не поймут

— Ты ничего не найдешь там, мой друг. Карна выдыхает эти слова с доброй насмешкой — собственный голос согревает губы. А смуглые ладони на своей шеи согревают бледную кожу. Пальцы Дурьодханы оглаживают от загривка и к кадыку. Медленно, словно бы случайно, как будто бы невзначай. Неспешные прикосновения самыми кончиками: не распаляющие страсть, но кротко греющие старые кости. Васушена прикрывает блаженно глаза, путаясь в томительной пытке чужих касаний — всё же трудно смиренно сидеть, когда хочется обнять в ответ. Но нельзя. Сейчас его раджа должен продолжить искать то, чего он более никогда не найдет. — И без тебя знаю, — Дурьодхана ядовито хмыкает, цокая недовольно языком. В его речах — привычный колкий каприз того, кто всегда готов защищать себя от чужого злословия; но в его руках — только нежность. Так хочется откинуться на чужую грудь, утонуть в сильных руках, уложить растрёпанный затылок на крепкое плечо, уснуть безмятежным дневным сном. Но пока нельзя. Ищущий — да не найдёт. Когда руки Дурьодханы прикасаются к груди Карны, оглаживая багрянец камней, то смолкают оба. Молчание их — густое и сладкое, как свежее молоко. Молчание их — приятно растирать языком по нёбу, вспоминая вкус юношеских лет; приятно пить вновь и вновь, зная, что речь людей — малость, которая им не нужна. Васушена изгибает неторопливо шею, позволяя провести широкой смуглой ладонью от самых серёг до острого плеча. Нега разливается мёдом по коже, когда прикосновений становится больше. Карна улыбается счастливо, хотя для него вовсе не тайна, насколько горьки́ в подобные мгновения глаза его раджи: бархатный лиловый туман чужого взора становится терпким, словно бы дым от потухшей свечи. Но что поделать, если Радхея слишком любит, когда его так алчно гладят? Почти неощутимо, мазано, трепетно, но всё ещё до мучительного ласково. «Мой Радхея» — и ведь и правда только его. Трудно сдержать довольство. Когда Дурьодхана склоняется ближе, и его дыхание растекается жаром по собственным позвонкам, Карне лишь делает глубокий вдох — и забывает сделать выдох. Тянет ответить, но ответить молча. Благо, Васушена умеет так отвечать, а Дурьодхана умеет так услышать. Закусив неосторожно губу, Радхея подается навстречу каждому лёгкому прикосновению, не дыша — «Там нет шрамов». Тогда Дурьодхана позволяет себе чуть больше настойчивой жажды: он склоняет лицо к затылку Карны, почти припадая губами, в подобие поцелуя, к волосам, он кладет ладони Карне на ребра, пересчитывая каждое — «А были когда-то тысачи». «Сейчас моя кожа — чиста» — извиваясь подобно бледной змее в руках хозяина, Васушена всё-таки даёт себе сделать размеренный выдох. Шипящий и горячий, палящий горло. Прикосновения Дурьодханы от рёбер к груди — одна только прелая нежность, а вовсе не голод тел, но... единственная искра легко превращается в костёр. Молчание среди молчания длится недолго — они застывают на пару мгновений, будто бы перепутанные лепестки, тонущие в янтарном жертвенном масле: Дурьодхана, что обнимает трепетно Карну со спины; Карна, что недвижим и покорен чужой воле, объят сладким теплом. «Для меня всегда будут шрамы, мириада шрамов, даже, если их нет» — эти слова звучат глухо. Эти слова звучат вязким и долгим поцелуем, что Дурьодханв оставляет на шее своего Радхеи. Поцелуем, невыносимопряным, почти болезненным в своем великолепие. Васушена улыбается снова — не к месту, не к подобной безмолвной беседе. Но трудно держать себя в узде, когда беспокойство любимого — так бесцельно. И так легко поправимо. — Так сотри эти «шрамы» своими губами, мой господин, — Карна нарочито говорит вслух, и голос его — нахальный. Поводя плечом, Васушена опускает свой взор к чужому телу, к чужим коленям. Он не видит отметин на чужой коже; не знает, где были сломаны и истерзаны кости; не ощущает стойкий аромат бурой крови. Он просто чувствует, куда положить свою ладонь поверх смуглых бёдер, и где ощутить жар отгоревшей боли. — А я избавлю тебя от твоих, — добавляет с лукавой мягкостью Карна, зная, что только один он способен на подобное. Лишь сын Сурьи один есть и лук, и копье, и броня, и излечение своего царя. Один только сын Сурьи — амрита, что прольётся по чужой бронзовой коже, избавив её от любых отметин, видимых и незримых. Дурьодхана смеется с печалью, которую вскоре развеет тепло их тел.