Энтропия Лунной сонаты

— Вернулся, блудный сын? — паясничает старший, а Чонгук тут же смеется, смахивая челку на лицо и придавливая её ладонью. — Я не блудил. — Я все видел, не смей мне врать. Кутил только так. Сколько ты выпил? — улавливает румянец на чужих щеках, подперев подбородок большим пальцем и аккуратно поглаживая губы костяшкой указательного. — М-м-м… я не считал. — Алкаш проклятый… — Да нет же! — протестует Чон, издавая тихий смешок. — Бутылки три или четыре. — Пива? — Соджу. – Господи боже, ты точно спиваешься, друг мой! — «Друг»? — усмехается брюнет, быстро проводя кончиком языка по внутренней стороне щеки и слегка вскинув брови. — А как же «зайчонок»? Будь аккуратнее, я рискую запутаться. Чимин, широко раскрыв глаза, смотрит на изображение ученика на экране и застывает на долю секунды, полностью ошарашенный, а после накрывает лицо руками и падает им прямиком в подушку, чувствуя, как нос по инерции от несильного удара впечатывается в ладони, и теперь пришла очередь хёна краснеть, только не от алкоголя. Вероятно, скажи младший это в жизни, музыкант бы сквозь землю провалился, сделал бы для этого все возможное. Нашел бы путь к побегу, даже если бы тот лежал через окно. — Студент Чон, вы очень сильно пьяны, — усаживается на широкой кровати, прижимаясь лопатками к её спинке, поправляет выбившиеся прядки волос, стараясь выкрутиться из ситуации. Чонгук издает наигранно вымученный протяжный вопль, поджав губы и зажмурившись, заваливается на матрас и тут же ударяется затылком о стену. Трет ушибленное место, хихикая, и жалобно противится: — Слишком много прозвищ! Я так не могу! — Привыкнешь, — чеканит Пак, усмехаясь, и тут же переводит тему. — Как погуляли? — Было… здорово. Да, было очень здорово, даже учитывая то, что там я никого не знал почти. В любом случае, я отлично отдохнул. А старший сам не замечает, как на лице появляется мягкая улыбка. Чимин ясно улавливает искренность в чужих словах и интонации, замечает её же мерцание в глазах, и сомневаться не приходится — брюнет не врет и не собирался. «Я тоже хотел бы когда-нибудь вот так выбраться с тобой куда-нибудь», — почти что срывается с уст, но остается на кончике языка чуть горьковатым привкусом зависти и тоски, отражается в чуть опустившихся на мгновение уголках губ, хоть и остается без внимания. — Хочу спать, – довольно быстро переключается брюнет. — Так ложись… — Ой, это нужно раздеться для начала, а мне ужасно лень, — на лице ученика появляется игривая ухмылка, когда он шумно выпускает воздух через ноздри. — Хочешь помочь мне? Выбивает из колеи. Ничто не дает блондину подсказок, насколько серьезен Чон в этот самый момент, а проклятая усмешка так и продолжает скрашивать юношеские черты. В голове пианиста перекати поле, он абсолютно потерялся в происходящем и не уверен, реально ли все это. Все, на что парень способен — так это тупить взгляд в экран, наблюдая улыбку своего подмастерье, пока тот не терпит крах в слегка опьяненной актерской игре и не начинает тихо смеяться, предплечьем, что до того удобно устроилось под затылком, скользя от макушки к глазам и поджимая ноги ближе к груди, чуть приподняв подбородок. — Алкоголь и правда плохо на тебя влияет. Учту, — Пак выдерживает паузу в пару секунд перед тем, как продолжить. — Как приеду, сходим выпить вместе? Чонгук разражается громким хохотом, резко запрокидывает голову назад и снова бьется о стену, только на этот раз удар оказывается сильнее, и стук слышится даже на том конце провода. Хён тут же заливается смехом и падает на подушки, плавно съехав по спинке кровати. В номере раздается стук в дверь, и блондин нехотя шаркает в её сторону, по пути оставив свой смартфон на узком столике, больше похожем на кофейный. На пороге юношу встречает Хосок, широко улыбающийся и уже протягивающий руки для объятий. — Все нормально? — с толикой сарказма интересуется старший. — Я твой смех слышу через стену! — Да, — облокотившись плечом о стену, хихикает музыкант, смотря на Чона и потирая тыльной стороной ладони кончик носа, — все хорошо. — Еще бы. Посетитель, помахав рукой, удаляется, развернувшись к молодому человеку, щурится и тычет указательным и средним сначала в свои глаза, а потом указывает ими же на пианиста, заставляя того прыснуть. — Кто это был? — М? — возвращает свое внимание ученику. — А, это Хосок. Он… И Чимин принимается с нескрываемой теплотой, что еле ощутимо режет чужой слух, рассказывать о Чоне-старшем Чону-младшему. Начинает свою повесть издалека, желая не упустить ни единой детали, пока брюнет то и дело хмыкает и качает головой, давая понять, что слушает. Репетитор делится историей знакомства, первыми впечатлениями; выкладывает как на духу о недавних посиделках в стенах отельного номера, о чудесном подарке, что шатен вручил исполнителю после первого концерта. Выливает все, что приходит на ум, и совсем не замечает, в какой момент работник супермаркета затихает. Блондин замолкает, вслушиваясь в беззвучие, несколько секунд всматривается в экран, в небольшом окошке на котором видно только потолок квартиры-студии, и слышит неожиданный, короткий и довольно-таки громкий храп в трубке. Смеется, зажав рот ладошкой, еще несколько минут сидит в тишине, пока губы растягиваются в непроизвольной улыбке, а потом, наставив палец на кнопку завершения вызова, полушепотом произносит ласковое и трепетное: — Спокойной ночи, Чонгук-а.

