Энтропия Лунной сонаты

Пак Чимину через пару месяцев исполнится восемь. Он, как и многие другие дети, учит родной язык в стенах школы, терпеть не может математику и больше всего на свете ждет уроки физкультуры, на которых может выплеснуть хотя бы часть того запаса энергии, что плещется в нем. Мальчишка любит посещать занятия по музыке, где одноклассники в унисон распевают несложную песенку, повторяя за учителем — молодой женщиной, волосы которой исправно заплетены в высокий тугой хвост, которая всегда носит узкие очки, а еще радушно улыбается, чувствуя отдачу ребятишек. Чимин носится по рекреациям с друзьями, рискует сбить кого-нибудь с ног и не обращает внимания на замечания старших, что упорно просят перестать бегать. Он быстро спускается по широкой лестнице на первый этаж и, не рассчитав скорость, лбом врезается в стену, тут же отскакивая от неё и приземляясь на пятую точку. Больно, спору нет, но ребенок будто не замечает этого, трет крошечной ладонью ушибленное место, неловко оглядывается и смеется, теперь уже чуть спокойнее направляясь в столовую, пока учителя обеспокоенно пытаются выяснить, все ли в порядке, и переглядываются между собой. Мальчик играет в воинов, дерясь с соседом по парте шариковыми ручками и воображая, будто это не канцелярские принадлежности вовсе, а самые настоящие мечи, тяжеленные, длинные и острые. Пак все это любит, но, как и все, с нетерпением ждет окончания учебного дня, чтобы вылететь из дверей школы, унестись вперед, оставив скучные уроки позади, и вернуться в родные сердцу стены дома. Не нужно задумываться над чем-то серьезным, и нельзя сказать, что ребенок так уж часто утруждает себя этим. Он живет, наслаждается тем, что ему нравится, злится, когда не может решить задачку, ленится и откладывает домашнюю работу на потом, все еще до конца не осознавая, что учеба — тяжелая ноша, что еще успеет упасть на его плечи страшным грузом. Пак Чимину все еще семь лет, он, хоть и не самый спокойный, но любопытный и прилежный ученик начальной школы, глаза которого загораются пылкими огнями при виде учительницы музыки в кабинете от предвкушения каждого нового урока. Мальчишка, постриженный под горшок, старается как только может, вкладывает всего себя в пение, не отрывая взгляда от женщины в узких очках и с собранными волосами, надеясь, что та заметит и оценит. И она замечает, улыбается, одобрительно кивая, а малец растягивает уголки губ в ответ, искренне радуясь. Вечером Пак сидит за кухонным столом, уставившись в тетрадку, чешет кончиком ручки висок, не замечая, что перепутал стороны, и теперь на смуглой коже красуется синего цвета загогулина. Мама, готовящая ужин и время от времени поглядывающая на сына, смеется и подходит к ребенку со слегка влажной тряпочкой, вытирая чернила, а ребенок корчится, сдерживает смех и пытается увернуться, потому что ткань холодная и влажная — неприятно. Слушает играющую на фоне восьмую сонату Бетховена и молчаливо ждет ту самую лунную, от которой кровь стынет в жилах. От которой хочется отложить тетрадку с ручкой, откинутся на спинку стула и вглядываться в поверхность потолка в наслаждении. Но вместо этого мальчик продолжает решать математические упражнения на черновике, вглядываться в цифры и знаки, изредка коситься в сторону женского силуэта, что корпит над едой, нарезает мясо и овощи, ищет на полках нужную приправу, а потом оборачивается на свое дитя, мягко улыбаясь и говоря решать примеры самому, пока мать занята и не может помочь. Она одаривала его заботой, тихой и незаметной, оберегала, как могла, в собственной манере. Пак не помнит частых объятий и поцелуев, но каждый из них пытался сохранить в