Энтропия Лунной сонаты

Всё давно полюбившееся с новой силой бьет по вискам, будоража сознание. Кажется, Чимин проделывал это десятки — если уже не сотни — раз, но теперь все перевернулось чуть ли не с ног на голову. Вот Пак стоит на важном перепутье, где впереди — сцена театра, по центру которой черное пианино, а позади — то, что спрятано от глаз обывателя, от глаз зрителей. Кулисы, куча аппаратуры, узких дверей, ведущих в длинные коридоры служебных помещений. И молодой человек делает шаг, ударяя толстым каблуком по полу, вскидывает голову, собираясь с силами и являя себя народу. На музыканте черный костюм, сшитый в итальянском стиле, классические туфли того же цвета и белоснежная рубашка. Образ строгий, но не лишенный элегантности. Юноша кланяется, повернувшись к ценителям искусства, и только после этого вновь направляется к музыкальному инструменту. Зал, заполненный людьми, приветствует блондина томительным молчанием, и в каждой беззвучной его ноте ощущается, как ожидание давит на черепные коробки. Пространство меркнет всего на несколько секунд, после чего тьму разрезает свет софитов. Да начнется же шоу, в котором всего два героя — парень, что оттачивал свои навыки столько лет, и давно ушедший из этого мира музыкальный гений, что так сильно тронул душу первого! Пак держит спину идеально ровной, взгляд его устремлен на пальцы, подушечки которых уже покоятся на клавишах. Глубокий вдох, от которого легкие наполняются воздухом до отказа, и следующий за этим с небольшой задержкой плавный выдох. Слишком сильно пианист переволновался, даже не находя толком веских для того поводов. Сонаты Бетховена льются одна за другой, наполняют весь зал, всех людей, сидящих в нем, работников, что пришли тайком поглядеть на того, чье имя вертелось у многих на устах по меньшей мере несколько долгих месяцев, по телам то и дело пробегают мурашки; кто-то в партере борется с выступившими неожиданно слезами, кто-то в амфитеатре не находит в себе сил, чтобы пошевелиться. А музыкант отточенными движениями строит мелодию, которая непонятыми для многих символами вырисовывается на нотной тетради перед глазами, и с нетерпением ждет момента, когда сможет сыграть перед публикой восьмую. Сознание раздирается в клочья, когда в голову раз за разом проникает мысль, что блондин сможет исполнить её в том городе, где в него вложили эту любовь, это безмерное восхищение прекрасным-прекрасным Людвигом ваном. Кажется, все до единого взгляды направлены только на образ музыканта за черным пианино, они к нему прикованы вольфрамными цепями, и ни у кого и ни за что не поднимется рука их разорвать. Но, несмотря на то что каждая живая душа столь трепетно следит за молодым человеком, никто не видит, как ресницы его прикрытых век подрагивают. Никто не видит, как Чимин готов расщепиться на атомы, раствориться в мелодии и пропасть в бесконечном Бетховенском омуте, но каждый, кто в этот вечер пришел насладиться исполнением классики, чувствует это где-то на подкорке. Дыхание то и дело замирает, а нейроны зажигаются подобно фейерверкам, запущенным в небо. Женщина, занявшая одно из мест бельэтажа, в темно-синем платье длиною до середины бедра, с круглым вырезом и короткими рукавами, облегающими плечи, в классических туфлях-лодочках сидит недвижимая, словно боится, что любая её смена положения станет катализатором, и здание театра рухнет, подобно когда-то ярким юным её мечтам о прекрасном, обломками уничтожая все живое. Узор-цветок из крупного прозрачного бисера со все платье чуть заметными бликами отражает редкий свет, а темные волосы, собранные в французский твист, напоминают о строгости характера. Дама не отрываясь смотрит на исполнителя, чьи черты лица так сильно напоминали ей её собственные — пухлые губы и, хоть и не такой явный, но змеиный прищур глаз. Россыпь мелких мурашек белым шумом пробегает по лопаткам, расползаясь по шее и плечам, когда первые резкие ноты восьмой сонаты разрывают повисшую на несколько секунд тишину. Воспоминания снежным комом прокатывались по чертогам сознания, заставляя вспоминать все грустное, мрачное и тяжелое, даже то, чего на самом-то деле никогда и не было. И весь этот грузный шар от самой сердцевины окрашивался в тепло и сожаление, когда перед глазами призрачной проекцией возникал образ сына. Совсем маленького; делающего первые успехи в школе; взбунтовавшегося подростка. И связь с каждым из них, кажется, теперь была необратимо потеряна. Взгляд все сильнее застилает щиплющая слезная пелена, и, когда звучание сонаты смягчается, та, чей ребенок, давно уже выросший, в этот самый момент выступал на сцене оперного театра Пусана, смахивает солоноватые капли с щек, смущенно улыбаясь и позволяя себе погрузиться в сказочную, легкую атмосферу, окутавшую аудиторию, вслушаться в шутливый и в какой-то мере даже ребяческий, а чуть позже в более мечтательный и воздушный, тон произведения. Незнакомцы, окружившие даму, подумают, что она так сильно прониклась величием таланта Бетховена в исполнении сеульского музыканта, что не смогла сдержать эмоции. И только сама она прекрасно понимала, что этот неконтролируемый всплеск —результат непрожитых сожалений об ошибках прошлого и разрывающегося на части материнского сердца. Ей было так невыносимо горестно, что, казалось, она не выдержит этого натиска. Она была так горда за своего ребенка, что все чувства ноющим спазмом скручивались в районе солнечного сплетения, напоминая о том, что она не прошла этот долгий и тернистый путь со своим сыном, и