. Смех его тихий, но в голове младшего он раздается звонким эхом, и пучок белоснежных ландышей распускается окончательно где-то в районе солнечного сплетения. Когда кабинка оказывается почти на самом верху, хён игриво улыбается, что не может предвещать ничего хорошего. — А ты знаешь про традицию, связанную с колесом обозрения? — Нет. Что за традиция? — Когда кабина оказывается на самой высокой точке, — нарочно выдерживает паузу, нагоняя больше интриги, — принято целоваться. Сердце брюнета на мгновение замирает, и все его тело цепенеет. Взгляд прикован к чужим глазам, бегает от одного зрачка к другому, и, как бы ученик ни старался, он не мог прочитать в них, шутка то была или нет. На долю секунды опускается к пухлым губам, что чуть сияют от увлажняющей бесцветной помады, а потом, испугавшись, фокусируется на всем лице сразу. Качающий кровь орган колотится как бешеный, когда репетитор приближается, чуть привставая с железной скамьи, и расстояние между парнями сокращается стремительно, но в то же время безбожно медленно, будто само время застыло, не желая отпускать юношей из своих объятий. Чонгук боится даже вдохнуть, сжимает край сидячего места так сильно, что подушечки пальцев белеют, но сдвинуться с места или сказать что-нибудь он не может. Нервно облизывает губы, прикрывая веки на короткий миг и громко сглатывает. Старший, кажется, все ближе и ближе — еще немного, и он проникнет в неосязаемый барьер личных границ, и тогда… Пак вправляет чуть выбившуюся из-под ремня тонкую ткань футболки, подтягивает штаны к талии и возвращается в прежнее положение. — Ты чего притих? — А? — выпутывается из обволакивающего сознание омута эмоций, слегка вздрогнув. — Я? Да я просто… Музыкант прыскает от смеха и отворачивается к окну, рассматривая открывающийся вид на парк аттракционов, который теперь действительно как на ладони. — Испугался, что ли? Расслабься, это просто забавный факт, — успокаивает, сохраняя голос ровным, потому что совсем ни к чему делать очевидным, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, ловко прошмыгнув меж ребер, а ком в горле мешает говорить. Младший облегченно выдыхает как можно тише, улыбается, пристыжая себя, и тоже вглядывается в землю под кабинкой чертового колеса. Пейзаж и правда завораживает. Когда молодые люди снова оказываются внизу, солнце почти полностью скрывается за линией горизонта, и на смену его свету приходит аметист подступающей ночи. Все вокруг освещают бесчисленные огоньки, и даже волшебное дерево полыхает лампочками, сияние проникает в его крону через цветы, почти незримо перебегая на тонкие гирлянды, свисающие с ветвей. — Подойдем? — Зачем? — Желание загадать, — отвечает Чимин, мягко улыбаясь. Компания из двух людей подходит, и брюнет немного смущается, потому что обычно этим занимались только дети, но все равно прикладывает ладонь к выемке в толстом стволе, чувствуя неровную прохладную поверхность под кожей. Закрывает глаза, пытаясь найти в глубине себя то самое, чего можно попросить. И находит. Неосязаемое желание, теплящееся в душе, которое пугало, но вместе с тем притягивало и не хотело сдавать позиции. На короткое время Чонгук позволяет себе быть собой, честным и искренним, не отгоняя мысли, что каждый день ненавязчиво стучались в его душу.