памяти, дорожа воспоминаниями. Отчим возвращается с работы ближе к позднему вечеру, устало скидывает с себя верхнюю одежду и обувь, проходя в дом, вымученно улыбается родным и аккуратно целует жену в щеку. Усаживается за стол рядом с пасынком после того, как помоет руки, и затем узнает, как у того дела в школе, и получает привычный ответ, что все хорошо. Чимин качает ногами, что не дотягиваются до пола, уперевшись ладонями в сидение. Два мужчины, один из которых уже взрослый, работающий врачом, с чуть заметными прикосновениями морщин к коже, а второй — еще совсем юный, с сиянием в глазах, учащийся в начальной школе и периодически докучающий учителям своими безобидными выходками, ждут, когда мама закончит с приготовлениями и порадует обоих вкусной и теплой едой. И когда тарелки оказываются на столе, мальчишка, еще не успевший толком познать жизнь, делится с родными, что хочет научиться играть на пианино. А взрослые, на короткий миг позабыв об ужине, переглядываются, на их губах мелькает слабая улыбка, папа кивает, и жена отвечает ребенку одобрением. Что ж, пока он еще совсем маленький, пускай так и будет. Перерастет и остынет, как и многие. Да только разве так уж и переступит, так уж и охладеет? Пак Чимину двенадцать, и он находит друга в человеке, который совсем не похож на него самого. Вечная опрятность, выглаженные идеально вещи и аккуратно причесанные волосы против истоптанных кед, в подошве которых дыра, бережно заклеенная в домашних условиях, и гнездо из растрепанных волос на голове. С мальчишкой, что так сильно выбивался на фоне сына успешного врача, было безумно весело. Ребята слонялись по частному сектору, гоняли разъяренных собак, после чего убегали от них же; лазили по деревьям, представляя, что выискивают в небесных далях необитаемые острова, зарабатывали синяки и занозы, исследуя заброшенные дома и пролесок, в который родственники всегда запрещали соваться. Таскали лопаты туда же и выкапывали неглубокие ямки, питая мечту найти сокровища. Идиллия в мире фантазий рушится в момент, когда родители Чимина узнают, с кем именно водится их сын. И крохотная империя под грудной клеткой мальчонки терпит самый первый в его жизни крах. Пак Чимину пятнадцать. Он все так же терпеть не может математику, и если раньше он не понимал задачи и ломал голову над примерами с большими числами, то теперь парень запутался совсем, потому что к буквам в уравнениях он не был готов. Впереди выпускной и экзамены для дальнейшего обучения длинною в еще три года. Не шибко-то и хотелось, но кто ты такой перед словом родителей? Юноша с утра до поздней ночи не знает отдыха, кривит спину над учебниками, конспектами и заданиями, а занятия танцами, на которые он пошел четыре года назад, и игра на пианино — единственная отдушина. На удивление матери не перегорел и не бросил, а на её выпады только ухмыляется и выслушивает, но не слышит. Чимина душит ответственность, конкуренция и бесконечная битва с другими подростками за поступление в старшую школу. И это ведь не конец всего. Впереди высшее образование, и от осознания этого тошнит. Теряет сон, искреннюю улыбку и мотивацию в попытке оправдать чужие ожидания. Пак устал, чертовски сильно устал. Он не помнит точного момента, когда радость редкому теплу от женщины, что родила и воспитывала его, ушла, когда желание похвастаться хорошими оценками и поделиться впечатлениями за день испарилось, подобно воде в нагретой до предела кастрюле. Тепло ушло, уступив место нескончаемым скандалам и возмущениям.

Ты должен больше стараться.

С такими оценками никому ты не будешь нужен.

Ты должен пойти по нашим стопам, и ты пойдешь, ты станешь врачом, как твой папа.