***

Пак выбирается на свежий воздух, когда небо оказывается уже подернутым золотисто-малиновым закатом. Молодой человек действительно скучал по Пусану, не замечая этого все года, что жил в столице. Чимин скучал по вытоптанным в памяти тропам, узким улочкам, по которым туда-сюда снуют люди, извечно занятые своими мыслями да делами; по широким шоссе, что преспокойно соседствуют с вереницей жилых и торговых перепутий, и выложенной деревом набережной. Музыкант не был в родном городе, кажется, так долго, что чувство терпкой ностальгии от мест, в которых парень в прошлом так часто бывал, смешивается с легким удивлением от успевших произойти изменений. Здесь, неподалеку от дома бабушки, раньше был семейный ресторанчик господина Яна — приятного мужчины, что любил носить пыльно-коричневый пиджак в мелкую клетку, никогда не снимал круглых очков и пах сладким соусом для кальби и дешевыми сигаретами — приятный, но вместе с тем отталкивающий аромат. А теперь, вместо семейного бизнеса, в здании разместилась одна из популярных кофеен. Интересно, а что сейчас с господином Яном и его семьей? Все ли у них хорошо? Слабая улыбка проскальзывает на лице, когда в глаза врезается продуктовый магазинчик, в котором в детстве блондин с друзьями запасался сладким и всякого рода снеками во время долгих прогулок. Ребята всегда выбирали этот магазин, так как он находился на идеальном расстоянии от их домов — не сильно далеко, но предостаточно, чтобы никто из родителей ненароком не уличил их в приобретении вредных продуктов. И почему бы теперь, спустя столько времени, не нанести визит снова? Карамельно-островатый флер сразу возбуждает рецепторы, передавая воспоминания по цепочке нейронов прямиком под черепную коробку. Ощущение, будто внутри ничего не изменилось, разве что аппаратура более современная, как и ассортимент. Пак проходится меж стеллажей в поисках чего-нибудь интересного, но выбор его донельзя банален: пачка кимкуи. Съест по пути, пока и дальше будет изучать все давным-давно изученное. Когда луна совершенно не заметным образом успевает возвыситься над горизонтом, Чимин оказывается у пляжа Кваналли. Место куда менее популярное среди туристов, чем Хэундэ — сейчас отчего-то как никогда хотелось быть там, где нет даже гипотетической толпы. Парень снимает черные высокие кеды и, ухватив их тремя пальцами, спускается к песку, нежно-теплому наощупь. Чувствует, как крупицы остаются на босых стопах, приятно щекоча пальцы, пока спокойный и слегка прохладный ветер касается лица и лодыжек, мягко и невесомо поглаживая подушечками пальцев кожу. Пианист вдыхает полной грудью, втягивая морской воздух в легкие, и медленно выдыхает, прикрыв на миг глаза. Где-то поблизости выступает безызвестный музыкальный коллектив, исполняя романтичную джазовую композицию, что коктейлем шелка вливается в подкорку. Мост Кванан, вид на который открывается с берега, горит переливами пурпурно-розового, бирюзового и оранжевого, а фонари, установленные на конструкции, холодом белого разбавляют яркие краски. «Нужно приехать сюда еще раз с Чонгуком, ему