о том, что упущенного возвратить уже нельзя. Как бы она хотела, чтобы он её заметил! Как бы она хотела обнять его, нежно поцеловав в щечку, и сказать, что ошибалась! Но увы, гордость и предубеждения, вкупе с треснувшими по швам узами, были гораздо сильнее. Пальцы Чимина все еще остаются на клавиатуре музыкального инструмента, когда оцепенелый зал взрывается аплодисментами. Кто-то так сильно бьет ладонями друг о друга, что по коже расходится обжигающая боль, кто-то протяжно и одобрительно свистит, а кто-то, надрывая голос, кричит короткое, но многозначительное: «Браво!» Пианист встает, делая несколько шагов ближе к краю сцены, и отвешивает низкий поклон публике, широко растягивая губы, что вызывает новую волную восхищения. Блондин пытается вглядеться в тусклые силуэты людей в партере, он бегло просматривает тех, кто уместился в амфитеатре и на балконах, а сердце под грудной клеткой бешено-бешено стучит, распространяя воодушевление опьяняющим красным вином по сосудам. Уколом в подкорку забирается желание увидеть знакомое женское лицо в толпе, но желание это исчезает так же стремительно, как и появилось. За кулисами первым, кого видит Пак, становится Чон Хосок, протягивающий знакомому руки, в одной из которых — букет тигровых лилий, а в другой — небольшая белая коробочка, перевязанная тонкой лентой нежно-розового цвета. Старший широко улыбается, предлагая бонусом еще и крепкие объятия, а музыкант, сначала растерявшийся, смеется, прикрывая рот тыльной стороной ладони, смущаясь. — Что это, Хосок-ним? — тянется к подаркам младший, продолжая хихикать. — Презент в честь прекрасного концерта! — последнее слово брюнет мелодично тянет, пританцовывая. Чимин кланяется, с благодарностью принимая букет и коробку. Чувствует, как щеки покрываются легким румянцем. Боковым зрением замечает приближающегося к ним мужчину средних лет — директора театра — в темно-коричневом костюме, молочной рубашке в мелкую красно-зеленую клетку и с галстуком, который по цвету напоминает пианисту томатный сок. На макушке красуется лысина, скромно прикрытая редкими волосами, что тянутся к ней со всех сторон, кроме лба, но, как бы ни старались, все равно не смогли бы её скрыть, а на толстом носу уселись круглые очки с тонкой оправой. Блондин кланяется и ему, пожимает руку, накрывая чужую крупную ладонь двумя своими, вежливо улыбается и внутри себя радуется, что может смотреть на него сверху-вниз. Нравились ему мужчины ростом ниже. — Публика в восторге! — хриплым низким голосом восклицает директор. — Редко можно увидеть подобный аншлаг у молодых исполнителей. Ваша слава заслужена, Чимин. Мужчина мягко улыбается, нахваливая музыканта и чересчур долго тряся руку молодого человека, и почему-то последний уверен, что все эти слова искренние. По крайней мере, ему хотелось, чтобы это действительно было так, а самого директора выдавали поднятые уголки губ и проявившиеся мимические морщины у глаз. Чуть позже к ним подходит и жена директора, что выглядит гораздо моложе него самого. На ней длинное желтое платье с закрытым верхом, нежного цвета туфли и увесистые серьги, привлекающие к себе внимание, а длинные каштановые волосы аккуратно собраны в три пучка. Экспрессивность женщины поначалу вводит парня в ступор, но, когда он привыкает, блеск в её глазах кажется ему самой естественной вещью на свете, как и быстрая, местами неразборчивая речь. Пианисту несказанно везет, что все это время рядом с ним находится Хосок, который вырывает младшего из цепких объятий светских бесед, говоря всем, что музыкантам нужен хороший отдых и постельный режим. И только благодаря усилиям брюнета Пак оказывается в отеле спустя приблизительно два часа после окончания концерта, потому что одному Богу известно, сколько времени бы юноша провел в стенах театра без помощи Чона. Ночь уже давно успела тронуть небо, когда ослепительный свет множества ламп в холле бьет в глаза, заставляя сощуриться. Когда блондин оказывается в стенах номера, его одолевает позабытая давно усталость. Веки тяжелеют, на плечи будто падает огромный груз, а желание находится в обществе людей покидает тело, стоит входной двери с ключом-картой захлопнутся. Все, чего сейчас хочется — остаться в тишине, наедине с собой и своими мыслями. Странно, разве нет? Разве не этого Чимин избегал несколько месяцев к ряду? Но, как бы то ни было, мечтам его сбыться не суждено, и исполнитель понял это в тот самый момент, когда в отельном номере раздался быстрый трехкратный стук в дверь. Молодой человек вздыхает, застегивая замок чехла для костюма, и шаркающими шагами бредет по коридору. На пороге юноша встречается со страшим, который тоже уже успел переодеться. Последний вальяжно проходит в просторную комнату, обставленную в минималистичном стиле, с бутылками алкоголя в обеих руках, напевает что-то неразборчивое, а временный хозяин пространства, тихо смеясь, прослеживает за его продвижением. Все выглядит точно так же, как и в номере Чона, за исключением двухместной кровати вместо обычной односпальной, и брюнет молча завидует. Любил он спать, распластавшись звездой или ворочаясь всю ночь напролет. Напротив кровати висит плазменный телевизор, а под ним разместилась длинная полка, уставленная всяческими предметами декора: вазой с искусственным цветком, свежими журналами и статуэтками. Над кроватью, на бежевой стене — картина в рамке из темного дерева, на ней морской пейзаж, блики заката на спокойной водной глади и лодка, в которой сидит рыбак с удочкой. — Пора отметить начало