Третье место? Ты должен был занять первое! И парень слушает, слушает, слушает. Пропускает мимо ушей, не поднимает взгляд, уставившись в тарелку с едой, которая рискует в любой момент полететь на пол, если у матери сдадут нервы. Паку всего лишь пятнадцать, но юношеский максимализм в нем впадает в спячку, если дело касается разговоров с семьей. Давно понял, что пытаться спорить — сродни стучаться в двери бункера, что никогда не будут открыты. Боится сломаться, сдаться и стать тем, кем хотят его видеть родители. Надеть белый халат, нацепить бейджик на груди и повесить на шею стетоскоп — потерять себя. А в таком случае лучше на этом же стетоскопе и повеситься в кабинете. — Я — не вы, хватит. Я хочу стать музыкантом! Я хочу исполнять Бетховена, Моцарта, да хоть Шуберта и Сальери. С чего вообще ты решила, что можешь указывать мне, что делать? — бунт, поднявшийся внутри, льется на женщину нескончаемым потоком, сын срывается на крик, смотрит в чужие возмущенные глаза, пытаясь достучаться до давно закрытого от него сердца. А может, оно никогда и не было к нему открыто? Мгновение молчания, и звук крепкой пощечины разлетается по стенам гостиной, а по щеке разносится обжигающая кожу боль. Парень цепенеет, мысли улетучиваются, и душу заполняет одно простое, но яркое чувство, которое теперь уже Чимин ни с чем не перепутает. Разочарование. Опустошающее, давящее на грудь, раздирающее все органы на мелкие части. Мир, в котором брюнет так долго жил, рушится, оставляя за собой флер обиды в взметнувшейся золе сгорающих мостов. — Прости, — поджимает губы, быстро кивая, смаргивает подступившие слезы, и в комнате повисает тишина, когда силуэт сына исчезает в проеме входной двери. Это слова не опомнившегося родителя. Это слова ребенка, что отчаянно желал понимания и поддержки. Пак Чимину пятнадцать, и он впервые сбегает из дома, не желая больше видеть лица тех, кого считал самыми близкими людьми. Вызванивает друга, которого родители, к слову, не одобряли точно так же, как и желание стать музыкантом. Мать часто говорила, что нужно знать себе цену, что люди, которые изначально хуже тебя, утянут вместе с собой на дно, что внимания достойны только те, кто с тобой на одном уровне. И еще совсем юный Пак старался этому следовать, остерегался детей из более бедных семей, отталкивал их и пытался сбежать от гнета вины. Вел нескончаемую войну внутри себя, разрушался, восставал из пепла, креп и снова проигрывал, утопая в зыбучих песках. Рвал на части установку в голове, что привила ему мама, переступал через себя, но снова и снова не выдерживал, желая получить хоть долю одобрения. И теперь, когда все его потуги оказались бессмысленной борьбой, понимал, что по-настоящему близкого человека у него не было. Чимину некуда было податься, некому было рассказать, как тошно на душе, что он запутался и боялся потеряться в себе. Стыдливо стучится в двери обшарпанного дома, знакомого до боли, жмурится, и на подкорке оседает мольба, чтобы никто и никогда не отворял ему этих дверей. Но слышится щелчок замка, и на пороге появляется женщина в пастельно-желтом платье с поясом на талии, и лицо этой женщины испещрено морщинами, а волосы уже давно тронула седина. Брюнет вскидывает виноватые глаза, а хозяйка дома понимает все без лишних слов, просит подождать немного, пропуская мальчишку внутрь. В нос бьет аромат специй с пряным, чуть резким, послевкусием старости. Из дальней комнаты выглядывает парень, что выше ростом, волосы его в привычном беспорядке, а на широкой домашней футболке несколько жирных пятен, что уже никогда не отстираются. Пак печально улыбается, и единственный человек, которого он мог назвать своим другом, который принимал брюнета, сколько бы тот ни отталкивал, и который совершенно не вписывался в критерии строгой матери, улыбается в ответ, обнажая приветливые ямочки на щеках. И что, если все это время Чимин ошибался, ходил по канату над пропастью, норовя