должно здесь понравиться», — блондин улыбается от этой мысли, совсем не тревожась о том, что подобное выходило за рамки привычного, за рамки обещанного. Юноша неспешно прогуливается вдоль пляжа, не решаясь слишком близко подходить к морю, и замечает чуть поодаль идущую навстречу парочку, что идет прям у воды и, кажется, совсем не страшится промочить ноги. Девушка, обхватив плечо молодого человека и улыбаясь, внимательно слушает, что тот шепчет ей, слегка нагнувшись, а потом звонко смеется, вцепившись в чужую руку сильнее, в то время как незнакомец, повернув и склонив голову к даме своего сердца, смеется тоже. От женского хохота внутри Пака что-то стремительно обрывается, ноющей болью на долю секунды схватывая солнечное сплетение и заставляя сдавленно кашлянуть. И печальная правда в том, что этот смех музыкант узнает из тысячи. От него веяло пряной корицей в подслащенном какао со взбитыми сливками, ароматом цветущей вишни и ванильными духами. Хотя, возможно, просто показалось? Но девушка заливается так сильно, что в какой-то момент хрюкает, после чего замолкая на миг только затем, чтобы рассмеяться пуще прежнего. — Хватит ржать надо мной, эй! — кричит юная особа, слабо, но с размахом шлепая своего спутника по плечу, и голос её расставляет все по местам. Высокий в моменты возмущения, с легкой, почти не уловимой, хрипотцой. Это ведь и правда… она. Русская рулетка чертовой судьбы. И какой из выстрелов окажется роковым – известно только ей, могущественной и порой жестокой. Чимин отворачивается к волнам, и сердце его бьется чуть чаще положенного, пока парень вглядывается в морскую бездну, по которой широкими полосами расплывается отражение разноцветных огней Кванана. Блондин вскидывает глаза к непроглядному небу с почти что идеально ровным лунным диском на нем, и вдруг накатившее волнение отступает. Словно ничего и не было. И все дело в неожиданности встречи, точно в ней. Пианист заглядывает внутрь себя, копошится в не самых приятных воспоминаниях, и понимает, что кроме тихо пульсирующей обиды, колющей где-то в самом далеком уголке души, не чувствует ничего. Столько лет потребовалось, чтобы забыть, и теперь облегчение окутывало молодого человека в плащ спокойствия. Когда-то эта девушка была той, кто смогла вдохнуть в Пака жизнь и взрастить цветы под ребрами, одарив счастьем; и она же когда-то стала той, кто перекрыла доступ к кислороду, вырвав бутоны из почвы и умертвив их. Музыкант когда-то искренне хотел верить, что не допустит подобного — ни первого, ни второго. Потому что, кажется, одно без другого существовать не может. И, стоит сказать, у юноши это весьма неплохо получалось до аккуратно сложенной четыре раза бумажки с посланием, написанным рваным почерком, что вручил немного странный парень, вечно кусавший нижнюю губу. Пусан для Чимина — самый что ни на есть парадокс. В этом городе ему до невозможного тепло, уютно, по-родному. В нем сквозит растоптанными чувствами, допущенными ошибками и клятвами никогда более их не повторять. А каждый миллиметр дорог, каждый метр зданий — воспоминания.