твоего мини-тура, Чимин! Пора! — усевшийся на мягком матрасе парень, оборачиваясь на своего коллегу, легким движением руки открывает первую бутылку малинового пива, крышка которой нехотя отрывается от стеклянного горлышка с характерным хлопком, выпуская струйку пара, отчего юноша довольно охает. Успешно выступивший на незнакомой ранее сцене часто моргает, смотря на хёна, и искренне удивляется, откуда у того столько энергии, как он находит в себе силы оставаться таким на протяжении целого дня, ни разу не подкосившись. И сколько бы блондин этому ни удивлялся, каждый раз он понимал, что, находясь рядом со страшим, он сам подпитывался этой энергетикой, наполнялся ею, и усталость, до того окутывавшая с головы до ног, на время отступила. На смену безграничному желанию не проронить ни слова до обеда следующего дня пришла чрезмерная разговорчивость, и Пак сам не замечает, как успевает рассказать Хосоку чуть ли не всю свою жизнь. От выступления разговор тянется к тому, почему так сильно младший любит играть Бетховена, и откровения летят одно за другим. Чимин делится тем, чем изначально не планировал совершенно. Парни вспоминают свое детство, рассказывают забавные и жуткие истории, порой перебивая друг друга, часто восклицают и смеются, а душу заполняет что-то, похожее на первые веяния весны. Чон открывает пианисту мир своего музыкального вкуса, порой хаотично переключает песни, подпевая каждой из них, пританцовывает, а младший время от времени качает головой в такт музыке, но стоит хёну посмотреть в его сторону, как юноша заливается смехом, падая на широкую кровать. Брюнет замечает, что подарочная коробка, которую он вручил музыканту, стоит на письменном столе, но уже без ленты, а рядом устроилась длинная цилиндрическая ваза с лилиями, и на губах молодого человека мелькает довольная улыбка, а главный фанат восьмой сонаты в свою очередь уже точно знает, куда поставит позолоченную статуэтку в виде пианино в своем доме по возвращении в Сеул. Оба уснут только с первыми лучами солнца, но никто из них не пожалеет о проведенной без сна ночи. Порой есть что-то более важное, чем постельный режим, желание побыть одному или не выстроившиеся отношения. Порой все это перебивается неумолимой тягой узнать человека ближе, стать частью его воспоминаний и по возможности остаться в них подольше. И не то чтобы касалось это только парня, что на несколько лет старше. С большей долей вероятности, относились подобные мысли к тому, кто был на два года младше, и с кем жизнь свела таким же непредсказуемым образом.

***

— Как твои успехи, Чонгук-а? — протяжно произносит чужое имя блондин. Он подминает под себя подушку, на которую улегся подбородком, улыбается и совсем не замечает за собой, что взгляд застревает на прямоугольной иконке, в которой видно лицо ученика. А Чон вздыхает, на короткий миг отворачиваясь от камеры и смахивая челку в сторону. — Сойдет. Все идет своим чередом. — Ты выучил гаммы? Эй, Чонгук-а! Ты выучил то, что я тебя просил? Чимин нарочно докучает младшего расспросами, еле сдерживает смех, валяясь на широкой кровати. Ему до безумия нравится, как брюнет устало смотрит в камеру, вскидывая брови и периодами тяжело выдыхает. И особенно нравится ему, как уголки тонких губ, несмотря на все другие невербальные жесты, приподнимаются. — Я очень стараюсь, господин Пак, — чеканит на выдохе ученик, привставая с насиженного места, чтобы слегка поменять положение, и смартфон в руке парня трясется, на долю секунды позволяя собеседнику лицезреть открытую шею, по основанию которой улегся ворот черной домашней футболки. И где-то на подкорке зудит совсем не желанное желание, чтобы этот момент не заканчивался, а камера не отдалялась. Желание это колит, впивается в извилины тончайшими иглами, проникая в мысли и заполняя каждую из них. — Сыграешь мне? —вырывается совершенно бесконтрольно. Чонгук от неожиданной просьбы прокашливается, не отрывая глаз от репетитора, что, кажется, совсем близко, даже если разделяют молодых людей километры, города. А Пак всем нутром ощущает, что готов в омуте черных радужек, смотрящих на него, утонуть без всяких сомнений. Лишь бы не прекращали изучать его черты, лишь бы позволяли чувствовать на себе пронзительный, глубокий взгляд такой яркой в своей мгле темноты. Лишь бы хозяин этих глаз никогда более не покидал своего учителя. — Мне нужно подумать, куда поставить камеру. Подожди, — отвечает застопорившийся брюнет после повисшей паузы. Младший оставляет смартфон лежать на надувном матрасе, вынуждая собеседника в ожидании пялиться на потолок под еле различимые шуршания на фоне. И, когда конструкция наконец готова, блондин снова видит своего подмастерье, который, оперев гаджет на кружку, стоящую на столе, перемещается к синтезатору, готовясь к очередному своему выступлению для одного-единственного слушателя. — Я буду очень строго оценивать тебя. Будь осторожен, — ехидно щурится старший, всматриваясь в изображение не самого лучшего качества, а Чон только хмыкает и закатывает глаза, ставя пальцы на клавиши. Если бы Чимин был перед собой честен, он бы признал, что первые два раза совсем не слушал мелодию и не вникал в чистоту нот. А еще он бы признался себе в том, что просил ученика повторить гамму только для того, чтобы посмотреть на него играющего. Слишком притягательным было это зрелище. Правда, стоит отдать Чонгуку должное: парень отлично приноровился. Отточил движения так, чтобы композиция, которую репетитор заучил уже до дыр, звучала как можно более