в любую секунду рухнуть вниз, только от желания быть хорошим сыном? Что, если в его голове поселилась идея, что все это было ошибкой? Юноши оказываются где-то вдали от жилых домов, вглядываются в открывающийся вид на безграничные поля пшеницы, на колышущиеся от ветра кроны деревьев, а участки голой кожи на лодыжках щекочет пробуждающаяся вечерняя прохлада. Над пролеском горит апельсиновая цедра, подсвеченная свечой солнца, растекается малиновый пунш, топя в себе подходящий к концу день. Молодые люди молчат, наслаждаются тишиной, а меж указательным и средним в руке Пака тлеет первая в его жизни сигарета, которую друг стащил у дедушки. Слышал где-то, что в трудные моменты помогает, и, может быть, поможет и сейчас. Чимин не плачет на чужом плече, не выговаривается, не вбирает в себя поддержку. Он просто извиняется, и не находит ничего лучше, чем молчание. Знает, что так или иначе вернется домой, и все начнется сначала. Сансара его жизни начнет новый круг, и ничто не могло этому помешать. Пак Чимину совсем невдомек, что пока он тушил горечь, осевшую на душе, в горечи совсем иной, что оседает на легких, его мать глушила слезы в ванной комнате, зажав рот ладонью. Сердце её пропускало удар за ударом, сжималось в хрупкой груди ноющей раной. Она никогда бы не подняла на сына, которому подарила жизнь, руку, никогда бы не причинила ему вреда. Женщина убеждала себя в этом, сколько себя помнит, но каков итог? Её чадо, её родной сын неосознанно пробуждал в ней страх, что судьба и правда существует, что её переплетениям никак нельзя помешать. Играл ли злую шутку с обеспокоенной матерью её собственный эгоизм, или то была забота о будущем? Госпожа Пак сама не знала, вернее, не хотела знать. Все, что волновало её — чтобы сын не наступил на те же грабли, что и его родной отец, поселивший в бывшей жене любовь к сонатам Бетховена и воспоминания, что до сих пор время от времени сочились кровью от рассечений и ссадин. Мужчина тот был несостоявшимся музыкантом, который закончил свою карьеру на дне бутылки. Разве это то, чего достоен Чимин? Мать из кожи вон лезла, чтобы обеспечить ему хорошее детство, образование и дальнейшую жизнь, так разве не должен он быть ей благодарен? И разве нежелание иметь с уже бывшим любимым ничего общего, даже если дело касалось ребенка, который хотел встретить родного отца, было преступлением? Боль раздирала в клочья, уничтожала, съедая изнутри, но сын никогда этого не видел. Пак Чимин впервые так сильно влюбляется, что аж голова идет кругом. Теряется в сладком аромате женских духов, в длинных темных волосах и темно-карих глазах, в которых готов был раствориться безвозвратно. Позволяет бутонам пурпурной сирени вплестись в течение жизни, и вместе с ними расцветает. Мысли заполоняет образ одного-единственного человека, который видится самым настоящим смыслом жизни. Брюнет образом этим дышит, в нем тонет, расщепляется на атомы, перерождаясь. Он в этом образе находит тот самый спасательный круг, который был ему брошен, пускай и только после того, как парень сам себя заново построил после всех попыток сломать. Находит давно забытое желание касаться, быть рядом и никогда не отпускать. Посвящает каждую строчку из каждой песни о счастливой любви одной ей, да и в голову приходит только она, а другие — их парень отказывается воспринимать. Звонкий юношеский смех звучит все чаще, и улыбка впервые за долгое время перестает быть натянутой. Пак чувствует трепет под ребрами, когда рука девушки аккуратно ложится в его, когда мягкие губы касаются щеки, губ и кончика носа. Чуть позже — шеи, ложбинки на груди и живота, и от прикосновений к распаленной коже по позвоночнику пробегает тысяча мурашек, в чужих объятиях и ласках молодой человек тает, растворяясь окончательно. Чимину кажется, что таким счастливым он не будет больше ни с кем, и так оно и происходит, пока ему дают в это верить, пока в его жизни есть еще поводы