не поймут

— Они называют эти плоды «клубникой». Они вкусные. Ягоды в бледных ладонях походя на кровь. Красиво. Даже, если пятна алого сока на кончиках чужих пальцев напоминают о том, о чём напоминать не должны. Пряная и густая кровь на пепельной коже — знакомо, увы. Карна улыбается лукавой улыбкой. Не понимает промедления, однако, смиренно протягивает свой кровоточащий дар. Усмехается беззвучно. Дурьодхана, конечно же, принимает подношение с родных рук. Склоняется ближе, всматривается внимательнее. Медлит. Потому, что вновь задумывается ненароком о былом: о ранах, о срезах, о кро́ви. …и всё-таки, спустя тягучее мгновение, обхватывает губами ягоду, коей Карна хочет его накормить. Васушена приглушённо смеется, когда жадные губы его раджи вовсе не случайно касаются ещё и его пальцев. «Клубника» отдает приторной сладостью на языке, растекаясь водянистым сахаром. Неплохое угощение, но малое. — Неплохо… Даже есть — можно, — отвечая с притворно недовольной ухмылкой, Дурьодхана закатывает глаза, как и полагается правителю, что впервые пробует новые яства. — Но я всё же предпочитаю манго — вот что есть пища царей. А это — услада для остальных, кто не царь. — Воистину, твои капризы — вечны, — с приглушённым нахальством отвечает Радхея, посмеиваясь при том столь ласково, будто бы сейчас вовсе не дерзил своему повелителю, а лишь изрёк очередное восхваление. Ничего нового. Дурьодхана прощает своему Карне подобную наглость. Ведь кому ещё прощать наглости, если не человеку, которого любишь более собственного трона? Однако, весьма красноречиво хмыкнуть, чуть отвратив свое прекрасное лицо от невежественного суты — будет тому достойным наказанием. Васушена только придвигается ближе за широким «халдейским» столом, обманчиво смиренно протягивая еще одну ягоду, какую его ловкие бледные руки достают из стекла вазы. Для них нет ничего дурного, в том, чтобы делить вместе трапезу. Ведь вместе они делили жизнь. Кормить друг друга — как часть их общего удовольствия: это приятно сердцу, а ещё более приятно взору. Видеть, как иных отвращало, что сута смел прикасаться к пище кшатрия лунной династии — развлечение, которым они упивались. Они оба никогда не верили в то́, что пища может запретной для разных людей. Еда для них была и есть просто едой. …и все же есть что-то приторно-недозволительное в том, чтобы принимать пищу с рук дэва. Должно же быть иначе: смертные подносят цветы и изысканную сладость к стопам возлюбленного божества; смертные жертвуют всем, что имеют, ради улыбки солнца. Кормят — богов, а не боги. Но в их жизни — жизни, которая презирала любые дхармы — нет места долгу или почтению. Их извращённая судьба, их дерзкий выбор, их проигранная игра за свою честь, их гордость без сожалений — дозволяют любые «низости». Тем, кто предал забвению асуров и дэвов, есть ли смысл поступать «как надо»? Боги, люди, живые — для них это пустой звук, лишённый «порядка» и «правил». У них нет запретов ни в жизни, ни в пище. И Карне, и Дурьодхане даже сейчас по душе, чтобы всё было, как оно всегда было. Наследнику всегда приятно принимать угощение с прекрасных рук, одаривая подающего тысячью ответных даров. Искусному воину, даже если он сын дэвы, намного ценнее самому завоевывать то́, чего он желает, точнее того, кого желает; если цена улыбки его раджи — подношение пищи, то Васушена согласиться без раздумий. Дурьодхана знает, что Карна любит кормить его плодами диких фруктов. Карна знает, что для его раджи нет ничего лучше и ярче, чем тот миг, когда Радхея подносит к алчным губам спелую ягоду. — Вкусно же, — Карна неторопливо опускает глаза, всматриваясь в кровавые следы капель на своём же запястье. Сок немилосерден — растекается по бледным кистям его рук. Дурьодхана дольше, чем стоило бы, следит ненастным взором за тем, как по пальцам Карны расходятся багряные следы. Они вместе взирают на эту лживую и сладкую кровь, которая украшает. Дурьодхана смотрит — и болезненно наслаждается алым на белом; Карна смотрит — и мучительно наслаждается тем, чем наслаждается его царь. Васушена играючи усмехается, пресыщенно гордо. Так гордо усмехаются лишь те, кто знает о своей власти над чьим-то сердцем. Он протягивает ещё один плод. Ещё одна ягода — значит ещё один повод прикоснуться в подобие поцелуя к пальцам Карны. Дурьодхана шанс не упускает. — С твоих рук — всё вкусно, — немногим усмиряя спесь в голосе, тянет утомлённо Дурьодхана. Нет сил спорить, даже ради игры, с тем, кто настолько уверен в своей правоте. Да, и не, то, чтобы Карна не прав… Ягоды приятны по-своему. Но куда приятнее — снова есть с чужих рук Тишина разливается неспешно, подобно лучам рассвета. Оба смолкают — от слов устаешь. Словами они лишь надменно и льстиво украшают свои беседы. Слышать голоса друг друга — особое наслаждение, но оно — не необходимость. Скорее каприз, прихоть. Тем, кто любят — ни к чему долгие, возвышенные речи. Зорко одно только сердце, и оно же одно умеет по-настоящему говорить. Их беседам не нужны слова языка людей или дэвов. Их беседам хватает их самих: жест, усмешка, наклон головы, прикосновение к ладоням, короткий вдох, долгий взгляд. И всё-таки, Васушена добавляет спустя минуту, как будто бы даже несмело, в очередной раз опуская руки в ворох красных ягод: — Хорошо, что ныне не осуждают, не мешают. Теперь общая пища, общая посуда, общая трапеза для нас с тобой — не грех. Тут есть вместе — не грех. Радхея пожимает задумчиво плечами и голос его становится чуть тише, и чуть бледнее. Дурьодхана любит голос Карны и таким, но всё же слышать все эти «грех», «адхарма», «не позволено» из прекрасных уст Сурьяпутра — всегда портило настроение. И аппетит. — Какая разница кто и когда называл желания наших сердец грехом? — с надменным шёпотом, с неизменным вызовом сурам и асурам, усмехается липко Дурьодхана, перехватывая чужую руку в свою. Сжимая цепко кисть, не боясь причинить боль. Притягивая Васушену ближе. — Мне безразлично всё, что было и будет. Мы вправе делать, что захотим. Радхея кивает не сразу, будто бы смея решать — согласен он или нет. Хотя, очевидно, что человек, бросавший вызовы самим богам и попирающий Махамахиму — вряд ли может мыслить иначе. Радхея просто любит спорить со всем, что ему говорят. — Давай сюда свою «клубнику», не надоедай, — решаясь прервать мгновение какой-то бесцельно возникнувшей печали, Дурьодхана выпускает чужое запястье, прикрывая блаженно глаза в знаке утомления. — Если взялся подносить своему повелителю угощение — делай это за весёлой беседой. В этом месте и так ужасно скучно! Все тут, словно бы неживые! Меня раздражает чужая грусть! Смех Карны походит на солнца лучи. Лёгкие, тёплые, суховатые, но столь яркие. — Конечно, мой капризный повелитель.