не поймут

Касания Карны — еле ощутимы. Лёгкое тепло на собственной щеке, словно бы поцелуй лучей солнца, растекается по коже. Васушена умеет быть поразительно нежным, когда сам того хочет. Дурьодхана бессовестно ластиться к родным пальцам, что очерчивают ему скулу. Подается ближе, тянется к широкой ладони, прикрывает мечтательно веки. Слышит, как на чужих губах тает надменный смешок. Карна всегда был куда более сдержан в вопросах ласк. Он не любил показывать чужакам, что бывает между ними. А потому, всегда безмолвно удивлялся, почему его раджу так мало заботят взоры со стороны; что «кто-то может увидеть», «может, лучше остановится», «может, не стоит быть настолько пылкими». Хотя, странно, конечно, строить из себя праведника, если сам первый же начал: протянул руку, огладив лукаво, и опалив собой. Всегда с Радхеей так: он начинает несмело, с притворной скромностью аскета, а продолжать — тебе; а он ещё будет делать вид, будто бы вовсе не имел ничего «такого» в виду и вообще — все касания были «по-дружески». — И насколько прекрасно мое лицо сегодня? — приглушённо смеясь, Дурьодхана задаёт один из тех вопросов, что никогда не перестанет звучать между ними. Ловким движением, напомнившим полёт бархатной пчелы, он ловит чужую ладонь в свою, дабы не позволить Карне прервать их краткий миг наслаждения благопристойной стыдливостью. Однако, Васушена сегодня и не пытается быть привычно скромным. Он только лишь делает шаг навстречу, продолжая поглаживать щёку Дурьодханы. — Как и всегда, о раджа, твоя красота — подобна бессмертным цветам сварлоки. Если и вовсе не превосходит их, — Радхея смеется беззвучно. Одни только его губы, словно бы тончайшие лепестки жертвенных лотосов, растягиваются в мягкой улыбке. — Разве может быть иначе? — Ох, конечно, может, — Дурьодхана отвечает спешно и с мимолётной горечью. Наигранно неблагосклонно, будто бы поучает младшего брата. На самом деле подобный требовательный тон — лишь игра; театральные изыски, которые обязаны быть в жизни любого правителя. Подобный тон — развлечение. — Разве ты мало видел меня растрёпанного по утрам? — слова размеренно растекаются среди безмолвия, пока Дурьодхана притягивает свободной рукой ближе своего Карну. Объятий им никогда не бывало много, а только лишь мало. — Когда ты не дитя дэва, то красота тела и лица — даже если ты рожден неотразимым — тяжкий труд. Впрочем… бывало и хуже, чем по утрам. В тишине коридоров, где нет спесивых глаз и злокозненных языков, не так стыдно произносить правду вслух. Карна и так знает о своём царе чрезмерно много — при нём не стыдно говорить правду. Тем более.. Не все люди всегда красивы. Не все люди — дети божеств. — Ты бы видел, что было с моим великолепным лицом на восемнадцатый день — это было просто надругательство над самой красотой! Танцевать на моем лице — представь! — Дурьодхана хмыкает с нахальством не-проигравшего. С нахальством человека, которого подставили даже в его победе, обвинив во всех адхармах мира даже в тот миг, когда он просто оказался выносливее и сильнее. Но. Почему-то Радхея не разделяет капризного задора. Его ладонь становится молчаливой. Пальцы на собственной скуле кажутся теперь горькими. Дурьодхане от этого немного смешно — расцветает алым ядовитая ухмылка, тянущая губы. Васушена отказался от прошлых деяний, дабы наконец-то тянуться к свету чего-то нового. Дабы наконец-то делать то́, чего желает сам — без условностей клятв и вынужденной милости. Тогда почему же, каждый раз, упоминая последние дни Курукшетра, печаль отражается неумолимо в лазурном взоре его глаз? Это ведь Дурьодхана тот, кому следовало бы выть от боли, вспоминая дни с шестнадцатого до последнего. А вовсе не Карне. Не тому, кто умер без сожалений. Не тому, кто никого не похоронил. — Хорошо, что в этом безвкусном месте у призванных духов не остается шрамов прошлой жизни — потому, что тогда это была бы трагедия! Потерять мою красоту! Ты только подумай об этом, друг мой! — голос Дурьодханы звучит безукоризненно уверенно. Но чем больше говоришь и чем ярче собственный смех — тем больше затухает золотых искр. Карна не отнимает руки. Всё так же позволяет обнять себя, прижимать теснее. Но глаза его выдают. Столько в них того самого сожаления, от которого не скрыться и от которого не отказаться… Знает ли сам Радхея о том, как холоден и далёк его взор порой? Как много в его взгляде неуловимых смятений. Дурьодхана хотел бы их всех не видеть — но такова его судьба: уметь различать в небесном взоре сына солнца то, чего не дано найти и понять другим. — Ты был прекрасен даже тогда, — тягучие слова. Сладкие, даже приторные; когда сахарная сладость — начинает отдавать горьким хмелем. Дурьодхане хочется губами стереть с чужих губ это глупое, безутешное признание. Васушена все-таки мучительно отстраняет свою ладонь: медленно, оставляя мазаные тёплые следы подушечками пальцев по всей щеке своего раджи. Дурьодхана ластиться к каждому ничтожному прощальному касанию. Хотя, теперь у них вновь есть сколько угодно времени быть вместе – неизменно боишься, что любое объятие и любое сплетение ваших пальцев может стать последним. Дурьодхана гонит от себя ненужные мысли о невозможном теперь расставании, пока Карна привычно закидывает руки ему на шею, чуть привставая на носках, сближая их губы. Так ведь удобнее прошептать беззвучно, чтобы услышал лишь тот, кто должен слышать. — Даже, если бы остались шрамы, — ты был бы прекрасен. Самый красивый среди дэвов и асуров. Мой герой. Радхея согревает собой. Отбрасывает покровы стыда, словно бы мигом ранее не был сдержан. Оплетает преданно руками, доверчиво кладёт голову на плечо, путается в волосах Дурьодханы любящими пальцами. Невозможно не верить Карне. Он сын Сурьи, сын правды, сын чести, сын клятвы. Он — не лжёт. Тем более, своему господину. …но Дурьодхана, даже обласканный светом возлюбленного солнца, какое сейчас он держит в своих объятиях, подло не верует. Он уродлив внутри — и если был бы еще уродлив снаружи, то такого бы не перенёс. Прекрасного было бы мало.