для искренней и неподдельной радости, и пока розовые очки с треском не лопаются, а их осколки не врезаются в глазные яблоки. Увидеть девушку, которой без раздумий отдал свое сердце, целующуюся с другим — достаточно больно? Хрупкие нити, связывающие сердце с душой, рвутся, оставляя полую дыру аккурат в районе грудной клетки. Брюнет снова гаснет, тушит огонек, зародившийся внутри, и обещает, что никогда к себе никого не подпустит. Никогда подобного не допустит. Идет наперекор воле родителей и поступает на факультет музыкального искусства, а мать твердо отказывается за это платить. Устраивается на вечернюю подработку, чтобы иметь возможность оплачивать обучение, не спит ночами, экономит на еде и худеет, замечая, как синяки под глазами становятся все темнее, как стремительно исчезает припухлость щек, похожая на детскую, как становятся тоньше пальцы, а перед глазами все чаще летают черные звездочки. Пак Чимин в свои двадцать в первый раз за все годы попробовал алкоголь, завел каких-никаких друзей, которые, однако, незаметно покинут его через пару лет после выпуска, вкусил горечь жизни, ощутил, как образовательная система сдавливает в своих тисках всех, кто смеет в них сунутся, и до сих пор не отпустил мечту стать профессиональным пианистом. Участвовал во всевозможных программах, занимал призовые места и старался показать себя. Понял, что никогда не станет учителем музыки, когда директор филармонии, сидящий за столом жюри, пристальным взглядом прожигал дыру во лбу парня с хищной улыбкой, что не сходила с мужских губ. Пак все сразу осознал, и никаких слов ему для этого не потребовалось, а убеждение только крепнет, когда руку студента жмет рука директора. Кинофильм, записанный на старую пленку, льется и льется на экран через кассету в проигрывателе с выведенными на ней буквами, что складываются в многозначительное «Memoria», и блондин, вернувшийся в родной город, тянет неосознанную улыбку. Тоска по ушедшим временам заполоняет черепную коробку, смешивает радость и боль в единое целое, переворачивает все с ног на голову, извращает до невозможного. И все самое плохое кажется вдруг спасительно хорошим, как если бы на пленку эту смотрели через призму негатива.

***

— И что потом? Чего ты хочешь этим добиться? — низкий голос проникал под кожу, въедался в каждую клетку, распространял по ним яд, как раковые опухоли, отравляющие все, чего бы ни коснулись. Музыка, дающая по мозгу пульсациями, меркла на фоне этого тембра, и помещение ночного клуба сжималось до состояния крохотной точки. Танцующие в пьяном угаре люди, вежливый и дружелюбный бармен за стойкой, высокие стулья без спинки, подсвеченный танцпол, лазеры и софиты — все казалось бессмысленным, стоило незнакомцу вторгнуться в личное пространство. Эмилия не смеет поднять глаза на собеседника, что вертит в руке рокс, в котором плещется виски с кубиками льда, бьющимися о гладкие стеклянные стенки. На губах молодого человека играет ухмылка, только девушка её не видит — чувствует всем своим нутром, как и пронизывающий взгляд. Три верхних пуговицы рубашки в леопардовый принт расстегнуты, обнажают грудь и вытатуированную на ней надпись, располагающуюся прямиком под яремной впадиной. «Per e per», — гласили черные чернила, вбитые в дерму. Лин не знала перевода, но ей и не хотелось даже узнавать. Парень, сидящий на соседнем барном стуле, не вызывал приятных эмоций, будоражил сознание и захватывал все внимание. Она рассматривает тоненький браслет, опоясывающий её же запястье, тайком всматривается в прямые, чуть зауженные к низу черные брюки и оголенные изящные лодыжки, и затем, вобрав в легкие побольше кислорода, бросает короткий взгляд на малознакомого ей человека. — Избавиться. По возможности я хочу этого. Голос девушки сбивается, еле уловимо дрожит, когда она произносит эти слова. Она не знала толком сама, что имела в виду под этой фразой, но даже для неё самой слова эти звучали