гармонично, без запинок. Брюнет поднимает голову, пытаясь разглядеть учителя с расстояния, и спустя несколько секунд подрывается со своеобразной банкетки в виде стула, хватая смартфон и вновь позволяя хёну увидеть вблизи свое лицо: — Браво! — хлопает в ладоши тот и смеется, звонко и искренне, уместив айфон перед собой, и брюнет смеется тоже, тупя взгляд в бедра. — А нисходящую сможешь? — подмастерье кивает, послушно возвращаясь к инструменту и принимая вызов, а его маэстро совсем не чувствует неосознанной улыбки, растянувшейся по пухлым губам. — Я хорошо справляюсь, господин Пак! — радостно говорит начинающий музыкант, нарочно делая акцент на формальном обращении к старшему. Не только же Чимину докучать, верно? — Я не спорю, студент Чон, — без колебаний принимает правила игры, — но тебе все еще есть, к чему стремиться. Следующая цель — натуральная гамма До. Играешь октаву, по факту, ничего сложного. Первый палец на До, второй на Ре, третий на Ми, потом первый палец на Фа, и так до другой ноты До. Попробуешь? — Почему нет? — мягко улыбается младший. — Я всегда готов облажаться. Работник супермаркета возвращается к синтезатору, прокручивая про себя инструкции репетитора. «Первый на До, второй на Ре…» — вертится в голове, пока брюнет пытается собрать мысли в кучу. — Я жду! — выкрикивает по динамику учитель, а его ученик ухмыляется, прикрывая глаза. Чонгук считает первые две попытки за тренировочные и учтиво сообщает об этом хёну. И только когда последний соглашается, играет еще несколько раз, заставляя уголки чужих губ подняться от проснувшейся под грудной клеткой гордости. Чимин видит прогресс, видит, как с каждым занятием навыки самого спонтанного в его жизни знакомого становятся все лучше и лучше, и от этого душа маэстро трепещет, разгоняя по венам порхающих бабочек, что зародились где-то в районе солнечного сплетения. — Чимин-щи, мне нужно бежать. Созвонимся позже, хорошо? — Чон останавливается, возвращая свое внимание старшему. — И когда будет это «позже»? — наиграно дует губы, пытаясь всем видом показать свои обиду и недовольство. — Хоть ночью, когда я вернусь домой, — выпаливает собеседник в ответ, не успев даже подумать над словами. Они просто вырвались, не оставляя путей к отступлению. — А где это ты будешь шляться до ночи? — блондин с подозрением щурится, лежа на животе и согнув руки, чтобы уложить подбородок на ладони. Прядки выжженной красителями челки спадают на лоб, слегка прикрывая глаза. — Проводить время с друзьями я буду, а не шляться, — хихикая, поправляет его младший, поднимаясь со стула. — Ну, ты сам заикнулся про ночь, я тебя за язык не тянул, — тактично подмечает репетитор, ехидно ухмыляясь и заставляя Чонгука смутиться и еще раз пожалеть о своем ответе. — До созвона, зайчонок. Хорошего тебе вечера! Пак активно машет рукой и громко смеется, когда замечает, как глаза ученика резко расширяются. Нервно жмет на кнопку завершения вызова, ощущая, как быстро бьется сердце в груди. И снова оно — непонятно откуда взявшееся волнение, раздирающее легкие, устраивающее беспорядок в голове. Парни не виделись около двух недель, и, видя знакомое лицо в прямоугольном окошке на экране смартфона, слыша мягкий мужской голос через динамик, блондин не чувствует, что сможет справиться со всеми эмоциями, что так сильно ударяют по ребрам и стенкам черепной коробки. Молодой человек скучал, и скучал очень сильно, как если бы километры отделяли его от младшего несколько лет, а связывало бы их что-то большее, чем неожиданное знакомство и череда решений, которые словно приняли за них. Искренняя радость проникала в подсознание, стоило пианисту поговорить с юношей на два года моложе него, а настроение, до того момента идущее ровной горизонтальной линией на кардиограмме чувств, вдруг подскакивало до запредельных значений, стремясь выйти за границы монитора и разрезать облака на небе. Чонгука хотелось докучать бессмысленными однотипными вопросами, с ним хотелось вести себя глупо, хотелось, чтобы от любого действия брюнет смеялся, чтобы сознание его наполнилось хёном, беспечным и веселым образом, и это казалось чем-то абсолютно естественным, а улыбка все никак не желала сползать с лица, стоило Чону появиться в поле зрения. Это не поддавалось контролю и хоть какому-либо осознанию. Да и нужно ли было кому-то подобное контролировать? А ученик в это время продолжает в оцепенении сидеть на стуле, тупя взгляд в гаджет, задняя крышка которого надежно перемотана скотчем, в кружку, играющую роль подставки. Недоумение пронзает разум, выгоняя из головы все мысли, кроме одной: «Как он меня назвал?». Неловко, до невозможного странно и непривычно, но вместе с тем… донельзя приятно? Жар разливается по телу, прикованному к деревянной поверхности, и парень ощущает сердцебиение даже в яремной впадине, в животе, чувствует, как кровь, что разгоняется органом, пульсирует в сонной артерии, лишая остатков рассудка. Зайчонок… И с какой долей вероятности брюнет хотел бы услышать вновь, что к нему обращаются подобным образом? Юноша вскидывает глаза к потолку, на котором то там то тут виднеются желтые разводы и трещинки, широко улыбаясь, но улыбка его больше похожа на оскал; смеется, с силой выпуская воздух из легких, но смех его больше похож на крик о помощи. А счастье ярко-желтым пламенем растекается по организму, не оставляя шансов на спасение. И с какой долей вероятности ученик тонет в своем учителе, которого до недавнего времени предпочитал ненавидеть всей душой, пожираемый завистью?