***

Блондин оказывается дома только ближе к полуночи и, несмотря на насыщенность дня, не чувствует себя хоть сколько-нибудь уставшим. В груди необъяснимая легкость и мерно пульсирующее спокойствие. Ароматическая свеча в стекле коньячного цвета и белой этикеткой с чуть витиеватыми узорами и надписью зажигается хозяином дома, и по комнате медленно растягивается еле уловимая горечь бергамота с медовыми вкрапления шафрана и осторожным флером кожи и герани. Прозрачная вуаль измотанности падает на мужские плечи, только когда Чимин оказывается в спальне, отодвигая в сторону дверь в гардероб. Веки тяжелеют, и что-то навязчиво давит на виски, от чего к ним приливает слабый жар, растекаясь ко лбу. Тело слабеет, будто разом потеряло силы, и хочется просто завалиться на широкую кровать, подмяв одеяло между ног и обняв его, словно оно смогло бы дать такую желаемую сейчас нежность. В горле першит, и Пак несколько раз тихо кашляет, но это особо не помогает, и поэтому парень нехотя спускается на кухню, чтобы налить в кружку немного теплой воды. Домашняя футболка свисает чуть ли не до середины бедер, а рукава, кажется, могли бы смело уместить в себе еще одну руку. Штанины мягко касаются босых пят, наслаждающихся прохладой пола. Юноша отпивает совсем немного, и лениво бредет в комнату, надеясь, что температура воды облегчит слабую боль, надоедливо сверлящую на минимальной скорости стенки гортани. Мгновенно уснуть не удается, и пианист какое-то время просто лежит, разглядывая потолок, на который падает желтый свет настольной лампы на прикроватной тумбочке. Большая мягкая подушка нежно касается затылка, пытаясь утянуть в мир грез, но мысли, копошащиеся в голове, дают ей отпор, отгоняя сон. Чимин прокручивает весь день, проведенный с младшим, поворачивает вспять все те пять или даже больше часов, что они провели вместе, потому что часы эти пролетели слишком быстро. Слишком незаметно ускользнули, подобно крупицам песка, свободно рассыпающимся сквозь пальцы. Окунается в свежие воспоминания, и каждая улыбка Чона отзывается трепетом под грудной клеткой. Паку кажется, что он даже может услышать искренний звонкий смех, который до сих пор раздается эхом и в стенах комнаты, в которой хозяин участка один. Он громко выдыхает через нос, улыбаясь, когда вспоминает, как они фотографировались в садах тропы цветения небесной сливы, и сердце пропускает удар, стоит образу Чонгука в кабинке колеса обозрения всплыть в голове. Наивные глаза, разрез которых так сильно напоминал олений, шоколадные радужки и мелькающие в них блики — смесь страха и… чего-то еще, от чего в животе просыпалась докучливая, но приятна щекотка, вызванная взмахами крыльев сотен бабочек под ребрами. Она усиливалась, не желая оставлять обладателя тела в покое, раздирала мышцы изнутри, просилась выйти наружу, перевоплощалась в мурашки, пробегающие по плечам, но ни на секунду не угасала. Молодой человек чувствует сердце где-то в трахее, как каждый его удар отзывается пульсацией в черепе, забывает на секунду, как дышать. Это неправильно. Так быть не должно. Но в своей неправильности это было самым искренним. Музыкант проваливается в сон, сам того не заметив, спустя несколько минут после того, как всполошившееся сердце успокаивается, и блондину впервые за последний месяц снится светлый сон, в котором он сидит на деревянной скамье среди ярко-зеленого сада, усаженного яблонями, где повсюду стоят железные маленькие ведерки с гардениями, гелиотропами и петуниями, а за невысоким забором тянутся к участку сирени. Запрокидывает голову назад, касаясь шеей спинки, и видит ученика, чуть склоненного над ним, который улыбается, чуть обнажая ряд верхних зубов и, как ребенок, морщит нос. Обхватывает ладонями щеки старшего, давая возможность ощутить тепло своих рук, и Чимин тихо смеется, замечая за Чоном пролетающие по небу крошечные силуэты нитехвостых птичек. У младшего за ухом белые лепестки в форме колокольчика, что выстроились в небольшую лесенку на тонком стебельке — ландыши. Ласточки принесли их с собой, весело щебеча, отгоняя зиму, что так настырно стучалась в двери души. Учителя вырывает из нежных объятий сна будильник, который он успешно забыл отключить с ночи. Юноша неохотно размыкает веки, ресницы его чуть слиплись кончиками между собой. В теле ужасная слабость, кости в конечностях слегка ломит, как если бы Пак спал всю ночь в неудобной позе, на череп давит невидимая крепкая рука, вызывая к тому же головокружение. Горло пересохло так сильно, что глотать больно, и проснувшийся тянется к кружке с водой. Неприятное чувство не проходит, и даже если откашляться — не поможет. Самое противное, что могло произойти — простуда, и именно она встретила Чимина на пороге нового дня. Незваная гостья, чья компания совсем не радовала. j.m.p_: “ Не приходи сегодня. Я неважно себя чувствую” Первое, что видит Чонгук, когда просыпается ближе к обеду — сообщение от своего репетитора. В голове возникает