угрожающе, словно обнажали весь внутренний мир, точнее, самую грязную его часть. Было в этом парне что-то, что играло на струнах души тревожной мелодией. Тэхён — так его звали — держался холодно, его будто не волновало ничего из того, что ему говорили или могли бы сказать. Длинная серьга в виде серебряной цепочки колыхалась от любого движения, а черные глаза за изумрудного цвета линзами внимательно изучали одну из посетительниц клуба, что прямо сейчас говорила с ним. — Любишь ходить по головам, да? — спокойно, в какой-то мере даже безучастно, спрашивает, продолжая рассматривать женский силуэт. Короткое коктейльное платье алого цвета красиво облегало тело, давая возможность разглядеть каждый его изгиб, а открытые туфли на высоком каблуке подчеркивали элегантность длинных ног. — Что? — Эмилия отрывается от бокала со сдвоенной чашей, в который налит Дайкири, сталкивается взглядом с собеседником, пытаясь понять, что тот имеет в виду. Ким ухмыляется, допивая оставшийся виски, жестом просит бармена повторить и вновь возвращает внимание к девушке: — Ты разве не расслышала? — упирается подбородком в тыльную сторону ладони. — Ты устроишь охоту за головами ради человека, которым увлечена. Занимательная черта. Ты так сильно потерялась в нем? Факт, брошенный в лицо резким замечанием, выбивает из колеи. Последний вопрос отдается уколом в грудной клетке, и Лин прикусывает кончик языка. Она не хотела, чтобы кто-либо, будь то друг, член семьи или незнакомец, на которого она наткнулась в клубе, так просто читал то, что полыхало под ребрами. Глаза её бегают от одного зрачка молодого человека к другому, метаются по лицу, от широких губ до родинки аккурат под нижним веком. Блондинка не была с Тэхёном в хороших отношениях, да и, впрочем, не знала о нем ничего, кроме имени, и явно не собиралась выдавать ему все как на духу, это не входило в привычку, но аура, что источал этот человек, давила неумолимо сильно, прижимала к полу, заставляя отвечать честно и открыто: — Не хочу делить с кем бы то ни было то, что может принадлежать мне. И Ким снова улыбается, проводит проксимальной фалангой указательного по нижней губе, параллельно смахивая упавшие на глаза кудрявые волосы. Не чурается долгого зрительного контакта — находит это более чем увлекательным. Изучает девушку, как хищник добычу, не отрывается от неё, даже смакуя крепкий алкоголь во рту. Она ему не интересна. Ему интересно то, что он может от неё получить. И молодой человек не видит в этом ничего зазорного. Эмилия не искала брюнета нарочно, не заигрывала с богатыми мужчинами, чтобы выпытать необходимые контакты, не сплетничала с их женами или любовницами. Парень сам наткнулся на неё, сам завел разговор, вовлекая в известную только ему одному игру. Было в этом силуэте, подбирающемся незаметно, исподтишка, что-то пугающее, но вместе с тем притягивающее, вызывающее не столько интерес, сколько профессиональное доверие. Как если бы девушка была на все сто пятьдесят уверена, что, получи этот незнакомец заказ любой сложности, он бы выполнил все в наилучшем виде. «Что гложет такую прекрасную мадмуазель?» — первое, что услышала от Тэхёна Эмилия, когда тот подошел к ней со спины и, согнувшись, спросил у самого уха, а блондинка отскочила, испугавшись. Изначально она хотела послать виртуозного клубного прилипалу куда подальше, но стоило ей встретиться с пронизывающим взглядом, что впивался в подкорку, как дар речи сам покинул её беспомощное тело. Девушка застыла, раскрыв рот, стоя посреди танцпола и смотря на привлекательного незнакомца, и все окружающее пространство меркло на его фоне, растворялось в изумрудном омуте глаз, отрезая все пути к отступлению. «Вы можете узнать для меня кое-что?» — выпалила Лин, не задумываясь. «Все, что угодно твоему гению». И теперь, связанная по рукам и ногам, Эм сидела напротив брюнета, что выпытывал из неё ответы одним своим молчанием. Есть люди, с которыми