***

Узкая улочка, идущая в гору, встречает парня трещинами на асфальте, фонарными столбами, некоторые из которых были расписаны маркерами, и вереницей зданий в несколько этажей, а на практически каждом из них красуется цветная какофония всевозможных вывесок. У одного из домишек стоит молодой человек, поверх плеч которого накинута черная джинсовка, частично закрывающая персиковую футболку. В глаза бросаются ярко-рыжие волосы, и Чонгук не может не улыбаться, когда стоящий у входа в караоке юноша поворачивается к нему лицом. Минхо засовывает руки в карманы куртки, наклонив голову вбок и отчаянно пытаясь сохранить серьезный вид, хоть и проваливается с треском каждые пару секунд. Друзья обнимаются, и Ли не может противостоять проснувшемуся в нем стремлении сжать старшего покрепче, почувствовать, как воздух с хрустом лопается где-то в районе позвонков, и услышать сдавленный хрип. Не сомневается, что подобное не осталось бы без ответа, и убеждается в этом почти что моментально, когда коллега бьет Минхо по плечу, заставляя со стоном боли отстраниться. — Подраться хочешь? — Я? Не особо, но ты вынуждаешь, — смеется Чон, заглядывая в глаза приятеля, после чего смещает фокус внимания на обновленный цвет волос. — Ты теперь пародируешь госпожу Го? — Да, конечно. Ты быстро схватываешь, — прыскает от смеха младший, закатывая глаза. Почему-то именно такую реакцию от хёна он и ожидал. Молодые люди спускаются в подвальное помещение после того, как рыжеволосый докуривает сигарету, тут же оказываясь в небольшой комнате с подобием ресепшена у двери. У другой стены выставлены автоматы с напитками и всяческими закусками, закрывая собой кое-где отклеившиеся старенькие обои цвета охры. От тусклого освещения поначалу кажется, что в помещении слишком темно, но стоит глазам привыкнуть, и тогда внутри становится более чем комфортно. Мужчина, работающий здесь, кидает безучастный взгляд на посетителей, после чего возвращается к просмотру дорамы на смартфоне. Чонгук следует за другом, как маленький ребенок за родителем, задумывается, насколько, наверное, это сложно — чистить бордовый ковролин, каким устлан пол. Впереди только длинный коридор с рядом дверей по обе стороны от идущих, и из некоторых из этих дверей раздается музыка, создающая ощущение хаоса, перемешиваясь друг с другом. — Все уже собрались? — Чон в предвкушении неловкости в незнакомой компании бредет за своим проводником, спрашивая смущенно и неуверенно и ногтем указательного пальца ковыряя кожу на большом. — Да, я уже заплатил за тебя, так что ты должен мне. Желательно с процентами. Брюнет успевает только фыркнуть, как рыжий юноша скрывается в проеме одной из караоке-комнат, и первому не остается ничего, кроме как следовать за коллегой. На овальном столике перед диванчиком, рассчитанным на небольшую компанию, стоят бутылки соджу, а на стене напротив висит телевизор, под которым стоит специальный аппарат, позволяющий выбирать и проигрывать песни. В целом, комната обставлена бедновато, но все же шарм какой-то у неё был. Возможно, виной тому был дискошар, разбрасывающий по помещению разноцветные блики. «Я люблю тебя, люблю тебя Я люблю тебя, подобно лжи Я не лучшая героиня романтического фильма» Женский голос, доносящийся из динамиков телевизора, поющий знакомые с самого детства строчки, чуть приободряет попавшего в компанию парня и вызывает у него легкую улыбку. Двое незнакомцев стоят напротив техники с микрофонами в руках, радостно подпевая певице, правда пение их больше похоже на слегка опьяненные, но веселые выкрики, и никого здесь не заботят навыки вокала — караоке ведь совсем не для этого создано. Третий же из компании сидит на диване, посмеиваясь, поет тоже, покачиваясь из стороны в сторону. Ощущение безопасности и комфорта покидает Чона, когда люди, которых он видит в первый раз, оглядывают его с ног до головы, словно изучая. Юноша терпеть не мог проводить время с теми, кого он не знает, чувствовал, что вливаться в компании — не по его части, и теперь абсолютно не понимал, почему вообще согласился на предложение друга. Чонгук усаживается на мягкую мебель рядом с молодым человеком, который был ему знаком хотя бы внешне. Они жмут друг другу руки, только сейчас представляясь официально, и, наверное, Джисону не нужно знать, что когда-то брюнет выступал группой поддержки Минхо. — Ребята, это Чонгук, — Ли говорит чуть громче, чтобы голос его был слышен даже через играющую мелодию заканчивающейся песни. Обращается ко всем присутствующим, будто не заметив, что Хан уже успел поприветствовать нового члена их команды. — Это Джисон, – указывает на младшего, и брюнет вежливо кланяется другу своего коллеги, широко улыбаясь. — А это Чанбин и Хёнджин. Первый растягивает губы в радушной улыбке, махая ладошкой, и, если честно, Чон не думал, что от такого крепкого парня может исходить столько тепла. Стереотипы? Второй же махает тоже, пусть и не так активно, а улыбка его более сдержанная. Бутылки соджу расходятся по рукам, и каждая из них открывается практически одновременно. Со всех сторон на Чонгука обрушиваются расспросы, как он познакомился с теперь уже рыжеволосым Минхо, но старший не может никак договорить свою версию событий, потому что Ли вечно встревает, перебивая. Друзья в шутку дерутся, толкают друг друга и пытаются перекричать, параллельно смеясь, а присутствующие неловко хихикают от такой картины. — О, так вы коллеги? – удивляется Со, отпивая алкоголь из небольшой