вопрос, как тот умудрился, но все встает на свои места почти сразу же. Вечером было прохладно и ветрено, а хён был только в легкой футболке. Пианиста элементарно продуло, плюс мороженое принесло свои плоды. Брюнет потирает виски, надавливая на них кончиками пальцев, запускает пятерню в волосы, бесцельно оглядывая пространство матраса, на котором проснулся. Взгляду хотелось зацепиться за что-то, но цепляться было не за что. Все было таким же, как и прежде. Наливает воду, источающую полупрозрачный пар, в кружку с надписью «Я люблю Сеул», кидает пакетик с перемолотыми листьями зеленого чая, лениво зевая. Его ждал самый обычный нерабочий день в стенах квартиры, которую он снимал, и все это навевало ужасную тоску. jeonjk97: “Какие симптомы?” j.m.p_: “О, ты, что, заботишься обо мне??” Чонгук закатывает глаза, мотая головой из стороны в сторону. И почему старший не может не указывать не это, молча принять, и ответить на поставленный вопрос? Почему в его словах всегда звучит эта нотка легкого флирта, вгоняющая в краску? j.m.p_: “Горло болит, голова тоже. Слабость. Ничего другого я не заметил” Чон слабо бьет кончиком большого пальца по экрану, прикусывает нижнюю губу, уходя в размышления. В районе солнечного сплетения колотилось беспокойство вперемешку с желанием помочь. Они, в симбиозе друг с другом, пускали свои яркие залпы прямиком в мозг, по нейронам, смешивая эмоции с физиологией, образовывали химические реакции, не поддающиеся объяснению. Парень собирает несколько коробочек в небольшой пакет, складывает его в рюкзак, надевает черную кепку, приминающую отросшие до мочек волосы, и выходит в коридор — связующее звено между квартирами одного из непримечательных домов Ахена. Распалившееся солнце греет оголенные участки кожи, прижигает спрятанные под темной тканью, проникает сквозь эпидермис, разливает опьяняющее вино по сосудам. Возможно, это влияние весны, что немного запоздало ударила в голову, но брюнет слушает писклявые гудки домофона на высоком заборе, хотя ответа так и не поступает. Хозяин дома открывать неизвестным посетителям не собирается, это становится очевидным. Чимин лениво распластался на кровати, не имея никакого желания вставать с неё, и трезвучие аппарата не могло не раздражать. Если нет реакции — значит, нужно развернуться и убираться отсюда. Разве это не так работает? От раздумий парня отрывает вибрация, и сердечный ритм дает сбой от одного лишь слова. jeonjk97: “Впустишь?..” Входная дверь за незваным гостем захлопывается, и блондин шаркающими шагами выбирается из кухни. Вид у него, по правде говоря, не очень. Его хочется пожалеть, погладить по макушке и уложить спать, чтобы простуда хоть на недолго не давала о себе знать. — Ты чего приехал? — Не знаю, — пожимает плечами, а старший изгибает бровь, скрестив руки на груди. — Я привез немного лекарств… Выуживает из маленького кармана сумки пакет с уже известным содержимым, а затем продолжает: — Тут спрей от боли в горле, обезболивающие для головы, немного витаминов и таблетки для рассасывания с медом, они действуют, как антисептик, и… Младший тушуется, поднимает взгляд на учителя, что стоит чуть поодаль. Пухлые губы слегка приоткрыты, а в глазах плещется нескрываемое удивление вперемешку с нежностью. Чонгук подходит ближе, вытягивая руку и прислоняет тыльную сторону ладони к чужому лбу. Хмурится, а затем оказывается еще ближе и мягко касается губами кожи, от чего Пак вздрагивает, но не смеет сдвинуться с места. Его будто приколотили к полу, руки безвольно свисают вдоль тела, он прикрывает глаза, пытаясь угомонить разыгравшееся сердце. Оно бьется слишком часто, впечатывается в ребра, отчего кажется, что брюнет может ощутить этот ритм, который словно разрезает воздух вокруг груди. Чон отстраняется, мягкая улыбка, проскользнувшая на лице, исчезает, а в голосе проскакивают нотки беспокойства. — У тебя температура. В пакете есть жаропонижающее, — протягивает предмет музыканту, и тот, до сих пор как в тумане, принимает его. Взгляды двоих сталкиваются, никто из них не разрывает установленный зрительный контакт, и время будто замирает вместе с молодыми людьми. Ученик громко выдыхает, когда к его груди припечатывается чужая, а руки старшего смыкаются в кольцо на спине. — Спасибо… — шепотом. Простое слово выводит из оцепенения, и младший кладет ладонь на осветленные волосы, прижимает парня ближе к себе, вдыхает запах шампуня с нотками морской соли, смешивающийся с чуть сладковатым запахом кожи, чувствует тепло тела, скользит пальцами по чуть выпирающей лопатке через ткань домашней одежды, слегка поглаживая. Миг, когда действия опережают все мысли. Чимин утыкается кончиком носа в мужское плечо, зажмуриваясь, не находит в себе сил отстраниться — до того страшно отпускать и осознать произошедшее. — Я могу остаться ненадолго, если ты не возражаешь. Хён застывает, открывая глаза, улыбается и втягивает ноздрями свежий аромат лайма с переливами фиалки и мускуса. — Не возражаю.