***

Так давай танцевать как две тени, сгорающие дотла в свой звёздный час.

Часы пробивают полночь, и четверг сменятся пятницей. А это значит, что днем нужно будет паковать немногочисленные вещи в чемодан, оглядывая номер отеля — вдруг что позабыл, ведь ранним утром субботы грядет отъезд в Тэгу. В место, где Пак доселе никогда не был. Подобной неторопливой, но довольно-таки волнительной рутиной заняты мысли блондина, когда тот возвращается в свои временные апартаменты, но вся жужжащая под черепной коробкой монотонность рассеивается, стоит голове коснутся подушки. Прохладная ткань, мягкая набивка и усталость, от которой хочется только завалиться спать как можно скорее. И больше ничему нет места в разуме.

Чимин видит сон, и во сне этом парню донельзя хорошо. На сердце легко и спокойно, а локатор тревожности мерно мигает где-то на затворках сознания, так и не обнаружив поблизости опасности. Пианиста окружают высокие светлые стены с золотистым дамаском, дорические колонны, вытянувшиеся от пола до потолка, а по периметру широкой комнаты выстроились ряды столов, заваленных едой. Молодой человек стоит посреди толпы, которая, однако, быстро рассеялась по мелким группкам, и теперь музыкант один где-то в центре всего пространства, гротескно роскошного. Пианист не может разглядеть лиц тех, кто собрался в подобии тронного зала — они словно размыты, спрятаны под вуалью, искажающей черты. И только силуэт ученика, направляющегося к нему, различим столь явно среди странной массовки. На Чонгуке черный официальный костюм, а ворот рубашки обтянут аккуратной бабочкой такого же цвета. Брюнет словно источает ауру — яркую, обрамляющую, выделяющую юношу из десятка, если не сотни, других людей. Пак готов покляться, что подмастерье буквально светится, как если бы он был главным героем сего фильма. Младший смотрит прямо на своего репетитора, и чем ближе Чон, тем сильнее Чимин приковывается взглядом к непроглядному омуту карих радужек, утопает во всепоглощающей пронзительности. Обжигающей, сводящей с ума и дурманящей. — Потанцуем? — протягивает ладонь Чон, поднимая один уголок губ и позволяя наблюдать аккуратную ямочку, появившуюся на щеке, а старший громко сглатывает, ощущая все больше накатывающее волнение и сухость в горле. Правая рука Чонгука ложится на чужую талию, и хён сам безвольно одну свою кладет на крепкое плечо, а ладонь второй падает аккурат в левую ладонь Чона. Пара плавно кружится в танце, и все вокруг словно замирает, исчезает из поля зрения. Пак перестает замечать окружающую обстановку, и в сознании остается только брюнет, со слабой, чуть нахальной улыбкой на губах нежно и в то же время властно надавливающий рукой на талию, заставляя податься ближе к себе; в чьих глазах Чимин, тем не менее, видит только трепет, сравнимый с беспрекословным обожанием, от которого хочется только обнажить подноготную и растаять, зная, что так или иначе чужие руки тебя сберегут. — Ты так хорошо танцуешь! — не может скрыть собственного смущения старший, опуская глаза. Ученик пожимает плечами, чуть наклонив голову вбок, хмыкает и чеканит: — Возможно, у меня талант. Вальс без музыки ощущается абсолютно естественным — блондину вправду кажется, что все происходит так, как должно происходить, и никакого подвоха здесь нет. Младший ведет уверенно, ласково сжимая ладонь маэстро в своей, время от времени поглаживая кончиками пальцев спину через плотную ткань пиджака. Правая нога Чона осторожно касается внутренней стороны бедер хёна всякий раз, как брюнет делает шаг вперед, и от этого у пианиста прямо по центру грудной клетки разжигается пламя бережно облитых керосином страниц личного дневника. Чимин сам себе не подвластен, будто смотрит на себя со стороны; не осознает, откуда в нем этот порыв, вбитый в подкорку невидимой дланью, не понимает, где родилось непреодолимое желание, словно навеянное юноше откуда-то извне, но противиться этому всему не может. Уверенный шаг в пропасть, и все пути назад отрезаны. Губы старшего касаются чужих, с долей ропота, что теряется в накатившем влечении. Горячее дыхание чувствуется на нежной коже щеки, и голова идет кругом окончательно, когда Чон силой прижимает репетитора к себе, отпустив левую руку и следом накрыв ладонью шею Пака. Притягивает с такой неумолимой силой, что все принципы и установки идут к чертям собачьим. Внизу живота ощутимо тянет, разгоняя импульс в мурашки, пробегающие по всему позвоночнику. Поцелуи Чонгука влажные, несколько рваные, и хён улавливает, как сбивается дыхание партнера, становясь тяжелым и надрывно частым. Брюнет аккуратно касается кончиком языка пухлых губ, будто прося разрешения, и, когда пианист приоткрывает рот чуть шире, проникает глубже, медленно скользя по языку учителя своим. Под ребрами нещадно скребет, стирает кости в порошок, и не жаждать большего не получается. Хочется ближе, больше; хочется утонуть в чужом тепле так сильно, что земля вот-вот выбьется из-под ног. И огромный роскошный зал озаряют переливы красно-фиолетового неона, пока Чимин жмется теснее к знакомому. Блондин не помнит, когда именно оборвался сон, но теперь видит перед собой только темноту, с трудом переворачиваясь с бока на спину, когда навязчивый звон будильника медленно вырывает юношу из наслаждения. Открыть глаза – ни за что на свете. Иначе момент точно ускользнет, как песок сквозь пальцы, и миг фантазии окончательно сменится реальностью. Чимин, тяжело вздыхая, выключает надоевший рингтон, тут же откинув проклятый смартфон в сторону, и не может найти в себе силы встать с кровати еще добрых двадцать минут. Чонгук проник в разум старшего в ночь на пятницу, утянув с собой в прекрасный медленный танец и совсем позабыв о том, что лучше всегда соблюдать дистанцию. И, будь все это лишь иллюзией, что выстроил мозг, вероятно, подобного никто из парней бы не допустил. Потому что сближаться – идея опасная и неправильная.