стеклянной бутылочки. — А я работаю в фитнес-зале тренером, можно сказать, тоже тягаю грузы. — Тогда понятно, откуда столько мышц, — делает глоток самый старший, своими словами вызывая гордый, но в то же время смущенный смешок. — Ты с Минхо познакомился там же? — Что? Нет, конечно! Мы с детства знакомы. Я с родителями часто приезжал в Кимпхо, нас свела улица. — Звучит, как начало многообещающей истории про хулиганов, — подмечает Хван, усаживаясь неподалеку от шатена, который кажется слишком уж замкнутым и немногословным, — я с Джисоном познакомился вообще в университете. Мы тогда только-только поступили, и все первокурсники отмечали это событие. — Никакой многообещающей истории, к сожалению. Хотя, помнишь, как мы на хулиганов нарвались? — Чанбин смотрит на давнего друга, кивая, а тот молча соглашается. — Ты ведь тогда зачем-то бросался камнями и случайно забросил один в их сторону. — Было дело. Помнишь, как мы тогда рванули от них? Бежали со всех ног. Хорошо, что успели добежать до моего дома и спрятаться там. — Помню, у меня тогда все икры забились! Мы еще такие запыхавшиеся были, твоя мама вообще не поняла, что случилось, — Со громко смеется, вспоминая былые времена. — Да… я вот вообще не испугался, кстати. Главное, что было весело. — Рассказывай, не испугался он. Было бы не очень весело, если бы вас все-таки поймали, — тактично замечает Чон, с наслаждением выдыхая после глотка алкогольного напитка. — Да если бы и поймали… я бы отлупил их палкой! — встревает Ли. Хёнджин тут же резко и звонко смеется, закрывая рот ладошкой и запрокидывая голову, отчего длинные светлые волосы молодого человека слегка колышутся. Юноша мотает головой, не находя слов для поддержания темы. — Джисон-и, а помнишь, как мы познакомились? — Такое трудно забыть, если честно, — Хан тихо хихикает, крутя стеклянную бутылочку в руке, — мы же тогда чуть не подрались. В глазах новых знакомых мелькает интерес, смешанный с нескрываемым удивлением, и, замечая это, шатен продолжает рассказ, начало которого так сильно зацепило всех присутствующих: — На встрече первокурсников, точнее, на вечеринке после всех официальных мероприятий, собрались все, кто смог поступить. Куча народу было, как сейчас помню. И, что забавно, там тоже было караоке. Я тогда прилично выпил, Хван тоже уже был пьян к тому моменту, когда эта тема вообще привлекла нас. И вот я, Хёнджин и еще несколько ребят решили спеть песню BIGBANG, — юноша указывает на своего друга из университета пальцем, продолжая, — ты тогда еще во всю глотку кричал, что будешь исполнять рэп-партии. Старший смущается, его пробивает на смех, отчего парень начинает кашлять, пытаясь сдержать соджу во рту и не выплюнуть его на собеседников. — И меня в тот момент почему-то очень сильно злило, что ты не можешь попасть в ритм, ты постоянно сбивался и читал вообще не те слова. — Ты был не лучше, вообще-то! Пел тогда, будто выпустился из музыкальной школы и пытался показать всем, что ты оперный певец. Мне тогда казалось, что ты выделываешься, и я подумал, что никогда не буду после этого общаться с тобой. Ребята, слушающие рассказ, смеются, хлопают себя по лбу от абсурдности ситуации и не понимают, как эти двое вообще сошлись. — Я подумал так же. — Вообще, все началось с тебя. Ты начал возмущаться и говорил, чтобы я брал только те песни, которые могу исполнить. Вероятно, мы бы не зацепились, если бы не это. Я все еще помню твою фразу: «Ничего бы этого не было, если бы ты не лез в те песни, которые не знаешь! Рэпуй лучше!», — блондин заливается смехом, и друг его вместе с ним, но в смехе младшего чувствуется толика стыда. — О, да-да. Ты тогда прям взбесился! Сказал: «Пой лучше! Не делай вид, что исполняешь оперу!» Из комнаты, в которой сидит компания, раздается дружное гоготание, в то время как из других все еще слышится музыка и чьи-то голоса, пытающиеся вытянуть нужные ноты. По этим двум и вправду не скажешь, что когда-то они настолько сильно не ладили, и, если честно, вся эта история кажется выдумкой старых друзей, что пытаются обмануть тех, кто ничего о них не знает. — Ой, после этого мы еще сцепились прям в коридоре университета, потому что ты задел меня плечом, а я подумал, что ты специально, — не унимается Хёнджин. За плечами у каждого в команде уже по две выпитых бутылки алкоголя, что уже успел дать в голову, расслабляя. Теперь обстановка кажется не такой напрягающей, внутри чувствуется свобода, а неловкость и вовсе испаряется, будто её никогда и не было. Чонгук, Чанбин и Хёнджин разместились на стареньком диванчике, наблюдая, как новоиспеченная пара друзей, а то есть Минхо и Джисон, в унисон поют «Ты! Мой возлюбленный» — еще одну старую песню, вызывающую ностальгию по тем временам, которые молодые люди практически и не застали. «Пожалуйста, скажи, что я нравлюсь тебе Без тебя я не справлюсь Ты — дождь, капающий на мое опустошенное сердце Ты слишком сильно мне нравишься» Ли смотрит на шатена, пока поет эти строчки, заставляя последнего засмущаться и, поджав губы, отвернуться от настойчивого взгляда друга. Со, скрестив руки на груди, широко улыбается, наблюдая за всем действом, и где-то внутри себя радуется, сам не понимая, чему именно. Возможно, сваха, сидящая в нем, нашла новых жертв. «В этом мире всегда Я найду с тобой общий язык Все, что есть у тебя — мое Пожалуйста, отдай мне все, что у тебя есть» Под конец юноши так сильно увлекаются песней, получая от неё истинное наслаждение, что