находится в тишине – одно удовольствие. Ким Тэхён в их число не входил. Рядом с ним что угодно было лучше, чем молчать. — Так и что же, мадам? Все, что ты хочешь от меня — слежка? — Да. Вы работаете в команде? — интересуется новоиспеченная клиентка, продолжая неловко цеплять ногтями браслет. — Я не работаю за просто так, — будто не замечая вопроса, ставит перед фактом, болтая в руке рокс, в котором остались только ледяные кубики. — А я и не говорила, что не заплачу, — чеканит Эмилия, решительно впиваясь взглядом в окрашенные контактными линзами радужки. — Сколько? — 450 первоначальным взносом, — коротко отвечает молодой человек, — остальные 550 по мере предоставления информации. Я работаю один. Глаза блондинки расширяются, еще немного — и она бы выплюнула коктейль прям на тонкую рубашку парня от шока. Миллион вон — не маленькая сумма, тем более для одного человека, и, даже выросши в обеспеченной семье, Лин прекрасно это понимала. Но желание быть первой, отнять человека, что прочно осел в мыслях, было сильнее, чем любая забота о деньгах. Оно прочно засело в голове, пустив корни зависимости похлеще никотиновой, изводило зудом под черепной коробкой и застилало разум мутной пеленой, навязчиво напоминая о себе. Чимин поступил гадко по отношению к Лин, и она не собиралась просто так спускать это на тормозах. Он растоптал её, уничтожил и опустил в собственных глазах – из-за него, именно из-за него она впервые в жизни почувствовала себя ничтожной и окрыленной. Он создал парадокс, которому не было места в её мире, совместил несовместимое. И эта война никак не могла кончиться не в её пользу. Злость и обида смешивались с жаждой заполучить музыканта, прибрать его к рукам, и выйти победителем из этой дуэли, кажется, было самой сладкой наградой и самой изощренной пыткой над проигравшим. Если после всего, что пришлось испытать, после пролитых по вине блондина слез, после унижения, в которое он окунул свою жертву, Пак не станет принадлежать только ей, то он не мог быть чьим-либо еще. Пафосно, до ужаса банально, но с идеей, по своему характеру близкой к маниакальной, бороться было невозможно. Азарт, переросший в нездоровую одержимость, не давал покоя. И его Тэхён видел насквозь, как бы отчаянно Эмилия ни старалась прятать. Видел и обнажал, как если бы все это ничего не значило. Как если бы весь сумбур, дробящий внутренние органы, был давно доказанной аксиомой, всем очевидной. — Ты не думаешь о последствиях, и когда-нибудь это приведет тебя к краху, — раздает мощные отрезвляющие пощечины брюнет, рассекая словами воздух. Невысокий толстый каблук касается поверхности пола, ладонь мимолетно ложится на хрупкое женское плечо, и Ким удаляется к выходу, а ухмылка не слезает с его губ. За молодым человеком тянется шлейф тяжелых духов с ароматом табака и ванили, и Эм кажется, что эти ноты идеально подходят носителю. Сердечный ритм дает сбой, пальцы рук заметно дрожат, стоит парню пропасть из поля зрения, и блондинка тут же просит бармена приготовить ей шот «Хиросимы». Аура, исходящая от нового знакомого, оставалась горьким привкусом на душе и била по каждому нервному окончанию даже тогда, когда самого её обладателя уже и след простыл. И только после двух шотов убойного напитка девушка вспоминает: Тэхён не оставил своих контактов. Как и она не оставила своих. Но почему-то это не настораживало. Так или иначе, если Ким нашел своего клиента в толпе, способы связаться не были для него проблемой. Причин для подобной уверенности не было, но, с другой стороны, больше Эмилии ничего не оставалось. Блондинка выпивает еще шот, ощущая, как алкогольный градус бьет по вискам, и возвращается к друзьям, которые, кажется, даже не заметили её отсутствия. То было либо началом чего-то воистину великого, либо началом конца, а исход переплетений судьбы был в руках одного человека. Обратный отсчет начался, и крупье запускает новый оборот колеса игрового автомата.