не поймут

У Дурьодханы сильные плечи — не страшно за них цепляться дрогнувшими пальцами. Не сломаешь их даже со всей той силой, какая есть от отца; со всей той силой, какую сейчас не удержать в узде. Дурьодхану вообще — трудно сломать. Невозможно, точнее. Он слишком глупый, гордый, самоуверенный, азартный, жаркий, светлый и любящий дышать полной грудью, дабы ломаться, как ломаются древки копий. Или как ломаются порой дети дэвов. Карна сжимает ладони на чужой широкой спине, и, кажется, слышит, как хрустят собственные кости. Костяшки бледнее обычного — хотя он и так весь белый, теперь. Выгоревший. Кожа Дурьодханы — мягкая, хоть и закалённая в бою. Кожа Дурьодханы — бронзовая, как изысканные украшения дворцовых дэви. Кожа Дурьодханы — пахнет погребальными цветами. Кожа Дурьодханы — горячее собственной; а значит — жарче самого Сурьи. — Не такой прыткий, как раньше, да? — и насмешливый, рычащий голос палит куда-то в шею. В самый изгиб, по которому растекается влажная испарина. — Неужели снова вспомнил все свои обеты кротости и сдержанности, м? — и бархатный голос кусает жёстко и надменно, как не кусают порой чужие почти асурьи клыки. От шеи и куда-то выше — к скуле — Дурьодхана проводит горчащими губами с издёвкой. Касается еле-еле: так мало, так недосказано. Собственную худощавую спину рассекает мокрой дрожью. Истома рвёт кожу. Подгибаются пальцы на ногах. Но Карна не прикрывает глаз, хотя и хочется. С губ судорожно и покорно капает полушёпот-полупризнание в чём-то, во что снова никто не поверит. И что никто никогда не поймет. — Мой … — дыхание Карны сбивается на полуслове, и он только лишь приглушённо шепчет мучительное «мой»: столь небрежно, но столь долгожданно. Собственные губы дрожат беззвучно, и хочется… хочется просто стонать. Жаль, что нужно быть тихим. Раньше бы такого не приняли. Потому и нужно было не давать себе воли быть чрезмерно громким среди широкого ложа. А что же сейчас? — всё тоже самое. Времена меняются, взгляды людей меняются. Дхармы, пути, мечты, обеты, аскезы, семьи, поступки, решения — меняются. Но кое-что — всегда одно и тоже. Поэтому и нужно уметь смолчать. Делится сокровенным в голосе с чужаками, которые снова извратят истину, найдя тысячу причин, почему нельзя поступать именно так — нет желания. Неизменны людская спесь и низость. Зависть и неверье. Как и неизменно то́, что происходило с ними двумя когда-то каждую ночь. И происходит сейчас. И будет происходить всегда. «Почему же так?» — вопрошали и буду вопрошать, — «Почему вы — одно?» Потому, что не только Дурьодхана — человек с «пороками плоти», который желает и не знает отказа; потому, что Карна — тоже человек. Даже, если всего на половину. Человеку нужен другой человек. Который примет тебя любым. Пускай, если поначалу примет тебя, словно бы удачную ставку в азартной игре. Зато потом — чужие глаза в цвет предутреннего тумана над Гангой будут принадлежать лишь тебе. — Молчишь, Радхея? Конечно, Карна молчит. Карна знает какую бы издёвку кинуть в ответ — только вот не может. Не может, потому что не хочет, чтобы кто-то еще слышал его голос таким сейчас — слабым, послушным, полным наслаждения. Разомкнуть губы — значит не сдержать себя. А ещё, Васушена не может ответить потому, что… Чужие губы терзают. Они немилосердны. Они насмешливы. Тут и там по собственной шеи мимолётные поцелуи, словно бы прощания. Тягучая жаркая жажда ломит позвонки. Истязает крепче любых стрел. Губы Дурьодханы словно бы беспорядочно касаются Карны, но каждый поцелуй — самое верное средство, самый лучший из ядов: он знает, как заставить гореть и сгорать. Каждый короткий, но обжигающий поцелуй — именно туда, где больше всего хочешь почувствовать родное тепло. Прошла, кажется, вечность с того времени. С того времени, когда они последний раз были так долго и отчаянно вместе. Конечно, Карна молчит — ему слишком хорошо. Хорошо от мелочей, которые раньше игриво распаляли и казались привычными. А теперь пара чужих ласковых уловок — и ты уже готов умолять. Умолять о большем, разумеется. В прошлой жизни Карна усмехался легковерно, когда его раджа целовал его. Воспринимал должным каждое прикосновение к себе, каждый алчущий взор. А в этой он наконец понял, насколько же по-настоящему дороги ему были все их жаркие ночи. Насколько ценна оказалась та близость, которую теперь они вырвали, вымолили, выстрадали, у судьбы вновь. — «Радхея», — Карна повторяет мутно, сипло и пьяно те слова, что хочет ещё раз услышать из уст своего царя. Он не смел забыть своего первого имени, и потому — так скучал по нему. Никто не звал его Радхея — никто. Кроме Дурьодханы. Потому, что лишь для Дурьоханы Карна был «сыном Радхи» — ни больше, ни меньше. Сыном суты, сыном прислуги, сыном отрепья. И при этом всём — сыном благородства, сыном лука, сыном света. Тёплая улыбка превращала ничтожное «Радхея» в сладчайшую песню гордости: «мой Радхея». Карна был «Радхей» только с ним. С человеком, которого любил. — Радхея, лишь мой Радхея, — Дурьодхана палит в скулу. Эти слова — тоже поцелуй. Всё, что говорит раджа, все его мучительно-жаркие прикосновения — словно бы тысячи поцелуев; столь сладких, что стрелы Кама-дэва — сухой пепел в сравнении с ними. Васушена не думал, что настолько скучал по сплетению их пальцев и коротким, мазанным прикосновениям тут и там. Скучал отчаянно по тому, как выгибаешься ободом колеса в чужих умелых руках, как прижимая все ближе; настолько крепко — что трещат ребра. Их тела сплетались голодными змеями — но их сердцам всегда было этого так мало… Людям не позволено было желать друг друга столь сильно. За это оба и поплатились когда-то. Карна выдыхает медленно и почти стонет меж сжатых губ — дышать невыносимо. Дурьодахана лишь усмехается голодно на такие праведные попытки молчать. Он проводит своей крепко ладонью по бёдрам Васушены, скользит жарко и безжалостно. Не позволяя забыть о том, как сильно можно любить подобные ласки. Дурьодхана — соткан из обманчивых улыбок и многозначных усмешек. На ложе он, как и в жизни, играет с тобой, играет твоим слабостями. Не дает сделать и вздоха. Карна так неописуемо сильно любит подобные игры, где ставка, как и всегда, — он сам. Дурьодхана истязает ласково, упиваясь видом мук. Каждый раз, стоит ему оставить влажный укус где-то на бледной груди — Карне хочется повторять в любовном бреду чужое имя, и просить о том, чтобы эта пытка ни кончалась никогда. Среди горчащего сладостью желания, которое превращает нутро в пожар, среди истомы и несбыточных обещаний, звучит только одно: — Твой Радхея. Ответ честный и жадный, растекается по коже вместе с чужими укусами: — Мой Радхея. Их общий хриплый бред. Чей-то сдавленный шёпот. Чья-то запоздалая молитва.