забываются почти окончательно, берутся за руки и покачиваются из стороны в сторону, продолжая голосить и вкладывая в пение всю душу. «Пока мы живы, оставайся со мной» Старший смотрит на шатена, а тот в свою очередь смотрит на хёна, и губы обоих растягиваются в теплой, смущенной улыбке, что говорит больше, чем любые слова. Кажется, что в комнате больше нет никого, что все пространство создано только двоих, отыскавших друг друга по счастливой случайности, по самому везучему невезению. В глазах рыжего плещется нежность, которую никто другой не видел; настолько откровенная и обнаженная, непривычно вливающаяся в подкорку, что прикрыть её колкими шутками и холодностью не получится, как ни старайся. «Ты мне нравишься» Хан пальцем указывает на Минхо, разворачиваясь к нему всем корпусом и чуть согнув ноги в коленях, словно собирается подпрыгнуть от эмоций, бурлящих под грудной клеткой. «Я люблю тебя» Рыжеволосый повторяет жест, адресовывая слова другу, стоящему рядом, улыбается так сильно, что глаза его на секунду становятся похожими на щелочки. «Мой возлюбленный!» Поют хором два парня, снова переплетая пальцы и вскидывая руки над головами, радостно и громко смеются, а многозначительная ухмылка не пропадает с лица Чанбина. Чонгук звонко смеется, хлопая в ладоши от удовольствия, а Хван, стоит ему осушить бутылку, вскрикивает, чуть поддаваясь вперед: — Эй, вы! Что это был за концерт? Я чувствую веяния любви в воздухе, — блондин тыльной стороной ладони касается лба, прикрывая глаза, после чего обмахивает все лицо, вживаясь в роль, отчего помещение вновь заполняет смех. — Их так много, что я сейчас задохнусь! Компания, проштудировав приличный список композиций, останавливает свой выбор на песне Up & Down от Exid, и самый старший среди парней тут же подрывается с насиженного места, хватая микрофон, лежащий на столике. Настолько любит эту композицию, что практически не смотрит на текст, высвечивающийся на телевизоре, разворачивается к технике спиной и на припеве повторяет танец девушек из группы, только движения его более резкие и энергичные, чем стоило бы. Брюнет морщит нос, широко улыбаясь, тихо смеется от смущения, что легко подавляется градусом, разлитым по сосудам, и ударившим по вискам весельем. А наблюдающие за представлением дают свою реакцию: кто-то подпрыгивает, сидя на диване, кто-то поет вместе с молодым человеком, активно стараясь перекричать песню, но все время от времени восклицают, поддерживая: — О-о-о! — Давай, Чонгук! Вау-у! Минхо же оперативно достает смартфон из кармана джинсов, камера трясется от смеха, из-за которого Ли сгибается пополам, все еще пытаясь контролировать кадр. — Чонгук-а-а! Ну что за парень, поглядите на него! — вкладывая всю силу голоса. В ту же секунду, как заканчивает съемку, заходит в Инстаграм, загружая видео в истории и отмечая аккаунт друга. Потому что не поделиться таким просто невозможно. Чон, слегка вымотавшийся от танца, падает на свободное место рядом с коллегой, который показывает первому свой короткий документальный фильм об их встрече, и хён хихикает, тыкая пальцем в экран. — Я тебя отметил. Ты должен это зарепостить! — Я не буду спорить, ладно. Но это разовая акция, если что, — смиряется старший, на что рыжий только ухмыляется и щипает юношу в районе талии. Парень с темными волосами, как и обещал, тоже запускает приложение, чтобы выложить видео к себе. Лукавит, конечно, загружая его в раздел «Близкие друзья», но другое условие в их уговор и не входило, разве нет? Неожиданно для всех оказывается, что Чанбин и Хёнджин без ума от одной и той же песни, а потому ребята вскакивают, начиная искать её в списке композиций. Включают весь свой артистизм, танцуют хореографию под I’ll be back от 2pm, подмигивая знакомым и разыгрывая какие-то странные театральные сценки, что только поддерживает общее настроение. — У нас еще осталось соджу! Нужно допить его, — Джисон машет обеими руками, подзывая выступающих к остальным, а затем хлопает Минхо по бедру, отвлекая от разговора с сотрудником супермаркета. Чонгук чувствует, как головокружение набирает обороты. Он уже достаточно пьян: настолько, что готов говорить о чем угодно и с кем угодно. Раскрепощается окончательно, позабыв о всех своих переживаниях, которые терзали его по пути в караоке. Хочется, чтобы небольшая гулянка не заканчивалась, ужасно хочется почувствовать себя человеком свободным от невзгод, дать волю беззаботной молодости, а в сознание пробирается желание пойти в какой-нибудь клуб, веселиться всю ночь напролет и не думать ни о чем в свой законный выходной, который совсем не был похож на все остальные. Следующая песня заставляет всю команду рвануть к микрофонам, и каждый хочет одержать победу в своеобразных гонках, но только Чону, Хвану и Ли достается аппаратура, а проигравшие разочарованно отходят, хоть и будут подпевать, усердно пытаясь быть громче. В свое время «Ring Ding Dong» была хитом, а теперь же воспринималась многими как неумирающая классика, и юноши не стали исключением. Победители прыгают и танцуют, и все смеются, пока по буквам на экране задорно скачет шарик, помогающий не сбиться с ритма. После успешно кавера, выполненного, грубо говоря, на коленке, Хан решает исполнить еще один неумирающий трек, включая Rainism, а остальные, подхватив заразу в виде неимоверного удовольствия от совместного времяпровождения, встают по две стороны от шатена, исполняя хореографию и заставляя вокалиста хохотать. — Не отвлекайся, Джисон-а! — не останавливается рыжеволосый, пока подбадривает сбившегося молодого человека, хлопает его по плечу, чуть надавливая подушечками пальцев на чужую руку. И в конечном счете вся мини-вечеринка заканчивается лиричными старыми песнями, которые требуют только вложить душу, проникнуться текстом и на время забыть об энергичных движениях. Компания выбирается на свежий воздух, перед этим тактично попрощавшись с мужчиной, который всё так же сидел у стены, смотря сериал, легкий вечерний ветер касается лиц, однако совсем не выветривая градус алкоголя. Парни облегченно выдыхают, дружно смеясь. Кто-то ищет по сторонам потерявшегося друга, а кто-то просто вглядывается в небо, застланное темнотой надвигающихся сумерек. Чонгук вываливается из подвального помещения вместе со своим коллегой, они обнимаются, поддерживая друг друга, пока поднимаются по лестнице. Более чем приподнятый и игривый настрой не спешит покидать молодых людей, и два друга начинают бороться на потеху остальным, что уже собрались в полукруг, восклицая и болея то за одного, то за другого. И, когда брюнет всё-таки одерживают победу, наблюдатели восторженно хлопают, крича и перебивая друг друга. Где-то неподалеку раздается клубная музыка, и Чон вместе с новым другом Минхо, который теперь совсем не зажатый, возможно, именно по вине соджу, начинает танцевать что-то странное и несуразное, а блондин с волосами, отросшими чуть ниже линии челюсти, подключается к ним практически моментально, вливаясь в общую энергетику сумасшествия, в то время как фитнес-тренер и названый сын госпожи Го стоят неподалеку, следя за охватившим знакомых хаосом. Хён вскидывает брови, удивляясь тому, что Хан может быть таким энергичным, в какой-то степени сумасбродным, что этот стеснительный молодой человек с каждой встречей раскрывается с неожиданных сторон. И вот сегодня шатен предстал перед Ли открытым и раскованным, и это не могло не привлекать. В тихом омуте черти водятся, так вроде говорят? — Я сегодня ночую у тебя, — не спрашивает. Ставит перед фактом, ухмыляясь и толкая локтем в бок коллегу, когда компания решает разойтись по домам. — Нет, не ночуешь, — чеканит старший, смотря на друга с такой же эмоцией. — Кто тебе такое сказал? — Я. Ты знаешь, я никогда не против, но сегодня меня изрядно помотала социальная активность. Думаю, приду домой и сразу завалюсь спать. — Ты стареешь… Чонгук тихо смеется, словно соглашаясь с замечанием, и неспеша идет вдоль дороги, вдыхая ложащуюся на землю ночную прохладу. Когда пара доходит до перекрестка, рыжие прядки щекочут кожу щеки, и яркая макушка удаляется, а Чон, проводив грузчика взглядом, разворачивается и направляется в нужную ему сторону. На душе спокойствие, какое бывает только после хорошо проведенного времени в приятной компании. Этот покой приходит, вытесняя бушующую тягу к приключениям, смешивается с созданными совместными усилиями воспоминаниями, и вдобавок ко всему приводит вместе с собой желание то ли повернуть время вспять, то ли собраться когда-нибудь снова. Парень вышагивает по асфальту, не торопясь, слушает составленный собственноручно плейлист, играющий в наушниках, и периодически прикрывает глаза от наслаждения и умиротворения, что растекается от солнечного сплетения по нейронам. Чимин тоскливо проверяет все имеющиеся у него соцсети, листает новостные ленты, время от времени останавливаясь и вникая в длинные посты. За окном уже давным-давно стемнело, а от ученика до сих пор не было ни единой весточки. Странно, когда от отсутствия одного-единственного человека часы идут в разы дольше, в голове нет мыслей, чем можно себя занять, а знакомый до боли образ никак не хочет покидать стенки черепной коробки. Странно, но против этого не попрешь, от этого нельзя избавиться, если не перекрыть себе кислород, не вложить все имеющиеся у тебя силы, а Пак вкладывать их и не собирался. Без младшего жизнь скатилась бы в череду надоедливых «друзей», которых даже с натяжкой нельзя было так назвать, работы и серости, от которой блондин уже успел отвыкнуть. К хорошему привыкаешь быстро, и когда это хорошее у тебя отнимают, становится до невозможного тяжело. Музыкант заходит в Инстаграм и, к своему удивлению, видит публикацию от брюнета, безликая аватарка которого подсвечивается оранжево-фиолетовым кружком. «Он реально знает, что можно выставлять истории? Ого…» — думает пианист, поджимая пухлые губы и без раздумий нажимая на иконку. Черты лица смягчаются нежной улыбкой при виде подмастерье, что активно вытанцовывает хореографию одной из женских групп, параллельно припевая, и только незнакомый мужской голос на фоне режет по сердцу, вызывая неприятное тянущее чувство в животе. Колит, до невозможного колит, проникая в подкорку. И разве прямо сейчас репетитора не жалит желание оказаться с младшим рядом, поймать взглядом искреннюю улыбку, заглянуть в почти что черные глаза, увидев в них тысячи залпов ярких фейерверков? Разве не его раздирают надменно нерасторопными движениями ревность и еле ощутимая зависть? Чимин продолжает улыбаться, гонит прочь мысли, осевшие в сознании, и борется сам с собой, лишь бы не начать строчить ученику в попытке привлечь внимание. Несколько минут тянутся часами, и блондин не сдерживается, нажимая кнопку вызова и заставляя чужой смартфон играть мелодией в одной из неприметных квартир Ахёна. Пак скучает, до боли скучает, и ему несколько эгоистично хотелось бы, чтобы Чонгук скучал тоже.